К. КАСТОРИАДИС. Чего не могут политические партии [интервью]

Cornelius-Castoriadis-by-Pablo-SeccaКорнелиус КАСТОРИАДИС (1922-1997) — французский социолог, психоаналитик, философ и социальный активист, со-редактор легендарного революционного журнала «Социализм или варварство» (1948-1967) и один из основателей группы с одноименным названием.

На первых порах Касториадис, который начинал в троцкистской Международной коммунистической партии (французская секция IV Интернационала), критиковал сталинский режим в СССР, утверждая, что установившийся там общественный строй — отнюдь не социализм, а «борократический капитализм». Со временем, порвав не только с троцкизмом, но и ортодоксальным марксизмом и перейдя на позиции критического переосмысления марксизма, Касториадису стало всё труднее определять свою цель как «социализм». Поэтому он начинает развивать концепцию «автономии» — сначала под этим подразумевая рабочее самоуправление, реализацию прямой радикальной демократии как эффективного участия людей в управлении обществом, — которая с течением времени стала противопоставляться им не только правящему классу капиталистов, отчуждению и различным капиталистическим фетишам, но и традиционным институтам общества и усвоенным психическим структурам.

В интервью Жоэля РОМАНА о «политическом эксперименте», взятом 20 апреля 1979 г. и опубликованном в июне 1979 г. в №35 Critique socialiste (тогдашний теоретический орган французской Объединённой социалистической партии (PSU)), он неоднократно обращается к этому своему концепту, равно как снова проговаривает свои основные позиции, связанные с функционированием французских политических организаций 1970-х гг. Почему-то представляется, что в наших современных условиях, это интервью может иметь не только историческое, но и теоретико-политическое значение.

_______

Корнелиус КАСТОРИАДИС 

ЧЕГО НЕ МОГУТ ПОЛИТИЧЕСКИЕ ПАРТИИ

Касториадис, К. Дрейфующее общество. Беседы и дискуссии (1974-1997). — М: Гнозис/Логос, 2012. — С. 151-159.

— Как вы думаете, какая реальность стоит за термином «социальный эксперимент»? Как по-вашему, подходит ли он для характеристики новых общественных движений?

— Этот термин кажется мне двусмысленным, и даже лишённым невинности. Похоже, он представляет новым нечто такое, даже игнорировалась официальными «левыми» организациями. В нашем культурном пространстве – и это становится прозрачным и массовым, по меньшей мере, с конца XVIII в. – имела место череда попыток и действий, направленных на конкретное изменение условий жизни людей, включая, само собой разумеется, условия труда. Это началось с возникновением рабочего движения: последнее никогда не было и не могло быть только движением, просто оспаривающим установленный строй; одновременно оно было движением самоорганизации или, если воспользоваться любезным мне термином, самоустановления – позитивного самоустановления, разумеется.

Это выражается в том, что следовало бы назвать формами социального творения, а не «экспериментирования». Например, это выражается в формировании первых профсоюзов, касс взаимопомощи, кооперативов и так далее, словом, через совокупность разных видов самоорганизации рабочего класса, благодаря которым он сложился как класс в полном смысле этого слова. Ибо чтобы существовал рабочий класс, недостаточно капиталистических машин: эти машины вызывают к жизни категорию людей, являющихся пассивными объектами эксплуатации, некий «класс в себе». Рабочий же класс становится классом «для себя», складывается как класс исторический в той мере, в какой он самоорганизуется, творит – и создает себя. Это движение самоустановления рабочего класса, наполняющее XIX век в тогдашних развитых странах, впоследствии прикрывается бюрократизацией рабочих организаций. И все-таки оно не остановилось.

Затем возникло женское движение. В этом случае тоже – разве не странно говорить о «социальном экспериментировании»? На протяжении почти столетия благодаря ежедневной, анонимной и в значительной степени скрытой деятельности женщины мало по малу изменили свое положение – а тем самым и положение мужчин – разрушили тысячелетние табу, потрясли установки и нравы так, что это возымело не поддающиеся расчёту и, наверное, ещё до конца не предвиденные последствия. И произошло это не благодаря «политическим» или другим специальным организациям. Движение за освобождение женщин* и прочее – явления последних десяти-пятнадцати лет. Переменами мы обязаны огромному числу женщин, изменивших установки и более или менее навязавших это изменение мужчинам.

* Движение за освобождение женщин (Mouvement de Libération des Femmes, MLF) – возникло в 1970 г., делится на три крыла: марксистское, феминистское (радикальное и умеренное) и психо-аналитическое. – Прим. пер.

Стало быть, перемены произошли благодаря женщинам, которые в самом деле нечто создали: изменили установленный порядок отношений между полами. Какой смысл называть это «экспериментированием»?

