Шанталь МУФФ: Приемлемая стратегия для левых сегодня — радикальный реформизм

В одном из писем к Мерабу МАМАРДАШВИЛИ, Луи АЛЬТЮССЕР упоминает слова, которыми советский философ неформально охарактеризовал свое решение остаться в СССР: «Я остаюсь, поскольку именно здесь можно видеть обнаженную суть вещей». Удивительно, но подобная настройка на «достоверность чувств» вызывает у французского философа куда больший энтузиазм, нежели во многом сходные представления Маркса-романтика (с его «антропологическим идеалом» коммунизма как реабилитации человеческой чувственности), которые Альтюссер, как известно, предпочёл «вынести за скобки» Марксового наследия.

В каком-то смысле артикулируемый ниже известным бельгийским политическим философом Шанталь МУФФ призыв «остаться в ЕС», несмотря на присущую ему сегодня пост-демократическую реакционность, имплицитно повторяет жест, совершенный некогда Мамардашвили. Ведь, как полагает она, именно та нетерпимость, которую проявляет нынешняя неолиберальная «инкарнация» Европы к любого рода «трансформизму» (недавние горячие дискуссии относительно греческого «долгового кризиса» — тому яркий пример), и является тем сообщением о принципиально не нейтральном статусе европейского проекта, что даёт надежду на его возможное политическое реанимирование.

В итоге, Шанталь, начав с «благотворного шока» Brexita’а, говорит потом в интервью французскому изданию Mediapart о судьбе европейского проекта, об испанских выборах, возможности левого популизма и обращению к действительно «радикальной социал-демократии».  Русский перевод вышел на интернет-платформе «Сигма».

mouffespain-6bd7b93f4708e1ff0d940d3fcd7b3c99

Фото: versobooks.com

______

— Как бы вы подытожили это голосование?

— Я надеюсь, что это станет благотворным шоком для Европы, поскольку так продолжаться больше не может. Сама, при возможности, я скорее проголосовала бы за то, чтобы остаться. Потому как причисляю себя к так называемым «левым европеистам», которые, не являясь поборниками суверенитета, выдвигают противоположное требование — демократического переустройства Европы. Но для меня подобный исход голосования был ожидаем, учитывая ту наэлектризованность, что витала в воздухе на протяжении всей кампании и исходила от ярых сторонников Brexit. И я убеждена — эмоции играют решающую роль в политике.

Невозможность собственной идентификации с существующим, неолиберальным ЕС во многом объясняет то, почему такие люди, как Корбин, оказались неспособны по-настоящему выступить в его поддержку. Он попал в затруднительное положение: ведь он, как и Кэмерон, принял сторону тех, кто предпочел остаться, сделав это, однако, по совершенно противоположным причинам. Его призывом был призыв к социальной Европе, в то время как ориентиром для Кэмерона — ещё большая её неолиберализация. Но я далека от сожалений на этот счёт.

Если бы демонтаж ЕС был совершён сегодня, то больше всего от этого выиграли бы именно право-популистские силы.

Во-первых, если этим голосованием удастся переломить Сити и неолиберальные силы — в таком случае оно лишь приятно нас удивит. Во-вторых, перед Европой, так или иначе, стоял бы «британский вопрос», даже в случае поражения Brexit, в виду тех значительных уступок, которых добился Кэмерон, с целью удержания Британии в ЕС, что стали бы неразрешимой проблемой для всего европейского будущего. Не меньший интерес вызывает дальнейшая судьба Шотландии. Возможно, это начало конца для Великобритании.

— Как вы думаете, почему именно крайне правым удалось, в ходе предшествовавшей референдуму кампании, монополизировать критику неолиберальной Европы?

Признаться, я была поражена столь незначительным интересом к Европе со стороны лейбористской партии. Даже среди сторонников левых, у наибольших еврофилов, зачастую проскакивало: «Возможно, это и к лучшему, что мы покидаем Европу, теперь уж, без наших возражений, она спокойно последует своему курсу». Включая радио, я каждый раз содрогалась от разжигаемого там дискурса ненависти и ксенофобии.

