В положении «включённого наблюдателя» (интервью с Альмирой УСМАНОВОЙ)

Альманах современной белорусской культуры pARTisan недавно опубликовал интервью с белорусской социальной исследовательницей Альмирой УСМАНОВОЙ. Нам показалась очень важной её независимая и ответственная позиция, опирающаяся не столько на универсальные рецепты либеральных идеологий (столь популярные среди белорусского интеллектуального истеблишмента), сколько на рефлексивное осмысление «локальных» проблем посредством острой левой критики. Именно поэтому мы решили поделиться текстом этого интервью с нашими читателями. Благодарим Альмиру Рифовну за любезное предоставление нам перевода текста интервью на русский язык.

Последний год можно говорить о том, что геополитическая раскладка сил очевидно изменилась. Как эти изменения повлияли на процессы в академических, гуманитарных кругах? Можно ли говорить об определённого рода растерянности или новая ситуация спровоцировала какие-то новые пути? Как теоретики рассуждают об этой новой глобальной ситуации? Какое место в этих процессах занимают какие-то опредёленные круги либо вы персонально?

— Последний год был действительно драматичным во многих отношениях, но я не сказала бы, что в геополитическом смысле произошли какие-то радикальные изменения: всё то, что происходило и происходит в Украине, России, Европейском Союзе, — не случилось внезапно. И события в Украине, и ситуация с Грецией, и проблема с массовым наплывом беженцев-нелегалов из Африки в Европу — это следствие многолетних процессов, абсцесс на месте давно гноившихся ран (будь то политическая неразбериха, лингво-националистические конфликты и экономические проблемы в постсоветских странах; неустранимые противоречия между странами-членами ЕС, а также между ЕС, США и Россией; ценовые колебания на нефтяном рынке; непрекращающаяся борьба за доступ к дешёвым природным и трудовым ресурсам; интересы военно-промышленных корпораций и, как результат,  —  эскалация военных конфликтов и тысячи беженцев, или же — нарастание тотальной, глобальной  кредитной зависимости  (как на уровне отдельных государств, так  и  большинства их граждан). Во всём вышеперечисленном нет ничего нового.

Важно вот что: некоторые из тех процессов и проблем, которые дали о себе знать в 2014-2015 гг., являются хрестоматийными примерами последствий неравномерного развития при капитализме и характерного для него превалирования экономических интересов финансовых и политических элит над вопросами социальной справедливости и заботами малоимущего большинства, и в целом представляют собой вполне очевидный результат повсеместного утверждения неолиберализма как абсолютной и неоспариваемой “нормы”; тогда как в этиологии других событий (происходящих не только в Восточной Европе) явственно ощущается “травма рождения” новых государств и реставрация “старого режима” на руинах социалистического мира.

Впрочем, и для политологов, и для философов, и для историков всё происходящее действительно является важным материалом для анализа (начиная от поиска исторических аналогий, касающихся параллелей между  ситуацией, сложившейся накануне Первой мировой войны и Октябрьской революции и  ситуацией “здесь и сейчас”) и переходя к ответу на классические вопросы — «Кто виноват» и «что делать?»

В этой связи, говоря о “растерянности” интеллектуалов, которая действительно имеет место, хотелось бы отметить следующее. Геополитическое напряжение (во многом усугубляющееся медийными “войнами”) действительно привело к политическому и теоретическому расколу среди постсоветских и восточно-европейских интеллектуалов (в «социальных сетях» продолжают кипеть страсти).

[1] К слову сказать, академическая среда политизировалась ещё и потому, что в условиях неолиберализма сами основания  университетской жизни изменились до неузнаваемости. — А.У.

Тут важно отметить, что раскол произошёл, прежде всего, среди  всех тех, кто считал себя  убеждённым “либералом”. В результате многие оказались обескуражены и наступлением крайне-правых, и усилением ксенофобии, и ростом национализма, и информационным хаосом, и общей политической дезориентацией. Но “генеральная линия”, которой придерживаются многие люди интеллектуальных профессий, сохранилась, — отстаивать позицию “независимой Украины” и осуждать  “агрессора” — “путинскую Россию”. Острота полемики привела к резкой поляризации – если не поддерживаешь Украину, значит, ты непременно, защищаешь “путинский режим”. Или – или. Не поддерживать Украину — это подло и стыдно. Политические симпатии превратились в своего рода “нравственный эталон”. Но здесь мне хотелось бы спросить:  а что такое “Украина”? Кто её представляет? Почему “Украина” свелась к Майдану, а “Россия” – к “путинскому режиму”? Почему вообще речь идёт о противостоянии  двух стран (а ещё точнее —  двух наций!) как о борьбе Добра и Зла? Чья это картина мира — в которой  якобы монолитная Украина (и представляющие её олигархи) – это абсолютное Добро? И почему мы должны воспринимать эту картину мира как неоспоримую данность? Чтобы эту картину мира демифологизировать, невозможно устраниться от вопроса о том, какие и чьи политические и экономические интересы за этим стоят.

Думаю, что по поводу ситуации в Украине среди “правых” не было особых разногласий (идёт ли речь о политических консерваторах, националистах, или же о религиозных фундаменталистах — в этих группах так же вполне «естественно» наблюдается наибольшее количество ксенофобов, расистов и гомофобов), а вот с левыми силами – всё несколько сложнее. Меня лично интересует именно позиция левых.

Тут нужны уточнения – очень важно представлять себе ситуацию левого лагеря в глобальном масштабе (было бы неправильно обсуждать этот вопрос лишь в связи с локальными событиями, ибо ставки слишком велики). На мой взгляд, левые вполне ясно представляют  себе ситуацию в Украине (и своё отчужденное положение в нынешних обстоятельствах), но гораздо меньше ясности и единства в отношении Греции – “колыбели демократии», которая  в XXI веке сумела вернуть понятию “демократия” её исконное значение.

Учитывая всё разнообразие точек зрения даже внутри левого лагеря и остроту полемики, попробую представить ситуацию, как мне это видится.

Конфликт между Украиной и Россией (внутри Украины или внутри России, по поводу Крыма и Донбасса), Россией и НАТО – это по большому счёту не более, чем передел сфер влияния между давними политическими оппонентами и олигархическими группами, а вместе с ними и напряжение между либеральными и консервативными кругам, но “левым” тут делать нечего – это не их “революция” и не их “война”. Можно что угодно думать о значимости “европейской ориентации” для различных социальных групп в Украине, но события на Майдане, перекраивание украинской территории (отделение Крыма) и события в Донбассе – имеют в своем основании совсем другие причины, и они гораздо более прозаические. Вопрос о “вхождении” Украины в Европу не является подлинной причиной для разгоревшейся гражданской войны, – это, скорее, повод для давно назревшего конфликта по поводу геополитической и экономической слабости (вследствие политического раскола) Украины как суверенного государства.

Когда разгорелся вооружённый конфликт в Украине, я подумала о том, что сегодня некому выступить с тем же “непатриотическим” лозунгом — “против войны и против буржуазных правительств”, с которым выступили большевики и некоторые другие социалисты в 1914 году. В нынешних обстоятельствах такой интернациональной политической поддержки не оказалось (в том числе и потому, что постсоветские левые  очень разобщены)*.

* К сожалению, здесь Альмира Рифовна заблуждается, ведь ещё в 2014 году силами минских левых, в том числе и некоторых членов нашей редакции, была проведена антивоенная конференция, по итогам которой была принята резолюция. В то же самое время очень симптоматично то, что Альмира Рифовна не знала о проведении этой конференции — это указывает нам на тот разрыв, который существует между постсоветским левым движением и  академическим сообществом. Нам остаётся надеяться, что, в том числе и с помощью этого текста, мы сможем этот разрыв преодолеть. — Прим. редакции.