Точно так же дела обстоят на протяжении двадцати пяти с лишним последних лет с движением молодёжи. А в более недавнее время – с другими движениями, которые уже невозможно определять, исходя из какой-нибудь социальной «категории» (вроде «рабочего класса», «женщин» или «молодёжи»). Живущие в некоей местности или объединённые общими интересами и тревогами люди сплачиваются и пытаются делать нечто своими силами. Зачем называть это «социальным экспериментированием»? Чтобы скрыть политическую и идейную пустоту современного «левого движения»? В этом случае люди действуют не ради «экспериментирования», а чтобы что-то сделать, что-то создать.

Называется ли это «экспериментированием» потому, что не помещается в рамках идеологий и программ официальных политических организаций? Это, в частности, верно для женских и молодёжных организаций, которые тайно подавлялись, презирались и не принимались в расчёт официальными организациями до тех пор, пока последние не захотели приспособить их под себя.

Почему люди занимаются такой деятельностью? Потому что они поняли, что ни государственные учреждения, ни партии не отвечают их стремлениям и потребностям; что эти организации неспособны им соответствовать (иначе люди попытались бы воспользоваться ими для своей деятельности). Например, если сформировались экологические организации, то произошло это не только потому, что существующие партии не занимались соответствующей проблемой, но также и потому, что люди осознают, что если партии и говорят об экологии, то исключительно на демагогических основаниях, и что с этими партиями дело никогда не будет обстоять иначе.

В то же время, люди более или менее отчётливо уразумели, что абсурдно подчинять всякую деятельность «Революции» или «взятию власти», после каковых свершений все проблемы будут якобы решены: это колоссальная мистификация, гарантирующая, что после «Революции» не будет решено как раз ничего. Движения, стремящиеся к самоорганизации и частичному самоуправлению предприятий, являют собой, с одной стороны, выражения конфликта, раздирающего современное общество, выражение борьбы людей против устоявшегося порядка, а с другой – подготавливают нечто иное: пусть в эмбриональной форме в них выражается и воплощается воля людей взять судьбу в свои руки и под собственный контроль.

— Не следует ли нам вслед за некоторыми авторами считать, что эти движения, скорее, приходят на смену разваливающимся институтам или же служат новому классовому компромиссу с крупной буржуазией, нежели приводят к политическому преобразованию общества?

— Говорить, что пока режим существует, он подчиняет всё своему контролю, было бы тавтологией. Но разве мы станем бороться, например, против свободы прессы или будем равнодушными к ней из-за того, что система приспосабливает к себе свободу прессы или включает ее в себя? Почему тогда не применить это рассуждение к профсоюзам, где оно окажется гораздо более уместным – ведь теперь, и уже давно, профсоюзы представляют собой «шестеренки» функционирования системы, поскольку не может существовать современной капиталистической страны, «либеральной» или даже тоталитарной, без профсоюзов, организующих рабочий класс? Это краткое рассуждение. Мы видим, как оно применимо к истории и эволюции капиталистического производства и его организации.

Система определенным образом организует производство и эксплуатацию; трудящиеся придумывают защитные средства и борются против этой организации; рано или поздно система интегрирует или приспосабливает эти средства под себя; поле битвы смещается, трудящиеся изобретают новые способы борьбы и так далее. Это и есть история. Но, кроме того, за приводимым вами аргументом проступает концепция «политики», сводящейся к столкновению между партиями, оспаривающими управление государством. Это не только ограничительная, но ещё и бюрократическая концепция политики.

— Поэтому политические партии представляют собой, скорее, тормоз, чем средство развития социального творения?

— Конечно. Такая концепция политической деятельности неизбежно привходит в то, чем являются партии: бюрократическими организациями, притязающими (несмотря на более или менее неустойчивую идеологию) на то, что нашли Архимедову точку для преобразования общества — овладей государственным аппаратом, а остальное приложится!

Этим-то и объясняется слепота партий в отношении того, что происходит с новыми движениями, а также тот факт, что эти «авангардные» организации предстают жалко влачащимися далеко в арьергарде событий. Гениальные политические лидеры и блистательные теоретики (с опозданием кто в пять лет, кто в десять, а кто в двадцать лет) открыли рабочее самоуправление – а мы говорили о нем с 1947 г.; открыли повседневную жизнь – а мы говорили о ней с 1955 г.; женщин и молодежь – а мы говорили о них с 1960 г. Несколько дней назад в Le Monde я прочел, что г-н Сеги совершенно серьёзно провозгласил на каком-то там собрании ВКТ (Всеобщая конфедерация труда, одна из самых крупных во Франции и близкая к ФКП профсоюзная организация. — Left.BY), что проблема условий труда нова и важна, но трудна, и что следовало бы её более обстоятельно изучить, прежде чем ввязываться в борьбу. Без шуток! Этот «вождь» рабочих и его конфедерация открыли в 1979 г. «новую» проблему условий труда – проблему, над которой рабочие бьются с тех пор, как появились капиталистические заводы, то есть практически уже два столетия.

