Паяль АРОРА. Фабрика досуга: производство в «цифровой век»

Screen-shot-2014-07-02-at-14.19.07Последний номер (3/2015 г.) известного литературно-философского журнала «Логос» посвящен новым измерениям соотношения «труда» и «отдыха», возникшим, не в последнюю очередь, благодаря развитию цифровых технологий. Радует, что такая интересующая нас теоретическая парадигма как «когнитивный капитализм» (равно как связанные с ним проблемы «нематериального труда», «постфордистской экономики», новых форм эксплуатации и так далее) продолжает пользоваться особым вниманием со стороны редколлегии журнала.

Мы же, в свою очередь, собираемся последовательно знакомить наших читателей с подобными материалами, предполагающими критический «разбор» темы «когнитивного капитализма». Первым таким материалом является статья доцента отделения средств массовой информации и коммуникации факультета истории, культуры и коммуникации Университета Эразмус Паяль АРОРЫ, которая предлагает взглянуть на взаимопересечение труда/отдыха в современной инновационной экономике, являющейся чувствительной и к условному «благополучию работников», и к современным трендам цифровой коммуникации (когда когнитивные способности трудящихся находят своё применение в рамках социальных сетей).

_______

Паяль АРОРА

ФАБРИКА ДОСУГА: ПРОИЗВОДСТВО В ЦИФРОВОЙ ВЕК 

ЛОГОС. — Том 25, #3 [105] 2015. — С. 88-119.

Труд ограничивает человека, а игра снимает любые ограничения. Мы то и дело возвращаемся к этой расхожей мудрости по мере того, как меняется наше видение перво­го и второй. Любое общество раз­вивается сообразно конкретным воззрениям на собственное устрой­ство, а в его основе непременно ле­жат неразрывно связанные друг с другом структуры труда и до­суга. К примеру, сегодня рабо­чие пространства переживают ра­дикальные изменения, связанные с эволюцией представления рабо­тодателей о том, что такое произ­водительность. В условиях совре­менной, одержимой инновациями экономики здравый смысл подска­зывает многим компаниям, что для 

привлечения талантливых сотрудников необходима новая кор­поративная культура, заинтересованная во всестороннем бла­гополучии работников. Некоторые компании концентрируются на конкретном месте, позволяющем взрастить такие таланты,— на «офисе». На смену типовой унылой кабинетной инфраструк­туре приходит иная рабочая атмосфера.

Отличительной чертой нового трудового ландшафта стано­вятся бильярдные столы, волейбольные площадки, залы для ви­деоигр, пианино, столы для пинг-понга и помещения для занятий йогой[1]. Велосипеды, скутеры и скейты обеспечивают мобильность сотрудников. Игра определяет оформление и обстановку прием­ной и зала заседаний совета директоров. На смену отдельным компаниям приходят корпоративные системы, размещающиеся на парковых территориях, подобных университетским кампусам [2]. Переход от кабинета к гамаку означает изменение существующего у ведущих предприятий представления о том, как на сего­дняшнем деловом рынке выглядит пространство производства. Поэтому неудивительно, что лидеры творческой и электронной промышленности — Pixar, Apple или Google — приняли решение о переоформлении своих корпоративных офисов таким образом, чтобы они напоминали игровое пространство[3]. Их профессия — инновации, а потому чем менее упорядоченной, ограничивающей и пространственно предсказуемой будет рабочая атмосфера, тем скорее она станет способствовать развитию новых идей и росту производительности. Подобным корпоративным пространствам близок дух общественного парка, а не офиса; они моделируют ме­сто, более или менее свободное от традиционной деловой рутины, институционального давления и приказной системы.

В географическом плане новые трудовые пространства не ограничены западным миром. На протяжении последнего деся­тилетия мы наблюдали резкий рост развивающихся рынков, ко­торые все реже воспринимаются как производственные цеха или подсобные помещения и все чаще выступают драйверами совре­менной глобальной экономики[4]. Они выходят в мир инновацион­ного бизнеса, привлекая все более многонациональный, межкуль­турный и диаспорный штат сотрудников. Подтверждение этому мы видим в амбициозных проектах фирменного стиля рабоче­го пространства, таких как кампус Infosys в индийском Майсуре (зеленый оазис для сотрудников компании) или роскошная тер­ритория Huawei Technologies в Шанхае (пышный и богатый во­доемами ландшафт, «отражающий суть энергичной корпоратив­ной идентичности и объединяющий природу и рабочие зоны»). Большинство подобных компаний входят в состав крупных про­изводственных, научных или технологических парков. Подобная концентрация профессионального опыта и знаний способствует развитию территории, на которой эти компании расположены[5].