Между тем, ситуация в Греции – это совсем другой случай, очень сложный, требующий осторожной оценки для понимания действий (тактических побед? стратегических неудач? или наоборот…) коалиции левых сил как правящего “большинства” и в плане определения дальнейшей судьбы всего левого лагеря, отнюдь не только в Греции. При этом, говоря о “судьбе” левого лагеря, я имею в виду не только политические силы левых, вместе с простыми гражданами, симпатизирующими, понимающими и разделяющими их позицию (потому что левые отстаивают их интересы).

К сожалению, в постсоветских странах довольно трудно найти ту политическую силу левой ориентации, у которой было бы достаточно интеллектуальных ресурсов и которая могла бы предложить новое видение левой политики и перспективу другого будущего, а в Греции такие силы есть – и за её пределами тоже, среди тех интеллектуалов, которые поддерживают СИРИЗА (например, Славой ЖИЖЕК, Костас ДУЖИНАС, Этьен БАЛИБАР и другие [2]). Для европейских интеллектуалов жизнеспособность левой идеи в Греции – это вопрос этически-политического выбора и их собственной состоятельности как теоретиков. Очень важно, что многие из них заявили публично о своей солидарности с  нынешним правительством Греции.

[2] См.: Douzinas, C. Referendum and democracy: putting the demos on stage // ОpenDemocracy, 27.06.2015; Davidson, М. Étienne Balibar: The relations Greece and Europe need // Verso, 12.05.2015; Balibar E., Mezzadra S., Wolf F.O. The Brussels diktat: and what followed // ОpenDemocracy, 20.07.2015; etc.

Вопросы Истории сегодня решаются, скорее всего, в Греции, осмелившейся бросить “перчатку” финансовому капитализму и обслуживающим его интересы  политическим  элитам,  а не в Украине, не в России, не в странах бывшего соцлагеря (сдавших,  по воле  своих политических элит, все свои экономические преимущества, которыми они располагали в начале 1990-х) и не на Востоке [3].

[3] “Восток” — это отдельный, очень тяжелый случай, для меня лично почти неразрешимый – здесь вообще не понятно, что делать (эскалация религиозного фундаментализма тесно связана с вопросом о том, кто  распоряжается природными ресурсами (или кто претендует на их бесконтрольное использование, в  ситуации политического хаоса). Повсеместно – от бывшего “красного Востока” до Афганистана,  Ливии, Сирии и различных  африканских стран,  —  мы можем  наблюдать катастрофические последствия “нового мирового порядка”. То, что происходит там, — это даже не пресловутый “переход от социализма к капитализму” (произошедший в Восточной Европе и бывшем Советском Союзе), это во много раз хуже – возврат к феодализму, но в иных политических и экономических условиях , и инструменты колониальной политики тоже изменились. — А.У.

Кстати говоря, одной из значимых тем, вышедших на первый план в связи с событиями в Греции, является вопрос о «поражении левого европеизма» (С. Кувелакис). Позиция левых партий и движений по отношению к созданию ЕС и участию в его институтах всегда была сложной: ЕС многими рассматривается как отказ от идеи “Европы труда”, как выбор в пользу “монополий, концентрации и централизации капитала”,  — иначе говоря, как политический инструмент и как коллективный гегемон европейского капитализма [4].

[4] Кувелакис, С. Превращая «OXI» в политический фронт: уроки СИРИЗА // Спільне. 21.08.2015; см. также: Размеры оппортунизма в Европе: ПЭЛ и роль КПИ // Международный коммунистический обзор, 07.07.2014.

Для радикально-левых идеология “исторического компромисса”, а также попытки обретения голоса в институтах ЕС через электоральные механизмы — это неприемлемый оппортунизм. Как пишет Борис КАГАРЛИЦКИЙ, логика системы превращает радикалов в реформаторов, а реформаторов — в бюрократов. В связи с этим имеет смысл вспомнить о том, что теоретическое обоснование скепсиса левых по отношению к попыткам создания “объединённой Европы” при существующем политическом строе было предложено задолго до формирования Евросоюза:  об этом шла речь в статье Ленина “О лозунге Соединенные Штаты Европы”, написанной ровно сто лет назад и  при этом ничуть не утратившей своей актуальности до сих пор.

— Какие понятия стали активно артикулироваться, на что направлен основной фокус исследований?

— Я не возьмусь делать какие-либо обобщения, и не только потому, что мы сейчас говорим о глобальных вопросах с позиции “наблюдателя”, находящегося в локальной системе координат.  К тому же каждый из нас увлечён, в первую очередь, собственными темами, которые долго вызревают и не всегда напрямую соотносятся с актуальным моментом.

Впрочем, политика разными способами влияет на академические исследования:  в любой научной области есть собственная долгосрочная “повестка дня”, но есть и своя конъюнктура (которая, как правило, определяется извне — “рукой”, дающей деньги (будь то государственные фонды или частные [5]).

[5] Сейчас, например,  приличную поддержку получают проекты, касающиеся Украины, или же  медиа-пропаганды. В связи с муссированием темы “русского мира” и пр. начинает оживать славистика.  В естественных и точных  науках – свои приоритеты. — А.У.

Но важно иметь в виду и более завуалированную связь между политическими идеологиями и идеологиями теорий, то есть совершенно необходимо учитывать теоретическую и политическую детерминированность исследовательского взгляда. Не только исследовательская работа, выбор фильмов и книг, но даже способ “сканирования” новостной ленты  во многом обусловлены именно этой ангажированностью. Круг чтения – настраивает эту оптику и определяет отношение к политическим  процессам [6].

[6] Мой круг чтения, исследовательские интересы и преподавание в значительной мере определяются именно марксистскими авторами – от  Беньямина и Альтюссера до  Джеймисона, Жижека и Бадью (сюда входят также и  менее известные у нас теоретики  — такие, как Чайна Мьевиль или Джоди Дин, и, в особенности, итальянские марксисты). Еcли бы не этот круг чтения, то я не занималась бы советским кинематографом, не писала  бы о марксистcкой теории любви, не было бы текста о рецепции гендерных исследований на «руинах ортодоксального марксизма» или же текста о Революции и репрезентации. И именно марксистская теория позволяет мне, как исследователю визуальной культуры, совмещать интерес к Форме и к социальной логике, о чем бы ни шла речь.

Я, может быть, выскажу странную точку зрения (на фоне происходящих событий, всецело парализующих нас своей актуальностью), но меня всё больше волнует вопрос о размере катастрофы, связанной с “великим поражением исторического масштаба” – то есть с коллапсом СССР и последствиями этого события как для всей мировой политики,  так и для множества  обычных людей, хоть и не все это осознают (Беларусь – не  исключение, но ещё более печальными последствиями всё это обернулось для стран “бывшего” третьего мира).

Здесь необходимо сделать оговорку: я не отношусь к числу ретроградов, которые хотели бы реанимировать то, что уже невозможно вернуть к жизни, тем более, что в философском и психоаналитическом смыслах, “возвращение” к прежнему, исходному состоянию дел (к status quo) в принципе невозможно, но я убеждена, что уникальность нашего исторического и биографического опыта заслуживает особого осмысления. Хорошо известно, что у “реального социализма” было множество изъянов, но то главное, что на исторической дистанции обнаружило свою исключительную ценность, – это поистине глобальные цели, обозначавшие утопический горизонт и возможность другого будущего для всех. Сегодня мы увязли во всевозможных партикуляризмах, которые надолго “закрыли” саму тему создания мира «всеобщего благоденствия».