По отношению к этим движениям «левые» партии практикуют две – никоим образом не исключающие одна другую – установки. Первая – соответствующая реальным устремлениям этих партий – состоит в том, что они говорят: нам нужно войти в правительство, провести национализацию и прочее, а остальное приложится. Вторая заключается в трансформации новых требований в декоративные виньетки, в простое украшательство, представляемое рядом демагогических уступок. Женщины отстаивают свои права? Ну, хорошо; постановим, что 30% руководящих постов должны занимать женщины – как если бы эти постановления что-нибудь решали.

Аналогично этому: люди развивают какую-то деятельность, чтобы изменить жизненные условия? Ну, хорошо; назовём это «социальным экспериментированием» и объявим «интересным». «Экспериментированием» по отношению к чему? По отношению к «удостоверенным» истинам, вписанным в «программы» партий. Ведь как таковые «левые» партии, независимо от намерений и идей индивидов, в них входящих, представляют собой организации, не выходящие за рамки управления и распоряжения извне и сверху.

— Итак, по вашему мнению, выход из создавшегося положения совершенно не зависит от современных политических партий. Но доходите ли вы до того, чтобы полностью поставить под сомнение сам принцип политической организации?

— Решают, разумеется, не политические партии в том виде, как они существуют. Точнее говоря, эти партии существуют для принятия другого – бюрократического – решения, будь оно реформистским или тоталитарным. Но, разумеется, это не решает нашу проблему, а если решает, то разве что негативно. Преобразование общества не состоится без явственно выраженной и разъясненной политической деятельности. Политическая деятельность с необходимостью является коллективной. Значит, нам нужен политический коллектив, который борется и действует ради преобразования общества, ради учреждения автономного общества. Эта коллективная организация должна будет выполнить ряд существенных задач: распространять и растолковывать подлинное содержание происходящей борьбы и развертывающихся движений, обсуждать их значение, их возможные слабости, причины поражений и успехов, выделять их образцовые примеры. Всеобщность этой организации будет корениться не в обладании «истинной теорией», определённой раз и навсегда, но в том, что она будет стремиться выразить то, что скрыто присутствует как универсальное и имманентное в деятельности людей – как значение этой деятельности, превосходящее частные обстоятельства, в которых оно воплощается.

Такой коллектив, разумеется, можно организовать лишь способом, воплощающим и выявляющим цели, ради которых он действует: итак, он будет самостоятельно вести свои дела, будет самоуправляющимся. И, конечно, сегодня это не является данностью. Каким образом несколько тысяч людей, разбросанных по всей Франции, могли бы создать небюрократический (и не бардачный) политический коллектив, коллектив, действительно самостийный и самоуправляемый (ведь в самоуправлении присутствует не только само-, но и управление, о чем многие забывают)? – вот, на мой взгляд, одна из важнейших сегодняшних проблем. И, во всяком случае, она гораздо важнее, чем дискуссии о «Союзе левых сил» и так далее.

— Но разве такая политическая организация – которая примерно соответствует тому, во что мы пытаемся превратить Объединенную социалистическую партию – не обречена на маргинализацию из-за самого формата политического взаимодействия сегодняшних политических институтов?

— Здесь, кроме прочего, необходимо избавиться от расхожих идей, а именно, от идеи о том, что единственное политическое действие есть действие партийное, предполагающее муниципальных советников, депутатов и так далее. Каким было наиболее важное политическое событие во Франции за последние 20 лет, а то и больше? Май 68-го. А кто сделал Май 68-го? Какая партия сделала Май 68-го? Не было такой партии.

Однако, десять лет спустя, Май 68-го является для сегодняшней Франции более значимым, нежели Парижская Коммуна для Франции 1881 г.

— Однако лишь в каком-то смысле. Май 68-го потерпел крах; поскольку его события не привели к действительной политической трансформации, он вошёл в историю лишь как колоссальное политическое движение.

— Конечно, отчасти в каком-то смысле можно говорить, что Май 68-го стал «провалом». Сам я во время этих событий распространял текст (воспроизведенный вскоре в сборнике «Прорыв» (La Brèche), который мы с Мореном и Лефором опубликовали в конце 1968 г.), где я попытался показать, что необходимо организовать, учредить стабильные формы коллективного действия и существования. Ничего такого сделано не было по причинам, обсуждение которых потребовало бы сейчас слишком много времени. Но к этому не сводится безмерная позитивная важность Мая 68-го. Ведь он открыл и показал нечто основополагающее для всех: подлинное место политики не там, где раньше думали. Место политики – повсюду. Место политики и есть общество.

— Но нет ли противоречия между утверждением, что крах Мая 68-го произошёл от неспособности учредить какие бы то ни было социальные институты, с одной стороны, и критикой существующих институциональных форм, будь то государственные институты или политические партии, с другой?

— Противоречия нет – просто не надо путать эти существующие институты со всеми возможными институтами. Провал же – точнее говоря, предел – Мая 68-го заключался в неспособности учредить новые, иные институты: иные, разумеется, не по названиям, но в том, что касается их сущности. Сказать, что без разрушения государственного аппарата и без упразднения господствующих групп и институтов, производных от их господства, не может быть перехода на новую фазу социальной жизни, не значит утверждать, что автономное общество – это общество без институтов. Общество без институтов не существует; царство чистого желания также, в сущности, будет, например, утверждением желания убивать другого.