Внимание к организации пространства досуга, однако, харак­терно не только для нишевых производителей. Оно все чаще про­является и в частном бизнесе, в том числе в компаниях, заня­тых производством электронной медицинской документации. Прекрасный пример — компания Epic Systems, расположенная на 800 акрах бывших сельскохозяйственных угодий неподалеку от города Мэдисон, штат Висконсин. Она поставляет системы выпу­ска электронных медицинских карт таким крупным учреждени­ям здравоохранения, как медицинский центр Седарс-Синай в Лос- Анджелесе, Кливлендская клиника или больница Джонса Хопкин­са в Балтиморе. Посетителей рабочей зоны компании неизменно поражает экстравагантная и вольная атмосфера, созданная бла­годаря своеобразной архитектуре корпоративного пространства:

Работа по переводу целой страны с бумажных медицинских карт на электронные — серьезное дело. Вот почему первое зна­комство с кампусом Epic Systems вызывает изумление. Шалаш на дереве в качестве места проведения собраний? Спиральная горка высотой с двухэтажный дом как место для отдыха?

И к чему здесь огромная статуя Кота в шляпе? Пусть эти при­чудливые детали не вводят вас в заблуждение[6].

Стимулом для оформления этой рабочей зоны в стиле игрового пространства стало стремление «привлечь программистов, ко­торые иначе устроились бы на работу в Google, Microsoft или Facebook». Теперь мы видим, каким именно образом производи­тельность, творческая деятельность и инновации связаны с по­рождающей их средой.

Новый гуру в мире технологий и соавтор книги Rework[7] Джейсон Фрид рассуждает о новых способах концептуализации труда и творчества. Он критикует неприкосновенность офисного пространства и говорит о его бесполезности в обществе, стремя­щемся к формированию творческого капитала. В первое десяти­летие существования социальных сетей корпорации опасались (а многие до сих пор опасаются) проникновения досуга в рабо­чее пространство. Реакция корпораций на сложившуюся ситуа­цию проявлялась в бесконечном разбирательстве по поводу ми­кронарушений. Фрид полагает, что корпорации были введены в глубокое заблуждение:

Facebook и Twitter — не главная проблема офиса. Главной про­блемой я бы назвал собрания и руководящих работников.

Он полагает, что деловые круги упускают главное. Им следует сконцентрироваться на новом оформлении корпоративного про­странства: сегодня из-за принятой в нем монотонной структуры ведения дел оно негативно влияет на производительность тру­да. Исследования, включавшие множество интервью с профес­сионалами в сфере бизнеса, показали, что большинство людей выполняет свою работу вне офиса:

Компании тратят миллиарды на аренду, офисные помещения и оборудование, стремясь создать для своих сотрудников идеальное рабочее пространство. Однако спросите, куда человек идет, если ему действительно нужно серьезно пора­ботать. Лишь немногие ответят: «В офис…» Я не виню людей за то, что они не хотят работать в офисе. Я виню лишь офис.

Десять лет назад единственной рефлекторной реакцией корпо­раций на проникновение социальных сетей в пространство тру­да было судебное преследование сотрудников, критиковавших в интернете свою работу. В газетах постоянно мелькали заго­ловки, что та или иная компания подала на своих работников в суд за нелестные комментарии в Facebook или Twitter. Сего­дня же корпорации осознали влияние подобных разбирательств на формирование общественного мнения и даже начали пони­мать, что при стратегически верном использовании подобные онлайн-пространства досуга могут приносить пользу. Огромные корпорации типа Microsoft прежде клеймили социальные сети, сегодня же Microsoft с энтузиазмом размещает на своем сайте более тысячи корпоративных блогов, где сотрудники могут вы­разить мнение о чем угодно, начиная от астрологического про­гноза и заканчивая программированием на C++[8].

Корпоративный вице-президент Microsoft Санджей Партхасарати выражает общее мнение руководства компании:

Мы считаем, что блоги обладают огромным потенциалом. Благодаря им мы, сотрудники компании, получаем лучшее представление о пути развития ключевых технологий.