Эта кампания вскрыла худшее из того, что есть в англичанах. Вот откуда у меня те опасения, что хоть по моим ощущениям Европа и находится на пороге благотворного для нее самой кризиса, сам он может послужить тем центробежным моментом, который, подтолкнув другие страны к выходу из ЕС, выпустит наружу наихудшие из страстей. Если бы демонтаж ЕС был совершен сегодня, то больше всего от этого выиграли бы именно право-популистские силы. Поэтому я все еще не оставляю надежд относительно возможности европейского левого популизма, осуществляемого в ряде стран, в числе которых та же Испания.

— Вы по-прежнему считаете, что осуществление альтернативной политики возможно лишь путем взаимодействия с существующими европейскими институтами?

Нет, по крайней мере, не в их нынешнем виде. Но я думаю, будь у нас прогрессивные правительства в Испании, Франции, Италии и Португалии — это бы позволило пересмотреть имеющиеся властные отношения и то, как эти институты функционируют. В Испании социалисты и «Народная партия» использовали «призрак» Греции, чтобы лишить «Подемос» голосов. Но удержать людей вокруг этого устрашающего сравнения не вышло: всё-таки Испания более крупная страна, нежели Греция, которая к тому же была куда большим должником.

Я не считаю, что в случае противостояния, начать которое в рамках самого ЕС могли бы прогрессивные правительства в Испании или же во Франции, оно-де неминуемо привело бы нас к греческому сценарию, где Ципрасу позволили лишь склонить голову перед удавкой на собственной шее. Вполне вероятно и то, что правительствам по всей Европе, сплочённым левым популизмом, удалось бы опрокинуть баланс сил и добиться существенного переустройства европейского проекта. Хоть это и неочевидный выбор, но он вызывает у меня куда большее доверие, нежели просто выход из ЕС, который не в состоянии предоставить сколь-угодно действенный инструментарий для правительств, в одностороннем порядке прибегающих к подобной процедуре.

Речь не идёт о социалистической революции. Я полагаю, что приемлемой стратегией для левых сегодня был бы радикальный реформизм, осуществляемый путем «позиционной войны» (Грамши), продвигающей реформы вперед настолько, насколько это возможно. Что, вне всякого сомнения, подразумевает фигуру разрыва, но более последовательного, учитывающего непредсказуемость и то обстоятельство, что всё будет упираться в международную привязку. Мне кажется, именно это предлагает Иглесиас своим проектом «четвёртой социал-демократии»*, вовсе не означающим «выплескивание» социал-демократического проекта вместе с «грязной водой», а напротив — призывающим обратиться к действительно радикальной социал-демократии.

* Надо сказать, что хронологию исторического становления социал-демократии Иглесиас, по его собственному признанию, заимствует у Августина БАСАВЕ БЕНИТЕСА — мексиканского политика и президента «Партии демократической революции». Ему же он обязан названием собственного политического проекта, которое повторяет авантитул одноименной книжки последнего (La cuarta socialdemocracia — «Четвертая социал-демократия», 2015). В ней Басаве и рассматривает три этапа развития социал-демократии: 1) социал-демократия берштейнианского толка; 2) социал-демократический поворот в развитых странах, последовавший за окончанием Второй мировой войны, в целом связанный с кейнсианской доктриной экономической политики государства всеобщего благосостояния; 3) «третий путь» как третья социал-демократия. Политическим горизонтом «четвёртой социал-демократии» Иглесиас считает «демократический контроль над экономикой».