Что можно сказать, здесь и сейчас, об институтах нового, автономного общества? Во всяком случае, вот что: они воплощают автономию, а именно самостоятельное руководство, коллективную самоорганизацию, коллективное самоуправление во всех сферах публичной жизни. Это также означает, что эти институты не будут установлены раз и навсегда, они не окажутся отстранёнными от устанавливающей деятельности общества. Вот почему, на мой взгляд, центральной – а в предельном случае даже единственной – политической проблемой является явственное (explicite), сознательное самоустановление общества. Её решение также предполагает как новые институты, так и новый тип отношений между обществом и его институтами.

Именно с этой точки зрения следует оценивать те движения, о которых мы говорим: представляют ли они новые, автономные, формы коллективной организации? Учреждается ли здесь иной тип отношений между людьми и их коллективной организацией, способствующий тому, чтобы они действительно её контролировали? Вот где основополагающий критерий. Мы не осуждаем ни коммунистическую партию, ни какую-либо ещё бюрократическую организацию за то, что они являются институтами; мы осуждаем их за то, что они – бюрократические институты, потому что эти институты и по форме, и по структуре, и по организации, и по идеологии неизбежно являются гетерономными, отчуждёнными и отчуждающими, порабощающими как для своих членов, так и для других людей.

Это значит, что следует провести ещё некоторые различения.

Бесспорно: пока глобальное общество остается таким, каково оно есть, невозможно, чтобы полностью автономные организации существовали на сугубо конкретных секторах или участках. Ибо ни одну организацию невозможно отделить или изолировать от глобального общества; организации погружены в него, претерпевают его влияние и последствия происходящих в нем событий. Но это также не означает, что они с необходимостью и на 100% обречены на присвоение режимом. Здесь также необходимо изобличить абсолютистский псевдореволюционный предрассудок, согласно которому, либо должен быть радикальный и полный разрыв с системой, либо система присваивает движение на 100%. Это не так.

— Остаётся проблема, как раз связанная с движениями частичного общественного самоуправления, локализованного общественного творения: если они не могут радикально преобразовать общество, не разрушив определенное количество его центральных институтов, то как способствовать их схождению для радикального преобразования общества? Какова объединяющая логика этих движений?

— Чтобы увидеть, что существует подобная объединяющая логика, и понять её, необходимо рассмотреть, как ставится подлинная проблема преобразования общества. В чём, помимо простых противоположностей интересов, корень социального конфликта при существующем режиме?

Основополагающее противоречие капиталистического общества – будь то фрагментированное капиталистическое общество, как на Западе, или же тотальное и тоталитарное капиталистическо-бюрократическое общество, как на Востоке, в странах, неправомерно называемых социалистическими – имманентно самой организации этого общества, имманентно разделению между правителями и исполнителями. Это разделение предполагает исключение людей из их собственной жизни,  индивидуальной и коллективной. Я говорю о разделении между правителями и исполнителями, а не о старом, характерном для политической философии, противопоставлении между правителями и управляемыми. Можно быть управляемым, но лишь исполнителем быть невозможно. А ведь режим пытается свести людей к функции сугубых исполнителей – он и обязан делать это – чтобы исключить для них возможность направлять свои собственные действия. Но в то же время он не смог бы выжить, если бы ему удалось реализовать эту цель в полной мере, навязав людям полную пассивность. (Мы ясно видим это на примере организации труда на современном предприятии).

Теперь все движения, о каких мы говорим, так или иначе, в большей или меньшей степени, имеют целью преодолеть и устранить разделение между правителями и исполнителями – между управлением и исполнением. В той мере, в какой они являются не просто подрывными движениями и движениями самовыражения, но также и движениями творческими, движениями социального самоустановления, в них выражаются и воплощаются устремленные к автономии чаяния людей. Тем самым они предвещают и подготавливают единственное радикальное преобразование общества, а именно: свершение автономного общества, которое впервые в истории берёт на себя задачу самоуправления и само устанавливает для себя законы. Объединяющая логика этих движений и их связь с проектом радикального преобразования общества, содержится как раз в том, что они уже – пусть частично, отрывочно, запинаясь – воплощают главные политические смыслы: самостоятельное руководство, самоорганизацию, самоуправление, самоустановление.