Блоги Microsoft пользуются такой популярностью, что компания создала информационную интернет-службу, помогающую в по­иске различных блогов и их создателей. Другие компании, та­кие как American Airlines, с помощью блогов обеспечивают сво­им сотрудникам больший доступ к руководящим работникам. В IBM сотрудники из 30 разных стран мира обсуждают в блогах проекты разработки программного обеспечения и стратегии ве­дения бизнеса. Торговая сеть Hot Topic, насчитывающая 690 ма­газинов, недавно запустила внутреннюю социальную сеть, где работники могут обмениваться данными и идеями.

Мы видим, как предприятия расширяют свое виртуальное присутствие на сайтах, первоначально предназначавшихся для онлайн-общения и досуговых целей: здесь мы имеем в виду Blog­ger, Twitter и Facebook[9]. Как мы сказали, существует также тен­денция к созданию закрытых онлайн-сообществ для сотрудников, позволяющих компаниям пристально отслеживать элементы та­ких пространств и структурировать их сообразно конкретным це­лям. Подобная система воспринимается как переход от принятой в частных компаниях нисходящей иерархии к культуре, дающей работникам большую самостоятельность и в большей мере ори­ентированной на клиента. Кроме того, сети типа LinkedIn при­званы облегчать формирование связей и сотрудничество между работниками и целыми компаниями. В их основе лежит предпо­ложение, что подобный обмен идеями и кадрами создаст в дело­вой сфере новые способы мышления и поведения[10]. Примечатель­но, что LinkedIn с годами претерпел изменения и сегодня напо­минает скорее ориентированную на досуг социальную сеть, чем утилитарное пространство для завязывания рабочих отношений.

Рост масштабов сетевого взаимодействия добавляет труду но­вое измерение, в котором люди из разных стран могут работать над одним проектом и получать зарплату, соответствующую их креативным инвестициям[11]. Подобная ситуация ставит перед проектированием рабочих пространств новую задачу: сегодня они должны быть приспособлены к нуждам самых разных представи­телей глобального рынка труда, работающих в них лишь времен­но, от случая к случаю. Кроме того, новым ключевым словом для рабочих ландшафтов стала «геймификация». Внедрение динами­ки игры в культуру труда призвано увеличить вовлеченность со­трудников в работу и повысить эффективность решения проблем.

В этой статье мы одновременно преследуем несколько це­лей — исследуем изменения корпоративного пространства и кор­поративной культуры. Мы рассмотрим вопрос о захвате соци­альных сетей представителями частных компаний. В частности, обратимся к социальным сетям, чтобы выявить взаимосвязь ме­жду структурированием рабочего и игрового пространств как в виртуальном, так и в материальном мире. Это крайне важно для формирования представления о роли, которую досуговая зона играет в деле поощрения производительности, новаторства и творчества на рабочем месте. Мы проследим, как деловое про­странство распространяется на пространство социальных сетей и влияет на него, в то время как оба они стремятся реструкту­рировать область труда и досуга, сделать ее более инновацион­ной и удовлетворяющей потребности сотрудников. Статья по­мещает эту тенденцию в исторический контекст, исследуя, как пространство досуга постепенно обрело законный статус зоны, способствующей росту производительности. Это исследование обращается к мобильности как одной из важных черт новой ра­бочей среды. Иными словами, наша статья изучает возникшую в XXI веке виртуальную и материальную архитектуру делово­го пространства и то, каким образом эта архитектура связана с изменением представлений разных трудовых культур о тру­де, досуге и инновациях.

Размывание границ рабочей и досуговой зон

Начало борьбы за досуг в рабочем пространстве

Прежде чем заслужить доверие, досуг был вынужден преодо­леть множество препятствий. Пуританское представление о том, что «досуг есть грех», утратило свои позиции в эпоху развития промышленности во второй половине XVIII века. На смену ути­литарному лозунгу «Ленивый ум есть мастерская Сатаны» при­шла известная поговорка: «Умей дело делать — умей и позаба­виться». Этот поворот стал революционным для человечества, однако за него пришлось побороться. Известный историк Рой РОЗЕНЦВЕЙГ, автор знаменитой книги «Восемь часов на то, чего мы сами пожелаем»[12], четко связал трудную борьбу, которую ра­бочее движение вело за восьмичасовой рабочий день, с после­дующим появлением все большего количества городских досу­говых пространств, таких как общественные парки:

2 декабря 1889 года сотни членов профсоюза прошли по улицам Вустера, демонстрируя свою силу и решимость. «Восемь часов на работу, восемь часов на отдых и восемь часов на то, чего мы сами пожелаем»,— гласил лозунг, который несли местные плот­ники… Реальное стремление получить в свое распоряжение «во­семь часов на то, чего мы сами пожелаем», стало важной состав­ляющей борьбы рабочего класса за улучшение условий труда, шедшей в конце XIX и начале XX века. Так, в 1883 году перед Комитетом по связям между наемными рабочими и капитали­стами сената США выступил наборщик, сказавший следующие слова: «В этой стране рабочему человеку нужно что-то поми­мо еды и одежды. ему нужен отдых. Почему рабочий не мо­жет отдыхать, как все остальные?» В промышленных городах по всей Америке рабочие боролись не только за право на время и пространство для досуга, но также за право самостоятельно решать, когда и где они будут этим досугом наслаждаться.

Вне всяких сомнений, рабочее движение способствовало изме­нению представлений о культуре труда и о его связи с досугом. В то же время руководящие работники вынуждены были при­знать, что досуг и общественная жизнь оказывают положитель­ное влияние на производительность. В конце концов досуг за­нял свое законное место в жизни рабочего класса.

Вместе с тем досуг понимался как то, что не является трудом, или как то, что связано с трудом либо представляет собой его результат. Иными словами, предполагалось, что либо досуг слу­жит труду, либо труд производит досуг, однако

Они не должны были пересекаться: досуг и труд являли собой как бы две стороны щита — и обе эти стороны защища­ли человека. Труд давал человеку возможность жить; досуг делал жизнь приятной[13].

Подобное представление уходит корнями в глубокое прошлое и связано с замечанием Аристотеля о связи между этими двумя сферами — о том, что «мы трудимся, чтобы отдыхать»[14]. При фор­мировании представлений об этих двух мирах были сформу­лированы четкие дихотомии: труд есть необходимость, служа­щая практическим целям, тогда как досуг есть роскошь, право на которую человек зарабатывает через труд. Расцвету про­мышленно развитых стран сопутствовала все более масштаб­ная забота о досуге. От типичной для феодальных времен мысли «труд для большинства, досуг для меньшинства» человечество в современную эпоху перешло к новым идеям о массификации и демократизации досуга. Основываясь на распространен­ных в середине 1900-х годов представлениях об избыточности и компенсации как основе связи между трудом и досугом, Кен­нет Робертс в своей книге «Досуг в современном обществе» де­лает следующие выводы:

Были определены два главных типа взаимосвязи между тру­дом и досугом… Первым стала избыточность, при которой рабочие отношения, интересы, общественные и технические навыки распространялись на сферу досуга. Типичным приме — ром такой взаимосвязи стали конторские служащие, исполь­зовавшие свои профессиональные навыки для создания добровольных объединений. Менее привлекательным приме­ром избыточности явились рабочие, занятые монотонной, рутинной, отупляющей работой: их ум оказался столь ограни­ченным, что им достаточно было проводить большую часть своего свободного времени за пассивными развлечениями. Вторым типом взаимосвязи между трудом и досугом стала компенсация: она означала, что человек использует свободное время, чтобы получить опыт, который не может приобрести на работе. Частым примером такой взаимосвязи становились прикованные к кабинетному столу руководящие работники, занимавшиеся спортом по вечерам и в выходные. Другим при­мером были люди, не имевшие возможности проявить инициа­тиву на работе и использовавшие досуг для настойчивой демонстрации собственной самостоятельности[15].

Если подобная схема представляется устаревшей, прежде все­го, для богатых стран, экономика которых опирается на сфе­ру услуг, она вполне применима к молодым трудовым ресурсам и развивающимся рынкам, таким как Китай или Индия. Послед­няя вскоре выйдет на пятое место в мире по количеству трудо­способного населения, занятого монотонной и однообразной ра­ботой в промышленности. Таким образом, если границы между досугом и трудом все еще остаются достаточно четкими, то ме­няется сама роль, которую эти занятия играют в жизни людей. Сегодня досуг продолжает проникать в самые разные виды дея­тельности и социальные пространства, тогда как труд остается замкнутым в своих неприкосновенных пределах.