Возможно, одним из самых катастрофических последствий коллапса социализма стала утрата политической альтернативы (и переживание этой утраты). Позволю себе процитировать российского художника-концептуалиста Анатолия ОСМОЛОВСКОГО (выступившего в начале “нулевых” с радикальным проектом “Против всех партий!”):

“в историческом плане […] выбора мы лишились с распадом социалистического блока. При этом имеется в виду не какая-то ностальгическая идея единственной верной идеологии. Пока и у Запада и у Востока существовал Большой Другой, никто не мог навязать миру (по крайней мере значительное время) процедуру эксклюзивного выбора и во внешней, и во внутренней политике”.

Временами кажется, что альтернатива возможна (как это было в период 2011 – 2012 гг., — об этом как раз идёт речь в… книге Славоя ЖИЖЕКА “Год невозможного”, в которой представлена “глобальная теория безысходности политико-идеологической репрезентации”) [7].

[7] Я думаю, что для понимания сложившейся ситуации две недавних книги Жижека являются наилучшим в терапевтическом смысле утешением, а именно: Жижек, Сл. Размышления в красном цвете (Москва: Изд-во «Европа», 2011); Жижек, Сл. Год невозможного. Искусство мечтать опасно (Москва: Изд-во «Европа», 2012).

События этого года (референдум) в Греции вновь дали надежду на то, что выход есть, и  пришло понимание того, что за альтернативу нужно бороться. Костас ДУЖИНАС в одной из своих статей о ситуации в Греции, пишет, что правительство во главе с СИРИЗА пытается оспорить неолиберальную мантру  о том, что «альтернативы не существует», и что даже незначительная победа доказала бы, что единственная  борьба, которую нельзя выиграть, — «это борьба, от которой мы уклонились».

Между тем, историческое фиаско «реального социализма» не только не помешало, но, напротив, подтолкнуло к переосмыслению “идеи коммунизма”[8], и мне думается, что это — одна из наиболее важных сегодня тем среди левых теоретиков, которая позволяет и нам, постсоветским теоретикам, взглянуть иначе на своё недавнее прошлое.

[8] См.: Douzinas C., Žižek S., eds. The Idea of Communism. London: Verso, 2010. См. также выступления на конференции «Идея коммунизма» в 2010 году: Джона ХОЛЛОУЭЯ «Коммунизм внутри капитализма»Алекса КАЛЛИНИКОСА «За самоэмансипацию рабочих» и Славоя ЖИЖЕКА «Сделать невозможное».

Необходимо отметить, что после 1991 года судьба марксизма, на радость многим, казалась предрешенной (как если бы конец социализма означал символическую смерть Теории, на фундаменте которой социализм был построен), но именно последние два десятилетия оказались для левых теоретиков очень продуктивными. Очень быстро выяснилось, что “марксизм актуален так же, как актуален капитал» (Д. Бенсаид), и что «без Маркса — нет будущего» (Ж. Деррида) [9]. Марксизм остается «работающей» теорией, способной  предлагать новые категории анализа и  осуществлять критическую рефлексию над собственными основаниями.

[9] См.: Бенсаид, Д. Маркс. Инструкция по применению. Москва: Институт общегуманитарных исследований, 2012; Деррида, Ж. Маркс и сыновья. М.: Logos-аltera, 2006.

Я полагаю, что марксистская теория для нас сегодня важна также и как дискурсивный «код доступа» к изучению советского прошлого и интеллектуальных дебатов между Западом и Востоком: знание марксизма помогает лучше понять концептуальные основы социалистического проекта,  идет ли речь о его утопическом субстрате,  или же о коллизиях «реального социализма» (включая вопрос о революционном насилии, о сталинских репрессиях, о “национальном вопросе”, о гендерном равноправии, о проблеме индивидуальной свободы  или же специфике советского общества знания) [10].

[10] Для меня, например, наиболее важным текстом в осмыслении проблемы сталинских репрессий и революционного насилия является текст Алена Бадью «Коммунистическая идея и проблема террора»: Badiou, A.Communist Idea and the Question of Terror.- In: Žižek S., eds. The Idea of  Communism 2 (London: Verso, 2013. Pp. 1 — 12). — А.У.

Использование  марксистской теории её оппонентами в своих целях – это отдельная тема. Как отмечает Жак РАНСЬЕР,

“развал советской системы не повлёк за собой ни малейшего обновления идеи демократии как политической формы”.

Наоборот, либеральное государство на свой манер переняло догмы экономизма и исторической необходимости, и в его официальной доктрине  рассеяны следы “опошленного” марксизма.

— Интересует риторика. Политики по-прежнему обращаются к тем же понятиям и определением, рассуждая об империализме, пропаганде и так далее. Думают ли гуманитарии о каком-то новом словаре? По моему ощущению, существующий словарь понятий  уже не справляется: слишком много об этом сказано, и как показала практика, в результате не сработало. Можно ли и нужно ли вводить какие-то новые свежие понятия, которые не имели бы за собой столько пустой риторики?

— С одной стороны, без риторики – нет политики (сама ее “суть” заключается в сокрытии истины). В этом смысле “риторика” – как правило, пуста (“пустая риторика” – это  в некотором смысле плеоназм. — А.У.).  С другой стороны, в риторике нуждаются, прежде всего, те политические режимы, которые не хотят быть “разоблачёнными” – в своем невежестве, неспособности управлять, а главное — в своих истинных интересах. Правда, в отличие от прежних времен, современная политическая риторика не обязательно требует от говорящего владеть “искусством речи”: в определённом смысле эта риторика дважды пуста, ибо политики-технократы рассчитывают не на своё красноречие, а на  магию цифр. А по большому счёту, как мы все имели возможность увидеть (опять же в связи с Грецией), никакая риторика, даже вполне аргументированная и убедительная, не имеет значения в ситуации, когда в решении политических вопросов решающую роль играют либо банки, либо танки, причем первые действуют более эффективно и, что немаловажно, — бескровно.

Необходимо иметь в виду, что в условиях осуществившегося симбиоза демократии и капитализма «рынок» стал главной идеологемой и фетишем современной политики [11].

[11] Попытки СИРИЗА в качестве правящей коалиции что-либо изменить в отношениях с ЕС и кредиторами привели к капитуляции перед технократическим дискурсом западного  истеблишмента, и никакие  аргументы не помогли справиться с  рыночной идеологией. — А.У.

На практике это означает следующее: поставить под вопрос “истинность” рыночной идеологии (то есть сказать вслух о неразрывной связи между чьими-либо экономическими интересами и политическими действиями) почти автоматически будет интерпретироваться как вызов демократическому порядку.

Кроме того, использование узнаваемой риторики сегодня  заменяет живую мысль.  Как это ни грустно признавать, но эпоха “политического авторства” прошла, политика стала уделом технократов, бюрократов и экспертов, и мне думается, что она перестала быть полем интеллектуальной деятельности. Технократический дискурс заменил собой “публичное использование разума” и наложил запрет на эмоциональную речь. В этом отношении демократическая риторика оказалась особенно удобным инструментом: быть демократом (или казаться им) – значит использовать все нужные слова, суметь предъявить набор удобных, опознаваемых штампов, которые невозможно оспорить и которые не дают шанса упрекнуть говорящего в “субъективности”. В публичных высказываниях большинства современных политиков нет “страсти”, нет собственной позиции: политики-технократы предпочитают пользоваться готовыми инструментами и схемами, их научные степени нужны им только в качестве “входного билета” на политический Олимп.  Я не знаю, как на самом деле обстоит дело, но такое впечатление, что большинство политиков-функционеров никогда не пишут тексты своих выступлений сами, а их “творческой энергии” хватает  лишь на пенсионные мемуары. Другие (как наш президент) – обладают даром устной импровизации и амплификации, но всё это не имеет никакого отношения к политической мысли как способу соединения теории и практики. В этой связи можно вспомнить о фантастической работоспособности и таланте Ленина как политического теоретика, который даже в самое напряженное время первых месяцев после прихода большевиков к власти (так называемый “смольнинский период”) написал больше 110 статей, проектов декретов и резолюций (а ещё стоит вспомнить о нескольких десятках текстов выступлений и  сотнях писем).