Перевод с фр. — Бориса СКУРАТОВА

Источник — Letterra.org

___________

Читать по теме:

Корнелиус КАСТОРИАДИС. Революционная сила экологии [интервью]

Корнелиус КАСТОРИАДИС. Революционный проект сегодня

Корнелиус КАСТОРИАДИС. Маркс сегодня [интервью]

 


Add Your Comment

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*


9 − = один

Мы в facebook

Мы Вконтакте

Мы в facebook

Мы Вконтакте

К. КАСТОРИАДИС. Чего не могут политические партии [интервью]

Cornelius_Castoriadis_with_dancer-choreographer_Clara_Gibson_Maxwell 07/07/2016

Cornelius-Castoriadis-by-Pablo-SeccaКорнелиус КАСТОРИАДИС (1922-1997) — французский социолог, психоаналитик, философ и социальный активист, со-редактор легендарного революционного журнала «Социализм или варварство» (1948-1967) и один из основателей группы с одноименным названием.

На первых порах Касториадис, который начинал в троцкистской Международной коммунистической партии (французская секция IV Интернационала), критиковал сталинский режим в СССР, утверждая, что установившийся там общественный строй — отнюдь не социализм, а «борократический капитализм». Со временем, порвав не только с троцкизмом, но и ортодоксальным марксизмом и перейдя на позиции критического переосмысления марксизма, Касториадису стало всё труднее определять свою цель как «социализм». Поэтому он начинает развивать концепцию «автономии» — сначала под этим подразумевая рабочее самоуправление, реализацию прямой радикальной демократии как эффективного участия людей в управлении обществом, — которая с течением времени стала противопоставляться им не только правящему классу капиталистов, отчуждению и различным капиталистическим фетишам, но и традиционным институтам общества и усвоенным психическим структурам.

В интервью Жоэля РОМАНА о «политическом эксперименте», взятом 20 апреля 1979 г. и опубликованном в июне 1979 г. в №35 Critique socialiste (тогдашний теоретический орган французской Объединённой социалистической партии (PSU)), он неоднократно обращается к этому своему концепту, равно как снова проговаривает свои основные позиции, связанные с функционированием французских политических организаций 1970-х гг. Почему-то представляется, что в наших современных условиях, это интервью может иметь не только историческое, но и теоретико-политическое значение.

_______

Корнелиус КАСТОРИАДИС 

ЧЕГО НЕ МОГУТ ПОЛИТИЧЕСКИЕ ПАРТИИ

Касториадис, К. Дрейфующее общество. Беседы и дискуссии (1974-1997). — М: Гнозис/Логос, 2012. — С. 151-159.

— Как вы думаете, какая реальность стоит за термином «социальный эксперимент»? Как по-вашему, подходит ли он для характеристики новых общественных движений?

— Этот термин кажется мне двусмысленным, и даже лишённым невинности. Похоже, он представляет новым нечто такое, даже игнорировалась официальными «левыми» организациями. В нашем культурном пространстве – и это становится прозрачным и массовым, по меньшей мере, с конца XVIII в. – имела место череда попыток и действий, направленных на конкретное изменение условий жизни людей, включая, само собой разумеется, условия труда. Это началось с возникновением рабочего движения: последнее никогда не было и не могло быть только движением, просто оспаривающим установленный строй; одновременно оно было движением самоорганизации или, если воспользоваться любезным мне термином, самоустановления – позитивного самоустановления, разумеется.

Это выражается в том, что следовало бы назвать формами социального творения, а не «экспериментирования». Например, это выражается в формировании первых профсоюзов, касс взаимопомощи, кооперативов и так далее, словом, через совокупность разных видов самоорганизации рабочего класса, благодаря которым он сложился как класс в полном смысле этого слова. Ибо чтобы существовал рабочий класс, недостаточно капиталистических машин: эти машины вызывают к жизни категорию людей, являющихся пассивными объектами эксплуатации, некий «класс в себе». Рабочий же класс становится классом «для себя», складывается как класс исторический в той мере, в какой он самоорганизуется, творит – и создает себя. Это движение самоустановления рабочего класса, наполняющее XIX век в тогдашних развитых странах, впоследствии прикрывается бюрократизацией рабочих организаций. И все-таки оно не остановилось.

Затем возникло женское движение. В этом случае тоже – разве не странно говорить о «социальном экспериментировании»? На протяжении почти столетия благодаря ежедневной, анонимной и в значительной степени скрытой деятельности женщины мало по малу изменили свое положение – а тем самым и положение мужчин – разрушили тысячелетние табу, потрясли установки и нравы так, что это возымело не поддающиеся расчёту и, наверное, ещё до конца не предвиденные последствия. И произошло это не благодаря «политическим» или другим специальным организациям. Движение за освобождение женщин* и прочее – явления последних десяти-пятнадцати лет. Переменами мы обязаны огромному числу женщин, изменивших установки и более или менее навязавших это изменение мужчинам.

* Движение за освобождение женщин (Mouvement de Libération des Femmes, MLF) – возникло в 1970 г., делится на три крыла: марксистское, феминистское (радикальное и умеренное) и психо-аналитическое. – Прим. пер.

Стало быть, перемены произошли благодаря женщинам, которые в самом деле нечто создали: изменили установленный порядок отношений между полами. Какой смысл называть это «экспериментированием»?