К примеру, в период с 1890 по 1940 год масштабы досуга в Аме­рике росли экспоненциально — даже в период Великой депрес­сии, в 1920-е и 1930-е годы. Это весьма интересное открытие, ведь согласно общепринятому представлению (здесь Ричард Флорида сходится с Торстейном Вебленом) досуг связан с экономической стабильностью, и высшие слои общества должны иметь к нему более широкий доступ. Эти представления, безусловно, верны, однако являются лишь частью более крупной матрицы, описы­вающей связь между трудом и досугом. Изучая различные куль­туры и ситуации, мы обнаруживаем, что, несмотря на незавидное финансовое положение, бедные сообщества отыскивают возмож­ности для организации досуга, который обеспечивает поддержку их культурному и общественному капиталу.

Однако сегодня политика стран третьего мира опирается на устаревшие представления о соотношении труда и досуга для бедных слоев населения. Многочисленные планы по обеспече­нию бедного населения доступом к цифровым технологиям пред­полагают, что оно будет использовать новые медиапространства для практических, трудовых целей[16]. Были созданы схемы, пре­доставляющие фермерам возможность проверять через интер­нет цены на продукцию, дающие женщинам доступ к инфор­мации о медицинском обслуживании, а молодежи — шанс най­ти работу. Однако вопреки ожиданиям бедное население стран третьего мира применяет новые средства коммуникации при­мерно так же, как и типичные жители экономически развитых стран. Бедные слои используют интернет-платформы в первую очередь для социализации, игр, просмотра популярных медиа или порнографии. Мне уже приходилось ратовать за то, чтобы исследование досуга избавилось от чрезмерно инструментализо­ванного представления о развитии разных стран мира:

В соответствии с неолиберальными представлениями бедные слои населения «перепрыгнут» через общепринятые, тради­ционные барьеры и обеспечат себе бóльшую общественно­экономическую мобильность. Однако, если равенство между третьим и первым миром будет достигаться именно таки­ми методами, нам следует быть готовыми к тому, что бедное деревенское население, подобно богатым городским жителям, станет использовать компьютеры для «банальных» и «обы­денных» целей. Можно говорить о том, что такой неразреши­мый конфликт происходит от моральных принципов бедности, а в качестве основных критериев при любых расчетах, свя­занных с третьим миром, следует рассматривать прагмати­ку и совершенствование. Ведь в конце концов сфера ICT4D (Information and Communication Technologies for Development, то есть информационные и коммуникационные технологии в целях развития), концентрирующаяся на нуждах развития человеческого и общественного потенциала, появилась на осно­ве постколониального дискурса и практик и до сих пор про­должает ни них опираться. Однако в рамках столь узкого подхода мы можем упустить реальные изобретательные прие­мы и стратегии, к которым прибегает бедное население, стре­мящееся свыкнуться со своим положением или изменить его. Основной инструмент здесь — развлечения, а классовое деле­ние играет второстепенную роль[17].

При этом, поскольку степень заинтересованности в досуге раз­лична для разных социальных слоев, мы часто сталкиваемся с очевидными расхождениями в самом взгляде на него. Подоб­ные расхождения могут быть связаны с конкретной социальной и исторической обстановкой, в которой живет та или иная груп­па населения. Возьмем, к примеру, давнюю дискуссию о том, по­чему, когда дело доходит до работы и досуга, различия между Европой и США оказываются столь значительными. В отчете Национального бюро экономических исследований говорится о том, что эту диспропорцию предопределяет сочетание разных систем налогообложения, законов о труде и прочих структур­ных механизмов:

Главный вопрос для нас — то, что сегодня европейцы работа­ют гораздо меньше, чем американцы; это связано с политикой профсоюзов в 1970-е, 1980-е и отчасти 1990-е годы, а также с за­конами, действующими на рынке труда. Свою роль здесь сыгра­ли и предельные ставки налогообложения — в особенности в том, что касается доли работающих женщин. Однако, по нашим пред­ставлениям, в рамках гипотетического высококонкурентно­го рынка труда, работающего без профсоюзов и регулируемо­го ограниченным количеством законов, подобный рост налогов не оказал бы столь значительного влияния на количество отра­ботанных часов. Безусловно, идея гибкости трудовых ресурсов не объясняет данное явление, связанное прежде всего с налого­выми вопросами, однако здесь нам может помочь «эффект соци­ального интенсификатора» (social multiplier effects)[18]