Собственно говоря, мой интерес к левым движениям во многом обусловлен способностью левых политиков-интеллектуалов внятно артикулировать свои идеи, умением видеть целое и стремлением раскрыть социальную логику за любыми политическими действиями. Уместно вспомнить о том, что при очень скромной социальной поддержке накануне Октябрьской революции большевикам удалось невозможное, а успехи советской власти в первое десятилетие после революции – это  убедительное  доказательство главного марксистского тезиса о том, что теория  должна не только объяснять мир, но и изменять его.

Политики-интеллектуалы есть и сегодня, только пресловутая “логика системы” выталкивает их на обочину политического процесса (например, бывший министр финансов Греции Янис ВАРУФАКИС — один из самых сильных экономистов нашего времени, автор нескольких книг, посвященных глобальной экономике, финансовым кризисам и даже теории игр).

Отвечая на ваш вопрос о том, справляется или не справляется существующий словарь понятий с осмыслением наличной ситуации, могу только сказать, что это вопрос выбора “правильных” теорий, у которых есть объяснительный потенциал и которые чувствительны к новым реалиям. То, что политики пользуются известным им “хрестоматийным” набором штампов, — это действительно проблема, и в итоге мы все оказываемся заложниками этого примитивного политического мышления (одним из самых одиозных клише последнего времени является расистский, по существу, миф о “ленивых греках”).

— Очень часто сейчас поднимается вопрос о пропаганде, её формах и методах. Какие пути сопротивления видят теоретики? Наблюдаем ли мы нечто новое или это традиционная форма?

— Не скрою, меня удивило,  с каким рвением политики ухватились за тему «пропаганды». Разумеется, слово «пропаганда» в западных и «демократических» медиа используется сегодня исключительно в связке «российская пропаганда» (всё это напоминает о попытках определить, чем «разведчик» отличается от «шпиона»). В Литве эта тема, кажется, затмила все остальные, дело дошло до запрета на трансляцию ряда телевизионных каналов, не говоря уж о разнообразных формах цензуры в медиа и образовательной сфере. В Украине, как мы знаем,  появился список запрещенных к ввозу  и продаже книг. Вряд ли политики в самом деле столь невежественны, что  по-прежнему оперируют представлениями о механизмах массовой коммуникации столетней давности (игнорируя значение Интернета и в целом тот факт, что мы живём в «обществе, затопленном средствами массовой информации» (Ф. Джеймисон). Можно предположить, что под вывеской борьбы с «российской пропагандой» решаются совсем другие задачи. Под прикрытием мнимой угрозы (преподносимой, разумеется, как реальная) властные режимы получают алиби и даже своего рода негласный «мандат» на военные и экономические решения, выгодные для политического истеблишмента в данный момент времени. Нагнетание истерии в публичной сфере позволяет политикам не заботиться о соблюдении необходимых в демократическом обществе процедур, поскольку есть вполне оправданный расчёт на то, что общественное мнение воспримет эти решения с одобрением либо вовсе не «заметит» череды подмен-фальсификаций [12].

[12] В этой связи очень показательна история полемики вокруг советских скульптур на Зелёном мосту в Вильнюсе, завершившаяся их демонтажом, как только ко власти пришел мэр-либерал. Перевод стрелки барометра общественного мнения на “чисто культурный вопрос”, — это дважды эффективный жест: с одной стороны, это уход в сторону от более сложных, критических экономических вопросов, с которыми власть не в состоянии справиться (например, последствия экономического эмбарго в торговле с Россией), но, кроме того, в процессе имитации “общественного обсуждения” осуществлялась маргинализация “несогласных” с нынешней властью социальных групп и этнических меньшинств. — А.У.

Не так давно в литовских медиа мне встретился замечательный эвфемизм: коль скоро противопоставлять пропаганде контрпропаганду и ограничивать доступ населения к источникам информации – это не «комильфо» в демократических обществах, то взамен медийщикам предлагается перейти к «разумному манипулированию фактами»…

Другим  ярким примером  идеологического нонсенса является позиция украинского министра информационной политики Юрия Стеца, из уст которого так часто звучит слово «правда», что его уже успели окрестить в народе «министром правды», —  как если бы он не знал простой вещи: что «правда» — всегда частична,  а  любая информация селективна и всегда  представляет собой отражение точки зрения определенной социальной группы (то, что для одних «правда», для других – идеология в чистом виде).

Вообще же говоря, мне кажется, что слово «пропаганда», которое достали из пыльного шкафа, необходимо современным политикам для того, чтобы подчеркнуть «тоталитарный характер» одного отдельно взятого политического режима, но в целом  пользоваться им сегодня невозможно. Это  всё равно, что называть рекламу зубной пасты или моющего пылесоса «пропагандой здорового образа жизни».

Так или иначе, но развивая идеи Фредрика ДЖЕЙМИСОНА, Стюарта ХОЛЛА, Пьера БУРДЬЕ, стоит заметить, что основной ставкой в политической борьбе, по-прежнему, является  борьба за  именование событий в определённых терминах и за легитимацию идеологии (и, естественно, усилия медиа-власти нацелены на делегитимацию альтернативных идеологий).

— На ваш взгляд, как в Беларуси восприятие того, что происходит, отличается от, например, западноевропейского? Есть мнение, что мы сами выключаемся из каких-то процессов, концентрируясь только на своих проблемах. Хотя как будто бы хотим стать частью этого глобального.

— Да, порой складывается впечатление, что наша причастность к “глобальному” обнаруживается, главным образом, в следовании “глобальным” трендам в потреблении (одежда и рестораны) и в сфере поп-культуры (музыка, кинематограф, телевидение). С другой стороны, трудно себе представить, как может быть иначе – Беларусь никогда не была и вряд ли будет эпицентром глобальных процессов (или хоть сколько-нибудь значимым игроком на сцене мировой политики и экономики [13]).

[13] Хотя  миротворческая роль Беларуси как медиатора  в урегулировании ситуации в Украине  действительно имела глобальный резонанс. — А.У.

Степень включённости белорусского общества в глобальные процессы трудно определить “на глаз”, поскольку тут всё очень зависит от профессиональной среды и конкретной сферы (у спортсменов, программистов и бизнесменов –  свои “истории”). Если же говорить о сфере искусства и образования – увы, ничего утешительного здесь сказать невозможно: безнадёжный «провинциализм»  (а отсюда и ощущение самодостаточности) .

Проблему нашей причастности к глобальному можно «протестировать» довольно просто – задавшись  вопросом: что из того, что мы делаем или о чем говорим здесь и сейчас, — является также актуальным для других пространств?

Впрочем, и с нашей “колокольни” можно многое увидеть. В том числе потому, что  мы находимся в роли “включённого наблюдателя”, а само положение “исключенности”, непринадлежности, периферийности является также и определённым эпистемологическим преимуществом.