Точно так же дела обстоят на протяжении двадцати пяти с лишним последних лет с движением молодёжи. А в более недавнее время – с другими движениями, которые уже невозможно определять, исходя из какой-нибудь социальной «категории» (вроде «рабочего класса», «женщин» или «молодёжи»). Живущие в некоей местности или объединённые общими интересами и тревогами люди сплачиваются и пытаются делать нечто своими силами. Зачем называть это «социальным экспериментированием»? Чтобы скрыть политическую и идейную пустоту современного «левого движения»? В этом случае люди действуют не ради «экспериментирования», а чтобы что-то сделать, что-то создать.

Называется ли это «экспериментированием» потому, что не помещается в рамках идеологий и программ официальных политических организаций? Это, в частности, верно для женских и молодёжных организаций, которые тайно подавлялись, презирались и не принимались в расчёт официальными организациями до тех пор, пока последние не захотели приспособить их под себя.

Почему люди занимаются такой деятельностью? Потому что они поняли, что ни государственные учреждения, ни партии не отвечают их стремлениям и потребностям; что эти организации неспособны им соответствовать (иначе люди попытались бы воспользоваться ими для своей деятельности). Например, если сформировались экологические организации, то произошло это не только потому, что существующие партии не занимались соответствующей проблемой, но также и потому, что люди осознают, что если партии и говорят об экологии, то исключительно на демагогических основаниях, и что с этими партиями дело никогда не будет обстоять иначе.

В то же время, люди более или менее отчётливо уразумели, что абсурдно подчинять всякую деятельность «Революции» или «взятию власти», после каковых свершений все проблемы будут якобы решены: это колоссальная мистификация, гарантирующая, что после «Революции» не будет решено как раз ничего. Движения, стремящиеся к самоорганизации и частичному самоуправлению предприятий, являют собой, с одной стороны, выражения конфликта, раздирающего современное общество, выражение борьбы людей против устоявшегося порядка, а с другой – подготавливают нечто иное: пусть в эмбриональной форме в них выражается и воплощается воля людей взять судьбу в свои руки и под собственный контроль.

— Не следует ли нам вслед за некоторыми авторами считать, что эти движения, скорее, приходят на смену разваливающимся институтам или же служат новому классовому компромиссу с крупной буржуазией, нежели приводят к политическому преобразованию общества?

— Говорить, что пока режим существует, он подчиняет всё своему контролю, было бы тавтологией. Но разве мы станем бороться, например, против свободы прессы или будем равнодушными к ней из-за того, что система приспосабливает к себе свободу прессы или включает ее в себя? Почему тогда не применить это рассуждение к профсоюзам, где оно окажется гораздо более уместным – ведь теперь, и уже давно, профсоюзы представляют собой «шестеренки» функционирования системы, поскольку не может существовать современной капиталистической страны, «либеральной» или даже тоталитарной, без профсоюзов, организующих рабочий класс? Это краткое рассуждение. Мы видим, как оно применимо к истории и эволюции капиталистического производства и его организации.

Система определенным образом организует производство и эксплуатацию; трудящиеся придумывают защитные средства и борются против этой организации; рано или поздно система интегрирует или приспосабливает эти средства под себя; поле битвы смещается, трудящиеся изобретают новые способы борьбы и так далее. Это и есть история. Но, кроме того, за приводимым вами аргументом проступает концепция «политики», сводящейся к столкновению между партиями, оспаривающими управление государством. Это не только ограничительная, но ещё и бюрократическая концепция политики.

— Поэтому политические партии представляют собой, скорее, тормоз, чем средство развития социального творения?

— Конечно. Такая концепция политической деятельности неизбежно привходит в то, чем являются партии: бюрократическими организациями, притязающими (несмотря на более или менее неустойчивую идеологию) на то, что нашли Архимедову точку для преобразования общества — овладей государственным аппаратом, а остальное приложится!

Этим-то и объясняется слепота партий в отношении того, что происходит с новыми движениями, а также тот факт, что эти «авангардные» организации предстают жалко влачащимися далеко в арьергарде событий. Гениальные политические лидеры и блистательные теоретики (с опозданием кто в пять лет, кто в десять, а кто в двадцать лет) открыли рабочее самоуправление – а мы говорили о нем с 1947 г.; открыли повседневную жизнь – а мы говорили о ней с 1955 г.; женщин и молодежь – а мы говорили о них с 1960 г. Несколько дней назад в Le Monde я прочел, что г-н Сеги совершенно серьёзно провозгласил на каком-то там собрании ВКТ (Всеобщая конфедерация труда, одна из самых крупных во Франции и близкая к ФКП профсоюзная организация. — Left.BY), что проблема условий труда нова и важна, но трудна, и что следовало бы её более обстоятельно изучить, прежде чем ввязываться в борьбу. Без шуток! Этот «вождь» рабочих и его конфедерация открыли в 1979 г. «новую» проблему условий труда – проблему, над которой рабочие бьются с тех пор, как появились капиталистические заводы, то есть практически уже два столетия.