Другую картину предлагает феминистский подход к данной ди­хотомии. Здесь «труд» рассматривается как проблематичный, подавляющий и неофициальный домашний, не предполагающий финансового вознаграждения. Мы приходим к выводу о том, что досуг женщин не привязан к типичной сфере труда и, как след­ствие, остается незамеченным; а также, что женщины формиру­ют собственный досуг самостоятельно и разнообразно. Вопреки общепринятому представлению о «современном» стиле жиз­ни и образе мышления, приходящим на смену «традиционным», как в тённисовской модели смены Gesellschaft на Gemeinschaft, было обнаружено, что многие современные досуговые стратегии апеллируют к старым моделям и вовсе от них не отказываются.

Сегодня, когда досуг получил признание, пришло время уде­лить больше внимания различным его аспектам. Однако оста­ется множество вопросов: становится ли досуг более доступным, нацеленным на извлечение прибыли? Что это — частное дело или общественная деятельность? Какова его природа — он орга­низован или, скорее, неформален? В определенном смысле до­суг занял центральное место в обществе и стал самостоятель­ной сущностью. Можно утверждать: маятник качнулся в другую сторону, и сегодня роль досуга в деловом мире и в практиках вызывает значительный интерес (а порой и страх). Новые ме­диа сулят (или угрожают?) подчинить себе трудовые ценности, свойственные разным культурам, и разрушить их, при этом, ве­роятно, разрушив и границы между трудом и досугом. Следу­ет ли нам опасаться подобного размывания границ?

Постоянная занятость: эксплуатация или освобождение?

В современной культуре мобильной связи все сплетается в еди­ный пучок по мере того, как люди находят способы внедрения досуга в свою трудовую жизнь, а труда — в часть жизни, отве­денную для досуга[19]. Традиционные режимы работы оказы­ваются под угрозой благодаря новым средствам коммуника­ции. Цифровые платформы обеспечивают возможность отказа от рабочего дня «с 9 до 5» в пользу неполного или удаленного со­трудничества, никак не привязанного к местоположению ком­пании[20]. Пространства новых технологий дали сотруднику воз­можность разорвать связь с рабочим местом, однако поместили его в рамки постоянного, хотя и прерывистого рабочего цикла. Это способствовало широкому развитию культуры труда, пред­полагающей привлечение жителей пригородов и внештатных работников, а также созданию трудовой этики и дисциплины, основанной на принципе «всегда на связи».

Мы живем в эпоху занятости, когда четкое разделение между трудом и досугом оказалось размытым благодаря появлению «поколения большого пальца» — профессиональных и грамотных «жителей Сети» (netizens), готовых постоянно выполнять жела­ния и приказы своих клиентов или руководителей[21]. Поколение Blackberry демонстрирует явное принятие капиталистических представлений об эффективности и производительности, тем самым создавая культуру срочной и непрерывной работы. При­вязанность к постоянной проверке различных обновлений с по­мощью мобильных устройств стала для нас обычным делом. Так, в 2006 году термин «крэкберри»[22] выиграл соревнование на зва­ние слова года, проводившееся словарем Вебстера. Мы призна­ем, что новые коммуникационные технологии изменили темп об­щественной жизни, хотим мы того или нет.

По мере роста среднего класса, расширения возможностей выбора, распространения новых технологий, обеспечивающих мобильность и доступность, начали меняться представления о типе труда, которым люди готовы заниматься. Сегодня мы уделяем основное внимание тому, чтобы оставаться «верными» себе и обеспечивать логическую связность между трудовой дея­тельностью и досугом. Современная индивидуалистическая эпо­ха побуждает людей к тому, чтобы они «понимали себя», «были собой» и «оставались верными себе», в частности за счет сво­бодного от работы времяпрепровождения[23]. Можно утверждать, что идеальная «работа» определяется близостью к досугу, обще­ственному и интеллектуальному обогащению, поощрению удо­влетворенности собой. Сегодня некоторые корпорации отмеча­ют, что досуг способствует росту инновационного потенциала и творческой изобретательности на рабочем месте и структу­рирует корпоративное пространство таким образом, чтобы оно отражало принципы новой культуры труда. Основное разли­чие между индустриальной эпохой и эпохой цифровых техно­логий состоит в характерном для них представлении о досуге: если в первом случае досуг был призван дополнять трудовую деятельность, то во втором он переплетается с ней. С появле­нием новых мультимедийных технологий границы размывают­ся, и лишь выбор конкретного контекста позволяет нам опре­делить ту или иную практику как ориентированную в большей мере на досуг или труд.