Источник — pARTisan


Add Your Comment

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*


семь + 1 =

Мы в facebook

Мы Вконтакте

Мы в facebook

Мы Вконтакте

В положении «включённого наблюдателя» (интервью с Альмирой УСМАНОВОЙ)

mokslo_metu_pradzia_mazos_88_5672eb7dd6683 27/01/2016

Альманах современной белорусской культуры pARTisan недавно опубликовал интервью с белорусской социальной исследовательницей Альмирой УСМАНОВОЙ. Нам показалась очень важной её независимая и ответственная позиция, опирающаяся не столько на универсальные рецепты либеральных идеологий (столь популярные среди белорусского интеллектуального истеблишмента), сколько на рефлексивное осмысление «локальных» проблем посредством острой левой критики. Именно поэтому мы решили поделиться текстом этого интервью с нашими читателями. Благодарим Альмиру Рифовну за любезное предоставление нам перевода текста интервью на русский язык.

Последний год можно говорить о том, что геополитическая раскладка сил очевидно изменилась. Как эти изменения повлияли на процессы в академических, гуманитарных кругах? Можно ли говорить об определённого рода растерянности или новая ситуация спровоцировала какие-то новые пути? Как теоретики рассуждают об этой новой глобальной ситуации? Какое место в этих процессах занимают какие-то опредёленные круги либо вы персонально?

— Последний год был действительно драматичным во многих отношениях, но я не сказала бы, что в геополитическом смысле произошли какие-то радикальные изменения: всё то, что происходило и происходит в Украине, России, Европейском Союзе, — не случилось внезапно. И события в Украине, и ситуация с Грецией, и проблема с массовым наплывом беженцев-нелегалов из Африки в Европу — это следствие многолетних процессов, абсцесс на месте давно гноившихся ран (будь то политическая неразбериха, лингво-националистические конфликты и экономические проблемы в постсоветских странах; неустранимые противоречия между странами-членами ЕС, а также между ЕС, США и Россией; ценовые колебания на нефтяном рынке; непрекращающаяся борьба за доступ к дешёвым природным и трудовым ресурсам; интересы военно-промышленных корпораций и, как результат,  —  эскалация военных конфликтов и тысячи беженцев, или же — нарастание тотальной, глобальной  кредитной зависимости  (как на уровне отдельных государств, так  и  большинства их граждан). Во всём вышеперечисленном нет ничего нового.

Важно вот что: некоторые из тех процессов и проблем, которые дали о себе знать в 2014-2015 гг., являются хрестоматийными примерами последствий неравномерного развития при капитализме и характерного для него превалирования экономических интересов финансовых и политических элит над вопросами социальной справедливости и заботами малоимущего большинства, и в целом представляют собой вполне очевидный результат повсеместного утверждения неолиберализма как абсолютной и неоспариваемой “нормы”; тогда как в этиологии других событий (происходящих не только в Восточной Европе) явственно ощущается “травма рождения” новых государств и реставрация “старого режима” на руинах социалистического мира.

Впрочем, и для политологов, и для философов, и для историков всё происходящее действительно является важным материалом для анализа (начиная от поиска исторических аналогий, касающихся параллелей между  ситуацией, сложившейся накануне Первой мировой войны и Октябрьской революции и  ситуацией “здесь и сейчас”) и переходя к ответу на классические вопросы — «Кто виноват» и «что делать?»

В этой связи, говоря о “растерянности” интеллектуалов, которая действительно имеет место, хотелось бы отметить следующее. Геополитическое напряжение (во многом усугубляющееся медийными “войнами”) действительно привело к политическому и теоретическому расколу среди постсоветских и восточно-европейских интеллектуалов (в «социальных сетях» продолжают кипеть страсти).

[1] К слову сказать, академическая среда политизировалась ещё и потому, что в условиях неолиберализма сами основания  университетской жизни изменились до неузнаваемости. — А.У.

Тут важно отметить, что раскол произошёл, прежде всего, среди  всех тех, кто считал себя  убеждённым “либералом”. В результате многие оказались обескуражены и наступлением крайне-правых, и усилением ксенофобии, и ростом национализма, и информационным хаосом, и общей политической дезориентацией. Но “генеральная линия”, которой придерживаются многие люди интеллектуальных профессий, сохранилась, — отстаивать позицию “независимой Украины” и осуждать  “агрессора” — “путинскую Россию”. Острота полемики привела к резкой поляризации – если не поддерживаешь Украину, значит, ты непременно, защищаешь “путинский режим”. Или – или. Не поддерживать Украину — это подло и стыдно. Политические симпатии превратились в своего рода “нравственный эталон”. Но здесь мне хотелось бы спросить:  а что такое “Украина”? Кто её представляет? Почему “Украина” свелась к Майдану, а “Россия” – к “путинскому режиму”? Почему вообще речь идёт о противостоянии  двух стран (а ещё точнее —  двух наций!) как о борьбе Добра и Зла? Чья это картина мира — в которой  якобы монолитная Украина (и представляющие её олигархи) – это абсолютное Добро? И почему мы должны воспринимать эту картину мира как неоспоримую данность? Чтобы эту картину мира демифологизировать, невозможно устраниться от вопроса о том, какие и чьи политические и экономические интересы за этим стоят.

Думаю, что по поводу ситуации в Украине среди “правых” не было особых разногласий (идёт ли речь о политических консерваторах, националистах, или же о религиозных фундаменталистах — в этих группах так же вполне «естественно» наблюдается наибольшее количество ксенофобов, расистов и гомофобов), а вот с левыми силами – всё несколько сложнее. Меня лично интересует именно позиция левых.

Тут нужны уточнения – очень важно представлять себе ситуацию левого лагеря в глобальном масштабе (было бы неправильно обсуждать этот вопрос лишь в связи с локальными событиями, ибо ставки слишком велики). На мой взгляд, левые вполне ясно представляют  себе ситуацию в Украине (и своё отчужденное положение в нынешних обстоятельствах), но гораздо меньше ясности и единства в отношении Греции – “колыбели демократии», которая  в XXI веке сумела вернуть понятию “демократия” её исконное значение.

Учитывая всё разнообразие точек зрения даже внутри левого лагеря и остроту полемики, попробую представить ситуацию, как мне это видится.

Конфликт между Украиной и Россией (внутри Украины или внутри России, по поводу Крыма и Донбасса), Россией и НАТО – это по большому счёту не более, чем передел сфер влияния между давними политическими оппонентами и олигархическими группами, а вместе с ними и напряжение между либеральными и консервативными кругам, но “левым” тут делать нечего – это не их “революция” и не их “война”. Можно что угодно думать о значимости “европейской ориентации” для различных социальных групп в Украине, но события на Майдане, перекраивание украинской территории (отделение Крыма) и события в Донбассе – имеют в своем основании совсем другие причины, и они гораздо более прозаические. Вопрос о “вхождении” Украины в Европу не является подлинной причиной для разгоревшейся гражданской войны, – это, скорее, повод для давно назревшего конфликта по поводу геополитической и экономической слабости (вследствие политического раскола) Украины как суверенного государства.

Когда разгорелся вооружённый конфликт в Украине, я подумала о том, что сегодня некому выступить с тем же “непатриотическим” лозунгом — “против войны и против буржуазных правительств”, с которым выступили большевики и некоторые другие социалисты в 1914 году. В нынешних обстоятельствах такой интернациональной политической поддержки не оказалось (в том числе и потому, что постсоветские левые  очень разобщены)*.

* К сожалению, здесь Альмира Рифовна заблуждается, ведь ещё в 2014 году силами минских левых, в том числе и некоторых членов нашей редакции, была проведена антивоенная конференция, по итогам которой была принята резолюция. В то же самое время очень симптоматично то, что Альмира Рифовна не знала о проведении этой конференции — это указывает нам на тот разрыв, который существует между постсоветским левым движением и  академическим сообществом. Нам остаётся надеяться, что, в том числе и с помощью этого текста, мы сможем этот разрыв преодолеть. — Прим. редакции.