По отношению к этим движениям «левые» партии практикуют две – никоим образом не исключающие одна другую – установки. Первая – соответствующая реальным устремлениям этих партий – состоит в том, что они говорят: нам нужно войти в правительство, провести национализацию и прочее, а остальное приложится. Вторая заключается в трансформации новых требований в декоративные виньетки, в простое украшательство, представляемое рядом демагогических уступок. Женщины отстаивают свои права? Ну, хорошо; постановим, что 30% руководящих постов должны занимать женщины – как если бы эти постановления что-нибудь решали.

Аналогично этому: люди развивают какую-то деятельность, чтобы изменить жизненные условия? Ну, хорошо; назовём это «социальным экспериментированием» и объявим «интересным». «Экспериментированием» по отношению к чему? По отношению к «удостоверенным» истинам, вписанным в «программы» партий. Ведь как таковые «левые» партии, независимо от намерений и идей индивидов, в них входящих, представляют собой организации, не выходящие за рамки управления и распоряжения извне и сверху.

— Итак, по вашему мнению, выход из создавшегося положения совершенно не зависит от современных политических партий. Но доходите ли вы до того, чтобы полностью поставить под сомнение сам принцип политической организации?

— Решают, разумеется, не политические партии в том виде, как они существуют. Точнее говоря, эти партии существуют для принятия другого – бюрократического – решения, будь оно реформистским или тоталитарным. Но, разумеется, это не решает нашу проблему, а если решает, то разве что негативно. Преобразование общества не состоится без явственно выраженной и разъясненной политической деятельности. Политическая деятельность с необходимостью является коллективной. Значит, нам нужен политический коллектив, который борется и действует ради преобразования общества, ради учреждения автономного общества. Эта коллективная организация должна будет выполнить ряд существенных задач: распространять и растолковывать подлинное содержание происходящей борьбы и развертывающихся движений, обсуждать их значение, их возможные слабости, причины поражений и успехов, выделять их образцовые примеры. Всеобщность этой организации будет корениться не в обладании «истинной теорией», определённой раз и навсегда, но в том, что она будет стремиться выразить то, что скрыто присутствует как универсальное и имманентное в деятельности людей – как значение этой деятельности, превосходящее частные обстоятельства, в которых оно воплощается.

Такой коллектив, разумеется, можно организовать лишь способом, воплощающим и выявляющим цели, ради которых он действует: итак, он будет самостоятельно вести свои дела, будет самоуправляющимся. И, конечно, сегодня это не является данностью. Каким образом несколько тысяч людей, разбросанных по всей Франции, могли бы создать небюрократический (и не бардачный) политический коллектив, коллектив, действительно самостийный и самоуправляемый (ведь в самоуправлении присутствует не только само-, но и управление, о чем многие забывают)? – вот, на мой взгляд, одна из важнейших сегодняшних проблем. И, во всяком случае, она гораздо важнее, чем дискуссии о «Союзе левых сил» и так далее.

— Но разве такая политическая организация – которая примерно соответствует тому, во что мы пытаемся превратить Объединенную социалистическую партию – не обречена на маргинализацию из-за самого формата политического взаимодействия сегодняшних политических институтов?

— Здесь, кроме прочего, необходимо избавиться от расхожих идей, а именно, от идеи о том, что единственное политическое действие есть действие партийное, предполагающее муниципальных советников, депутатов и так далее. Каким было наиболее важное политическое событие во Франции за последние 20 лет, а то и больше? Май 68-го. А кто сделал Май 68-го? Какая партия сделала Май 68-го? Не было такой партии.

Однако, десять лет спустя, Май 68-го является для сегодняшней Франции более значимым, нежели Парижская Коммуна для Франции 1881 г.

— Однако лишь в каком-то смысле. Май 68-го потерпел крах; поскольку его события не привели к действительной политической трансформации, он вошёл в историю лишь как колоссальное политическое движение.

— Конечно, отчасти в каком-то смысле можно говорить, что Май 68-го стал «провалом». Сам я во время этих событий распространял текст (воспроизведенный вскоре в сборнике «Прорыв» (La Brèche), который мы с Мореном и Лефором опубликовали в конце 1968 г.), где я попытался показать, что необходимо организовать, учредить стабильные формы коллективного действия и существования. Ничего такого сделано не было по причинам, обсуждение которых потребовало бы сейчас слишком много времени. Но к этому не сводится безмерная позитивная важность Мая 68-го. Ведь он открыл и показал нечто основополагающее для всех: подлинное место политики не там, где раньше думали. Место политики – повсюду. Место политики и есть общество.

— Но нет ли противоречия между утверждением, что крах Мая 68-го произошёл от неспособности учредить какие бы то ни было социальные институты, с одной стороны, и критикой существующих институциональных форм, будь то государственные институты или политические партии, с другой?