Исследователь социальных сетей Дана Бойд в своем популяр­ном блоге apophenia недавно писала о трудностях, связанных с определением того, что такое работа в сетевом мире. Она раз­мышляет об утрате «всякого представления о том, где именно пролегают границы», определяющие, работает она в данный мо­мент или играет. Бойд спрашивает, как придать смысл тому раз­мыванию границ, которое в эпоху цифровых технологий стано­вится все более и более сложно организованным. Она признает, что степень контроля конкретного человека над личными «про­странством, местом и временем» воспринимается им как приви­легия. Рассказ об устройстве повседневной жизни позволяет по­нять, к чему приводят подобные преимущества:

Моя работа сегодня — это работа-мечта. Я исследователь: я занимаюсь изучением того, что меня занимает, иссле­дую то, что мне интересно. Я сама составляю для себя рас­писание и список дел. Иногда я просто просыпаюсь утром и часами читаю. Я пишу книги и посты в блоге, путеше­ствую, встречаюсь с людьми, читаю лекции. Я расспраши­ваю людей об их жизни, наблюдаю за их бытом. Я думаю и тем самым зарабатываю на жизнь. Мне возмутительно хоро­шо платят за то, чтобы я мыслила, творила и провокационно себя вела. Я занимаюсь делами, связанными с моей профес­сией, по 80-100 часов в неделю, но 8о% этого времени мне очень нравятся. Я могу пойти к врачу в середине рабоче­го дня, но при этом могу проснуться посреди ночи с мно­жеством новых идей в голове и сесть за письменный стол, пока нормальные люди спят. Границы между составляющи­ми моей жизни размыты. Я никогда не могу сказать, счита­ется ли ужин «работой» или «игрой», ведь за столом может зайти речь о гендерном поведении персонажей «Игры пре­столов» или о технической модели проекта Hadoop. В силу того что большую часть времени я провожу за компьютером или за разговорами по телефону, мне бывает сложно отделить труд от прокрастинации. Я могу убеждать себя в том, что под­держивать связь с New York Times важно с профессиональ­ной точки зрения, однако все-таки не могу найти оправдания своему упорному стремлению пройти все уровни новой игры в точки от Betaworks (разве тестирование новых приложе­ний не считается работой?). Безусловно, со стороны невозмож­но понять, насколько то, что я сосредоточенно гляжу на экран компьютера и хмурю брови, связано с рабочими вопросами.

Черт возьми, да в половине случаев я и сама этого не знаю [24].

Следует помнить, что занятость не всегда была подобным об­разом связана с избранной сферой деятельности. Вспомним «праздного человека» XIX века: признаком принадлежности к богатым слоям общества считалась возможность иметь мно­го свободного времени. Торстейн Веблен в своем классическом труде 1899 года «Теория праздного класса»[25]  намного опередил свое время, утверждая, что на самом деле досуг — это социаль­ный конструкт, который в силу специфики времени и среды яв­ляется значимым символом высокого положения в обществе.

Ирония истории состоит в том, что современная занятость, кажется, заняла место такого досуга и служит сегодня схожим целям. Интересно, что в современном мире, где рабочее время сократилось, ощущение занятости вездесуще, ведь люди по­стоянно «доступны». Джонатан Гершуни из Центра исследова­ний использования времени исследует этот парадокс занятости, выделяя эмоциональную сторону процесса [26]. Иными словами, произошел сдвиг в представлении об общественной ценности постоянной работы, часто дающей ощущение занятости. Суще­ствовало скрытое желание быть погруженным в постоянную работу, ведь она означала более высокое положение в обще­стве. Гершуни указывает, что подобное ощущение может точ­но так же возникать и в связи с интенсивной и постоянной до­суговой активностью.