Между тем, ситуация в Греции – это совсем другой случай, очень сложный, требующий осторожной оценки для понимания действий (тактических побед? стратегических неудач? или наоборот…) коалиции левых сил как правящего “большинства” и в плане определения дальнейшей судьбы всего левого лагеря, отнюдь не только в Греции. При этом, говоря о “судьбе” левого лагеря, я имею в виду не только политические силы левых, вместе с простыми гражданами, симпатизирующими, понимающими и разделяющими их позицию (потому что левые отстаивают их интересы).

К сожалению, в постсоветских странах довольно трудно найти ту политическую силу левой ориентации, у которой было бы достаточно интеллектуальных ресурсов и которая могла бы предложить новое видение левой политики и перспективу другого будущего, а в Греции такие силы есть – и за её пределами тоже, среди тех интеллектуалов, которые поддерживают СИРИЗА (например, Славой ЖИЖЕК, Костас ДУЖИНАС, Этьен БАЛИБАР и другие [2]). Для европейских интеллектуалов жизнеспособность левой идеи в Греции – это вопрос этически-политического выбора и их собственной состоятельности как теоретиков. Очень важно, что многие из них заявили публично о своей солидарности с  нынешним правительством Греции.

[2] См.: Douzinas, C. Referendum and democracy: putting the demos on stage // ОpenDemocracy, 27.06.2015; Davidson, М. Étienne Balibar: The relations Greece and Europe need // Verso, 12.05.2015; Balibar E., Mezzadra S., Wolf F.O. The Brussels diktat: and what followed // ОpenDemocracy, 20.07.2015; etc.

Вопросы Истории сегодня решаются, скорее всего, в Греции, осмелившейся бросить “перчатку” финансовому капитализму и обслуживающим его интересы  политическим  элитам,  а не в Украине, не в России, не в странах бывшего соцлагеря (сдавших,  по воле  своих политических элит, все свои экономические преимущества, которыми они располагали в начале 1990-х) и не на Востоке [3].

[3] “Восток” — это отдельный, очень тяжелый случай, для меня лично почти неразрешимый – здесь вообще не понятно, что делать (эскалация религиозного фундаментализма тесно связана с вопросом о том, кто  распоряжается природными ресурсами (или кто претендует на их бесконтрольное использование, в  ситуации политического хаоса). Повсеместно – от бывшего “красного Востока” до Афганистана,  Ливии, Сирии и различных  африканских стран,  —  мы можем  наблюдать катастрофические последствия “нового мирового порядка”. То, что происходит там, — это даже не пресловутый “переход от социализма к капитализму” (произошедший в Восточной Европе и бывшем Советском Союзе), это во много раз хуже – возврат к феодализму, но в иных политических и экономических условиях , и инструменты колониальной политики тоже изменились. — А.У.

Кстати говоря, одной из значимых тем, вышедших на первый план в связи с событиями в Греции, является вопрос о «поражении левого европеизма» (С. Кувелакис). Позиция левых партий и движений по отношению к созданию ЕС и участию в его институтах всегда была сложной: ЕС многими рассматривается как отказ от идеи “Европы труда”, как выбор в пользу “монополий, концентрации и централизации капитала”,  — иначе говоря, как политический инструмент и как коллективный гегемон европейского капитализма [4].

[4] Кувелакис, С. Превращая «OXI» в политический фронт: уроки СИРИЗА // Спільне. 21.08.2015; см. также: Размеры оппортунизма в Европе: ПЭЛ и роль КПИ // Международный коммунистический обзор, 07.07.2014.

Для радикально-левых идеология “исторического компромисса”, а также попытки обретения голоса в институтах ЕС через электоральные механизмы — это неприемлемый оппортунизм. Как пишет Борис КАГАРЛИЦКИЙ, логика системы превращает радикалов в реформаторов, а реформаторов — в бюрократов. В связи с этим имеет смысл вспомнить о том, что теоретическое обоснование скепсиса левых по отношению к попыткам создания “объединённой Европы” при существующем политическом строе было предложено задолго до формирования Евросоюза:  об этом шла речь в статье Ленина “О лозунге Соединенные Штаты Европы”, написанной ровно сто лет назад и  при этом ничуть не утратившей своей актуальности до сих пор.

— Какие понятия стали активно артикулироваться, на что направлен основной фокус исследований?

— Я не возьмусь делать какие-либо обобщения, и не только потому, что мы сейчас говорим о глобальных вопросах с позиции “наблюдателя”, находящегося в локальной системе координат.  К тому же каждый из нас увлечён, в первую очередь, собственными темами, которые долго вызревают и не всегда напрямую соотносятся с актуальным моментом.

Впрочем, политика разными способами влияет на академические исследования:  в любой научной области есть собственная долгосрочная “повестка дня”, но есть и своя конъюнктура (которая, как правило, определяется извне — “рукой”, дающей деньги (будь то государственные фонды или частные [5]).

[5] Сейчас, например,  приличную поддержку получают проекты, касающиеся Украины, или же  медиа-пропаганды. В связи с муссированием темы “русского мира” и пр. начинает оживать славистика.  В естественных и точных  науках – свои приоритеты. — А.У.

Но важно иметь в виду и более завуалированную связь между политическими идеологиями и идеологиями теорий, то есть совершенно необходимо учитывать теоретическую и политическую детерминированность исследовательского взгляда. Не только исследовательская работа, выбор фильмов и книг, но даже способ “сканирования” новостной ленты  во многом обусловлены именно этой ангажированностью. Круг чтения – настраивает эту оптику и определяет отношение к политическим  процессам [6].

[6] Мой круг чтения, исследовательские интересы и преподавание в значительной мере определяются именно марксистскими авторами – от  Беньямина и Альтюссера до  Джеймисона, Жижека и Бадью (сюда входят также и  менее известные у нас теоретики  — такие, как Чайна Мьевиль или Джоди Дин, и, в особенности, итальянские марксисты). Еcли бы не этот круг чтения, то я не занималась бы советским кинематографом, не писала  бы о марксистcкой теории любви, не было бы текста о рецепции гендерных исследований на «руинах ортодоксального марксизма» или же текста о Революции и репрезентации. И именно марксистская теория позволяет мне, как исследователю визуальной культуры, совмещать интерес к Форме и к социальной логике, о чем бы ни шла речь.

Я, может быть, выскажу странную точку зрения (на фоне происходящих событий, всецело парализующих нас своей актуальностью), но меня всё больше волнует вопрос о размере катастрофы, связанной с “великим поражением исторического масштаба” – то есть с коллапсом СССР и последствиями этого события как для всей мировой политики,  так и для множества  обычных людей, хоть и не все это осознают (Беларусь – не  исключение, но ещё более печальными последствиями всё это обернулось для стран “бывшего” третьего мира).

Здесь необходимо сделать оговорку: я не отношусь к числу ретроградов, которые хотели бы реанимировать то, что уже невозможно вернуть к жизни, тем более, что в философском и психоаналитическом смыслах, “возвращение” к прежнему, исходному состоянию дел (к status quo) в принципе невозможно, но я убеждена, что уникальность нашего исторического и биографического опыта заслуживает особого осмысления. Хорошо известно, что у “реального социализма” было множество изъянов, но то главное, что на исторической дистанции обнаружило свою исключительную ценность, – это поистине глобальные цели, обозначавшие утопический горизонт и возможность другого будущего для всех. Сегодня мы увязли во всевозможных партикуляризмах, которые надолго “закрыли” саму тему создания мира «всеобщего благоденствия».