Перевод на русский — metafrogurt

Источник — «Сигма»

_______

Читать ещё:

Шанталь МУФФ. «Идея коммунизма» должна быть проблематизирована


Add Your Comment

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*


− один = 0

Мы в facebook

Мы Вконтакте

Мы в facebook

Мы Вконтакте

Шанталь МУФФ: Приемлемая стратегия для левых сегодня — радикальный реформизм

file1_cr 11/07/2016

В одном из писем к Мерабу МАМАРДАШВИЛИ, Луи АЛЬТЮССЕР упоминает слова, которыми советский философ неформально охарактеризовал свое решение остаться в СССР: «Я остаюсь, поскольку именно здесь можно видеть обнаженную суть вещей». Удивительно, но подобная настройка на «достоверность чувств» вызывает у французского философа куда больший энтузиазм, нежели во многом сходные представления Маркса-романтика (с его «антропологическим идеалом» коммунизма как реабилитации человеческой чувственности), которые Альтюссер, как известно, предпочёл «вынести за скобки» Марксового наследия.

В каком-то смысле артикулируемый ниже известным бельгийским политическим философом Шанталь МУФФ призыв «остаться в ЕС», несмотря на присущую ему сегодня пост-демократическую реакционность, имплицитно повторяет жест, совершенный некогда Мамардашвили. Ведь, как полагает она, именно та нетерпимость, которую проявляет нынешняя неолиберальная «инкарнация» Европы к любого рода «трансформизму» (недавние горячие дискуссии относительно греческого «долгового кризиса» — тому яркий пример), и является тем сообщением о принципиально не нейтральном статусе европейского проекта, что даёт надежду на его возможное политическое реанимирование.

В итоге, Шанталь, начав с «благотворного шока» Brexita’а, говорит потом в интервью французскому изданию Mediapart о судьбе европейского проекта, об испанских выборах, возможности левого популизма и обращению к действительно «радикальной социал-демократии».  Русский перевод вышел на интернет-платформе «Сигма».

mouffespain-6bd7b93f4708e1ff0d940d3fcd7b3c99

Фото: versobooks.com

______

— Как бы вы подытожили это голосование?

— Я надеюсь, что это станет благотворным шоком для Европы, поскольку так продолжаться больше не может. Сама, при возможности, я скорее проголосовала бы за то, чтобы остаться. Потому как причисляю себя к так называемым «левым европеистам», которые, не являясь поборниками суверенитета, выдвигают противоположное требование — демократического переустройства Европы. Но для меня подобный исход голосования был ожидаем, учитывая ту наэлектризованность, что витала в воздухе на протяжении всей кампании и исходила от ярых сторонников Brexit. И я убеждена — эмоции играют решающую роль в политике.

Невозможность собственной идентификации с существующим, неолиберальным ЕС во многом объясняет то, почему такие люди, как Корбин, оказались неспособны по-настоящему выступить в его поддержку. Он попал в затруднительное положение: ведь он, как и Кэмерон, принял сторону тех, кто предпочел остаться, сделав это, однако, по совершенно противоположным причинам. Его призывом был призыв к социальной Европе, в то время как ориентиром для Кэмерона — ещё большая её неолиберализация. Но я далека от сожалений на этот счёт.

Если бы демонтаж ЕС был совершён сегодня, то больше всего от этого выиграли бы именно право-популистские силы.

Во-первых, если этим голосованием удастся переломить Сити и неолиберальные силы — в таком случае оно лишь приятно нас удивит. Во-вторых, перед Европой, так или иначе, стоял бы «британский вопрос», даже в случае поражения Brexit, в виду тех значительных уступок, которых добился Кэмерон, с целью удержания Британии в ЕС, что стали бы неразрешимой проблемой для всего европейского будущего. Не меньший интерес вызывает дальнейшая судьба Шотландии. Возможно, это начало конца для Великобритании.

— Как вы думаете, почему именно крайне правым удалось, в ходе предшествовавшей референдуму кампании, монополизировать критику неолиберальной Европы?