— Противоречия нет – просто не надо путать эти существующие институты со всеми возможными институтами. Провал же – точнее говоря, предел – Мая 68-го заключался в неспособности учредить новые, иные институты: иные, разумеется, не по названиям, но в том, что касается их сущности. Сказать, что без разрушения государственного аппарата и без упразднения господствующих групп и институтов, производных от их господства, не может быть перехода на новую фазу социальной жизни, не значит утверждать, что автономное общество – это общество без институтов. Общество без институтов не существует; царство чистого желания также, в сущности, будет, например, утверждением желания убивать другого.

Что можно сказать, здесь и сейчас, об институтах нового, автономного общества? Во всяком случае, вот что: они воплощают автономию, а именно самостоятельное руководство, коллективную самоорганизацию, коллективное самоуправление во всех сферах публичной жизни. Это также означает, что эти институты не будут установлены раз и навсегда, они не окажутся отстранёнными от устанавливающей деятельности общества. Вот почему, на мой взгляд, центральной – а в предельном случае даже единственной – политической проблемой является явственное (explicite), сознательное самоустановление общества. Её решение также предполагает как новые институты, так и новый тип отношений между обществом и его институтами.

Именно с этой точки зрения следует оценивать те движения, о которых мы говорим: представляют ли они новые, автономные, формы коллективной организации? Учреждается ли здесь иной тип отношений между людьми и их коллективной организацией, способствующий тому, чтобы они действительно её контролировали? Вот где основополагающий критерий. Мы не осуждаем ни коммунистическую партию, ни какую-либо ещё бюрократическую организацию за то, что они являются институтами; мы осуждаем их за то, что они – бюрократические институты, потому что эти институты и по форме, и по структуре, и по организации, и по идеологии неизбежно являются гетерономными, отчуждёнными и отчуждающими, порабощающими как для своих членов, так и для других людей.

Это значит, что следует провести ещё некоторые различения.

Бесспорно: пока глобальное общество остается таким, каково оно есть, невозможно, чтобы полностью автономные организации существовали на сугубо конкретных секторах или участках. Ибо ни одну организацию невозможно отделить или изолировать от глобального общества; организации погружены в него, претерпевают его влияние и последствия происходящих в нем событий. Но это также не означает, что они с необходимостью и на 100% обречены на присвоение режимом. Здесь также необходимо изобличить абсолютистский псевдореволюционный предрассудок, согласно которому, либо должен быть радикальный и полный разрыв с системой, либо система присваивает движение на 100%. Это не так.

— Остаётся проблема, как раз связанная с движениями частичного общественного самоуправления, локализованного общественного творения: если они не могут радикально преобразовать общество, не разрушив определенное количество его центральных институтов, то как способствовать их схождению для радикального преобразования общества? Какова объединяющая логика этих движений?

— Чтобы увидеть, что существует подобная объединяющая логика, и понять её, необходимо рассмотреть, как ставится подлинная проблема преобразования общества. В чём, помимо простых противоположностей интересов, корень социального конфликта при существующем режиме?

Основополагающее противоречие капиталистического общества – будь то фрагментированное капиталистическое общество, как на Западе, или же тотальное и тоталитарное капиталистическо-бюрократическое общество, как на Востоке, в странах, неправомерно называемых социалистическими – имманентно самой организации этого общества, имманентно разделению между правителями и исполнителями. Это разделение предполагает исключение людей из их собственной жизни,  индивидуальной и коллективной. Я говорю о разделении между правителями и исполнителями, а не о старом, характерном для политической философии, противопоставлении между правителями и управляемыми. Можно быть управляемым, но лишь исполнителем быть невозможно. А ведь режим пытается свести людей к функции сугубых исполнителей – он и обязан делать это – чтобы исключить для них возможность направлять свои собственные действия. Но в то же время он не смог бы выжить, если бы ему удалось реализовать эту цель в полной мере, навязав людям полную пассивность. (Мы ясно видим это на примере организации труда на современном предприятии).

Теперь все движения, о каких мы говорим, так или иначе, в большей или меньшей степени, имеют целью преодолеть и устранить разделение между правителями и исполнителями – между управлением и исполнением. В той мере, в какой они являются не просто подрывными движениями и движениями самовыражения, но также и движениями творческими, движениями социального самоустановления, в них выражаются и воплощаются устремленные к автономии чаяния людей. Тем самым они предвещают и подготавливают единственное радикальное преобразование общества, а именно: свершение автономного общества, которое впервые в истории берёт на себя задачу самоуправления и само устанавливает для себя законы. Объединяющая логика этих движений и их связь с проектом радикального преобразования общества, содержится как раз в том, что они уже – пусть частично, отрывочно, запинаясь – воплощают главные политические смыслы: самостоятельное руководство, самоорганизацию, самоуправление, самоустановление.

Перевод с фр. — Бориса СКУРАТОВА

Источник — Letterra.org

___________

Читать по теме:

Корнелиус КАСТОРИАДИС. Революционная сила экологии [интервью]

Корнелиус КАСТОРИАДИС. Революционный проект сегодня

Корнелиус КАСТОРИАДИС. Маркс сегодня [интервью]

 

By
@
backtotop