Возможно, одним из самых катастрофических последствий коллапса социализма стала утрата политической альтернативы (и переживание этой утраты). Позволю себе процитировать российского художника-концептуалиста Анатолия ОСМОЛОВСКОГО (выступившего в начале “нулевых” с радикальным проектом “Против всех партий!”):

“в историческом плане […] выбора мы лишились с распадом социалистического блока. При этом имеется в виду не какая-то ностальгическая идея единственной верной идеологии. Пока и у Запада и у Востока существовал Большой Другой, никто не мог навязать миру (по крайней мере значительное время) процедуру эксклюзивного выбора и во внешней, и во внутренней политике”.

Временами кажется, что альтернатива возможна (как это было в период 2011 – 2012 гг., — об этом как раз идёт речь в… книге Славоя ЖИЖЕКА “Год невозможного”, в которой представлена “глобальная теория безысходности политико-идеологической репрезентации”) [7].

[7] Я думаю, что для понимания сложившейся ситуации две недавних книги Жижека являются наилучшим в терапевтическом смысле утешением, а именно: Жижек, Сл. Размышления в красном цвете (Москва: Изд-во «Европа», 2011); Жижек, Сл. Год невозможного. Искусство мечтать опасно (Москва: Изд-во «Европа», 2012).

События этого года (референдум) в Греции вновь дали надежду на то, что выход есть, и  пришло понимание того, что за альтернативу нужно бороться. Костас ДУЖИНАС в одной из своих статей о ситуации в Греции, пишет, что правительство во главе с СИРИЗА пытается оспорить неолиберальную мантру  о том, что «альтернативы не существует», и что даже незначительная победа доказала бы, что единственная  борьба, которую нельзя выиграть, — «это борьба, от которой мы уклонились».

Между тем, историческое фиаско «реального социализма» не только не помешало, но, напротив, подтолкнуло к переосмыслению “идеи коммунизма”[8], и мне думается, что это — одна из наиболее важных сегодня тем среди левых теоретиков, которая позволяет и нам, постсоветским теоретикам, взглянуть иначе на своё недавнее прошлое.

[8] См.: Douzinas C., Žižek S., eds. The Idea of Communism. London: Verso, 2010. См. также выступления на конференции «Идея коммунизма» в 2010 году: Джона ХОЛЛОУЭЯ «Коммунизм внутри капитализма»Алекса КАЛЛИНИКОСА «За самоэмансипацию рабочих» и Славоя ЖИЖЕКА «Сделать невозможное».

Необходимо отметить, что после 1991 года судьба марксизма, на радость многим, казалась предрешенной (как если бы конец социализма означал символическую смерть Теории, на фундаменте которой социализм был построен), но именно последние два десятилетия оказались для левых теоретиков очень продуктивными. Очень быстро выяснилось, что “марксизм актуален так же, как актуален капитал» (Д. Бенсаид), и что «без Маркса — нет будущего» (Ж. Деррида) [9]. Марксизм остается «работающей» теорией, способной  предлагать новые категории анализа и  осуществлять критическую рефлексию над собственными основаниями.

[9] См.: Бенсаид, Д. Маркс. Инструкция по применению. Москва: Институт общегуманитарных исследований, 2012; Деррида, Ж. Маркс и сыновья. М.: Logos-аltera, 2006.

Я полагаю, что марксистская теория для нас сегодня важна также и как дискурсивный «код доступа» к изучению советского прошлого и интеллектуальных дебатов между Западом и Востоком: знание марксизма помогает лучше понять концептуальные основы социалистического проекта,  идет ли речь о его утопическом субстрате,  или же о коллизиях «реального социализма» (включая вопрос о революционном насилии, о сталинских репрессиях, о “национальном вопросе”, о гендерном равноправии, о проблеме индивидуальной свободы  или же специфике советского общества знания) [10].

[10] Для меня, например, наиболее важным текстом в осмыслении проблемы сталинских репрессий и революционного насилия является текст Алена Бадью «Коммунистическая идея и проблема террора»: Badiou, A.Communist Idea and the Question of Terror.- In: Žižek S., eds. The Idea of  Communism 2 (London: Verso, 2013. Pp. 1 — 12). — А.У.

Использование  марксистской теории её оппонентами в своих целях – это отдельная тема. Как отмечает Жак РАНСЬЕР,

“развал советской системы не повлёк за собой ни малейшего обновления идеи демократии как политической формы”.

Наоборот, либеральное государство на свой манер переняло догмы экономизма и исторической необходимости, и в его официальной доктрине  рассеяны следы “опошленного” марксизма.

— Интересует риторика. Политики по-прежнему обращаются к тем же понятиям и определением, рассуждая об империализме, пропаганде и так далее. Думают ли гуманитарии о каком-то новом словаре? По моему ощущению, существующий словарь понятий  уже не справляется: слишком много об этом сказано, и как показала практика, в результате не сработало. Можно ли и нужно ли вводить какие-то новые свежие понятия, которые не имели бы за собой столько пустой риторики?

— С одной стороны, без риторики – нет политики (сама ее “суть” заключается в сокрытии истины). В этом смысле “риторика” – как правило, пуста (“пустая риторика” – это  в некотором смысле плеоназм. — А.У.).  С другой стороны, в риторике нуждаются, прежде всего, те политические режимы, которые не хотят быть “разоблачёнными” – в своем невежестве, неспособности управлять, а главное — в своих истинных интересах. Правда, в отличие от прежних времен, современная политическая риторика не обязательно требует от говорящего владеть “искусством речи”: в определённом смысле эта риторика дважды пуста, ибо политики-технократы рассчитывают не на своё красноречие, а на  магию цифр. А по большому счёту, как мы все имели возможность увидеть (опять же в связи с Грецией), никакая риторика, даже вполне аргументированная и убедительная, не имеет значения в ситуации, когда в решении политических вопросов решающую роль играют либо банки, либо танки, причем первые действуют более эффективно и, что немаловажно, — бескровно.

Необходимо иметь в виду, что в условиях осуществившегося симбиоза демократии и капитализма «рынок» стал главной идеологемой и фетишем современной политики [11].

[11] Попытки СИРИЗА в качестве правящей коалиции что-либо изменить в отношениях с ЕС и кредиторами привели к капитуляции перед технократическим дискурсом западного  истеблишмента, и никакие  аргументы не помогли справиться с  рыночной идеологией. — А.У.

На практике это означает следующее: поставить под вопрос “истинность” рыночной идеологии (то есть сказать вслух о неразрывной связи между чьими-либо экономическими интересами и политическими действиями) почти автоматически будет интерпретироваться как вызов демократическому порядку.

Кроме того, использование узнаваемой риторики сегодня  заменяет живую мысль.  Как это ни грустно признавать, но эпоха “политического авторства” прошла, политика стала уделом технократов, бюрократов и экспертов, и мне думается, что она перестала быть полем интеллектуальной деятельности. Технократический дискурс заменил собой “публичное использование разума” и наложил запрет на эмоциональную речь. В этом отношении демократическая риторика оказалась особенно удобным инструментом: быть демократом (или казаться им) – значит использовать все нужные слова, суметь предъявить набор удобных, опознаваемых штампов, которые невозможно оспорить и которые не дают шанса упрекнуть говорящего в “субъективности”. В публичных высказываниях большинства современных политиков нет “страсти”, нет собственной позиции: политики-технократы предпочитают пользоваться готовыми инструментами и схемами, их научные степени нужны им только в качестве “входного билета” на политический Олимп.  Я не знаю, как на самом деле обстоит дело, но такое впечатление, что большинство политиков-функционеров никогда не пишут тексты своих выступлений сами, а их “творческой энергии” хватает  лишь на пенсионные мемуары. Другие (как наш президент) – обладают даром устной импровизации и амплификации, но всё это не имеет никакого отношения к политической мысли как способу соединения теории и практики. В этой связи можно вспомнить о фантастической работоспособности и таланте Ленина как политического теоретика, который даже в самое напряженное время первых месяцев после прихода большевиков к власти (так называемый “смольнинский период”) написал больше 110 статей, проектов декретов и резолюций (а ещё стоит вспомнить о нескольких десятках текстов выступлений и  сотнях писем).