Признаться, я была поражена столь незначительным интересом к Европе со стороны лейбористской партии. Даже среди сторонников левых, у наибольших еврофилов, зачастую проскакивало: «Возможно, это и к лучшему, что мы покидаем Европу, теперь уж, без наших возражений, она спокойно последует своему курсу». Включая радио, я каждый раз содрогалась от разжигаемого там дискурса ненависти и ксенофобии.

Эта кампания вскрыла худшее из того, что есть в англичанах. Вот откуда у меня те опасения, что хоть по моим ощущениям Европа и находится на пороге благотворного для нее самой кризиса, сам он может послужить тем центробежным моментом, который, подтолкнув другие страны к выходу из ЕС, выпустит наружу наихудшие из страстей. Если бы демонтаж ЕС был совершен сегодня, то больше всего от этого выиграли бы именно право-популистские силы. Поэтому я все еще не оставляю надежд относительно возможности европейского левого популизма, осуществляемого в ряде стран, в числе которых та же Испания.

— Вы по-прежнему считаете, что осуществление альтернативной политики возможно лишь путем взаимодействия с существующими европейскими институтами?

Нет, по крайней мере, не в их нынешнем виде. Но я думаю, будь у нас прогрессивные правительства в Испании, Франции, Италии и Португалии — это бы позволило пересмотреть имеющиеся властные отношения и то, как эти институты функционируют. В Испании социалисты и «Народная партия» использовали «призрак» Греции, чтобы лишить «Подемос» голосов. Но удержать людей вокруг этого устрашающего сравнения не вышло: всё-таки Испания более крупная страна, нежели Греция, которая к тому же была куда большим должником.

Я не считаю, что в случае противостояния, начать которое в рамках самого ЕС могли бы прогрессивные правительства в Испании или же во Франции, оно-де неминуемо привело бы нас к греческому сценарию, где Ципрасу позволили лишь склонить голову перед удавкой на собственной шее. Вполне вероятно и то, что правительствам по всей Европе, сплочённым левым популизмом, удалось бы опрокинуть баланс сил и добиться существенного переустройства европейского проекта. Хоть это и неочевидный выбор, но он вызывает у меня куда большее доверие, нежели просто выход из ЕС, который не в состоянии предоставить сколь-угодно действенный инструментарий для правительств, в одностороннем порядке прибегающих к подобной процедуре.

Речь не идёт о социалистической революции. Я полагаю, что приемлемой стратегией для левых сегодня был бы радикальный реформизм, осуществляемый путем «позиционной войны» (Грамши), продвигающей реформы вперед настолько, насколько это возможно. Что, вне всякого сомнения, подразумевает фигуру разрыва, но более последовательного, учитывающего непредсказуемость и то обстоятельство, что всё будет упираться в международную привязку. Мне кажется, именно это предлагает Иглесиас своим проектом «четвёртой социал-демократии»*, вовсе не означающим «выплескивание» социал-демократического проекта вместе с «грязной водой», а напротив — призывающим обратиться к действительно радикальной социал-демократии.

* Надо сказать, что хронологию исторического становления социал-демократии Иглесиас, по его собственному признанию, заимствует у Августина БАСАВЕ БЕНИТЕСА — мексиканского политика и президента «Партии демократической революции». Ему же он обязан названием собственного политического проекта, которое повторяет авантитул одноименной книжки последнего (La cuarta socialdemocracia — «Четвертая социал-демократия», 2015). В ней Басаве и рассматривает три этапа развития социал-демократии: 1) социал-демократия берштейнианского толка; 2) социал-демократический поворот в развитых странах, последовавший за окончанием Второй мировой войны, в целом связанный с кейнсианской доктриной экономической политики государства всеобщего благосостояния; 3) «третий путь» как третья социал-демократия. Политическим горизонтом «четвёртой социал-демократии» Иглесиас считает «демократический контроль над экономикой».

Перевод на русский — metafrogurt

Источник — «Сигма»

_______

Читать ещё:

Шанталь МУФФ. «Идея коммунизма» должна быть проблематизирована

By
@
backtotop