Собственно говоря, мой интерес к левым движениям во многом обусловлен способностью левых политиков-интеллектуалов внятно артикулировать свои идеи, умением видеть целое и стремлением раскрыть социальную логику за любыми политическими действиями. Уместно вспомнить о том, что при очень скромной социальной поддержке накануне Октябрьской революции большевикам удалось невозможное, а успехи советской власти в первое десятилетие после революции – это  убедительное  доказательство главного марксистского тезиса о том, что теория  должна не только объяснять мир, но и изменять его.

Политики-интеллектуалы есть и сегодня, только пресловутая “логика системы” выталкивает их на обочину политического процесса (например, бывший министр финансов Греции Янис ВАРУФАКИС — один из самых сильных экономистов нашего времени, автор нескольких книг, посвященных глобальной экономике, финансовым кризисам и даже теории игр).

Отвечая на ваш вопрос о том, справляется или не справляется существующий словарь понятий с осмыслением наличной ситуации, могу только сказать, что это вопрос выбора “правильных” теорий, у которых есть объяснительный потенциал и которые чувствительны к новым реалиям. То, что политики пользуются известным им “хрестоматийным” набором штампов, — это действительно проблема, и в итоге мы все оказываемся заложниками этого примитивного политического мышления (одним из самых одиозных клише последнего времени является расистский, по существу, миф о “ленивых греках”).

— Очень часто сейчас поднимается вопрос о пропаганде, её формах и методах. Какие пути сопротивления видят теоретики? Наблюдаем ли мы нечто новое или это традиционная форма?

— Не скрою, меня удивило,  с каким рвением политики ухватились за тему «пропаганды». Разумеется, слово «пропаганда» в западных и «демократических» медиа используется сегодня исключительно в связке «российская пропаганда» (всё это напоминает о попытках определить, чем «разведчик» отличается от «шпиона»). В Литве эта тема, кажется, затмила все остальные, дело дошло до запрета на трансляцию ряда телевизионных каналов, не говоря уж о разнообразных формах цензуры в медиа и образовательной сфере. В Украине, как мы знаем,  появился список запрещенных к ввозу  и продаже книг. Вряд ли политики в самом деле столь невежественны, что  по-прежнему оперируют представлениями о механизмах массовой коммуникации столетней давности (игнорируя значение Интернета и в целом тот факт, что мы живём в «обществе, затопленном средствами массовой информации» (Ф. Джеймисон). Можно предположить, что под вывеской борьбы с «российской пропагандой» решаются совсем другие задачи. Под прикрытием мнимой угрозы (преподносимой, разумеется, как реальная) властные режимы получают алиби и даже своего рода негласный «мандат» на военные и экономические решения, выгодные для политического истеблишмента в данный момент времени. Нагнетание истерии в публичной сфере позволяет политикам не заботиться о соблюдении необходимых в демократическом обществе процедур, поскольку есть вполне оправданный расчёт на то, что общественное мнение воспримет эти решения с одобрением либо вовсе не «заметит» череды подмен-фальсификаций [12].

[12] В этой связи очень показательна история полемики вокруг советских скульптур на Зелёном мосту в Вильнюсе, завершившаяся их демонтажом, как только ко власти пришел мэр-либерал. Перевод стрелки барометра общественного мнения на “чисто культурный вопрос”, — это дважды эффективный жест: с одной стороны, это уход в сторону от более сложных, критических экономических вопросов, с которыми власть не в состоянии справиться (например, последствия экономического эмбарго в торговле с Россией), но, кроме того, в процессе имитации “общественного обсуждения” осуществлялась маргинализация “несогласных” с нынешней властью социальных групп и этнических меньшинств. — А.У.

Не так давно в литовских медиа мне встретился замечательный эвфемизм: коль скоро противопоставлять пропаганде контрпропаганду и ограничивать доступ населения к источникам информации – это не «комильфо» в демократических обществах, то взамен медийщикам предлагается перейти к «разумному манипулированию фактами»…

Другим  ярким примером  идеологического нонсенса является позиция украинского министра информационной политики Юрия Стеца, из уст которого так часто звучит слово «правда», что его уже успели окрестить в народе «министром правды», —  как если бы он не знал простой вещи: что «правда» — всегда частична,  а  любая информация селективна и всегда  представляет собой отражение точки зрения определенной социальной группы (то, что для одних «правда», для других – идеология в чистом виде).

Вообще же говоря, мне кажется, что слово «пропаганда», которое достали из пыльного шкафа, необходимо современным политикам для того, чтобы подчеркнуть «тоталитарный характер» одного отдельно взятого политического режима, но в целом  пользоваться им сегодня невозможно. Это  всё равно, что называть рекламу зубной пасты или моющего пылесоса «пропагандой здорового образа жизни».

Так или иначе, но развивая идеи Фредрика ДЖЕЙМИСОНА, Стюарта ХОЛЛА, Пьера БУРДЬЕ, стоит заметить, что основной ставкой в политической борьбе, по-прежнему, является  борьба за  именование событий в определённых терминах и за легитимацию идеологии (и, естественно, усилия медиа-власти нацелены на делегитимацию альтернативных идеологий).

— На ваш взгляд, как в Беларуси восприятие того, что происходит, отличается от, например, западноевропейского? Есть мнение, что мы сами выключаемся из каких-то процессов, концентрируясь только на своих проблемах. Хотя как будто бы хотим стать частью этого глобального.

— Да, порой складывается впечатление, что наша причастность к “глобальному” обнаруживается, главным образом, в следовании “глобальным” трендам в потреблении (одежда и рестораны) и в сфере поп-культуры (музыка, кинематограф, телевидение). С другой стороны, трудно себе представить, как может быть иначе – Беларусь никогда не была и вряд ли будет эпицентром глобальных процессов (или хоть сколько-нибудь значимым игроком на сцене мировой политики и экономики [13]).

[13] Хотя  миротворческая роль Беларуси как медиатора  в урегулировании ситуации в Украине  действительно имела глобальный резонанс. — А.У.

Степень включённости белорусского общества в глобальные процессы трудно определить “на глаз”, поскольку тут всё очень зависит от профессиональной среды и конкретной сферы (у спортсменов, программистов и бизнесменов –  свои “истории”). Если же говорить о сфере искусства и образования – увы, ничего утешительного здесь сказать невозможно: безнадёжный «провинциализм»  (а отсюда и ощущение самодостаточности) .

Проблему нашей причастности к глобальному можно «протестировать» довольно просто – задавшись  вопросом: что из того, что мы делаем или о чем говорим здесь и сейчас, — является также актуальным для других пространств?

Впрочем, и с нашей “колокольни” можно многое увидеть. В том числе потому, что  мы находимся в роли “включённого наблюдателя”, а само положение “исключенности”, непринадлежности, периферийности является также и определённым эпистемологическим преимуществом.

Источник — pARTisan

By
@
backtotop