Давайте теперь обратимся к развивающимся рынкам. Мой опыт полевых исследований в сельскохозяйственных райо­нах Центральных Гималаев дает множество примеров того, что занятость может отличать любых граждан, вне зависимости от классовой принадлежности. Занятость подобна социальному вирусу, ее можно найти везде, даже в деревне. В традиционном представлении о связи между классом и занятостью обнару­живается разрыв. Существует явное стремление к тому, что­бы извлекать из времени максимальную выгоду. Однако, судя по всему, это должно происходить за счет множества видов дея­тельности, в том числе и за счет досуга. Посетители деревен­ских интернет-кафе приобщаются к ритуалу занятости, как следствие — к практикам онлайн-знакомств, общения, использо­вания креативных игровых пространств. Человек чаще сталки­вается с досуговой, а не с трудовой деятельностью. В ситуации скудной доступности ресурсов пустые траты времени увеличи­ваются из-за нарушений в работе систем социальной и техни­ческой инфраструктуры. Если ожидалось, что люди будут все более продуктивно использовать свое время, то было выявлено, что люди находили способы заниматься одновременно и обще­нием, и творчеством, и работой, и досугом.

Предполагалось, что новые технологии освободят нас от ра­боты. Так и случилось. Но при этом они освободили нас для еще большего количества работы. Получается, что существует за­кольцованная схема, нацеленная на эффективное управление нашей сложноорганизованной жизнью за счет новых техноло­гий. Это приводит к ускорению ритма жизни и оставляет все меньше времени для пауз и размышлений. Социолог и феми­нистка Джуди Вайцман выступает против распространенного представления о пространственно-временном сжатии и с глубо­ким скептицизмом отзывается о существовании определенно­го ритма общественной жизни в якобы постмодерном обществе. Она говорит, что, подобно тому как «промышленная революция» стала провозвестником «революции досуга», новые мультиме­дийные технологии могут привести к ускорению жизненного ритма, недостатку времени и досуга. В этой связи нам следует обратить внимание на качество досуга и то, как он различается в разных социальных группах или средах. Подобный подход за­кладывает основу для более подробного и богатого анализа. Об­ратимся, к примеру, к вопросу о гендерных различиях:

Качество досуга различается по двум важным позициям… «чистый» и «прерывистый» досуг. Мы видим, что мужчины получают больше времени на непрерываемый досуг (то есть такой, который не сопровождается какой-либо другой дея­тельностью). Напротив, досуг у женщин чаще всего связан с присутствием детей и с деятельностью, представляющей собой неоплачиваемый труд. Кроме того, максимальная про­должительность эпизодов (периодов) чистого досуга у муж­чин в среднем больше (досуг у женщин разбит на более краткие периоды, чем у мужчин). Как следствие, представля­ется очевидным, что периоды досуга оказываются менее вос­станавливающими для женщин, чем для мужчин[27].

В заключение Вайцман дает дельный совет о том, как следует рассматривать эту тему, а именно: не следует придерживаться детерминистской перспективы. Скорее, нам следует сконцен­трироваться на том, как люди коллективно осваивают цифро­вые платформы, стремясь добиться контроля и создать баланс между трудом и досугом, соответствующий их личным обстоя­тельствам и нуждам. Книга Вайцман, безусловно, сосредоточена на новых медиатехнологиях, однако пространственный, истори­ческий и социокультурный подходы играют в ее исследовании центральную роль.

Теперь зададимся следующим вопросом: насколько занятость связана с обычной, рутинной деятельностью? Что такое заня­тость — действительно ли это прежде всего результат и про­цесс труда? Разве занятость не заключается в череде много­кратно фрагментированных состояний работы, игры, общения, досуга? И самое главное — может ли основанная на технологи­ях занятость стать платформой для общественных отношений, для культурной и творческой деятельности? Изменив угол зре­ния, мы получаем более широкое и комплексное представление о той роли, которую новые медиаплатформы играют для заня­тости. В контексте современной глобальной эпохи нам следует также подумать о том, какую роль занятость играет в формиро­вании уравновешенной дихотомии досуга и труда.

Культуры труда и «география игротруда

Свободный труд и дача как вид досуга

Тяжелый труд может доставлять определенное наслаждение, а некоторые сферы досуга требуют постоянных совместных усилий. Специалист по культурной географии Хейден Лори- мер изучает исторически сложившуюся практику «дачного хо­зяйствования на досуге» и обращает внимание, что та всегда воспринималась отдельно от собственно сельскохозяйственного производства. Если последнее принято считать утомительным трудом, то первая рассматривается, скорее, как приятная рабо­та на природе, а возделывание почвы идеализируется и пре­вращается в коллективное и самобытное занятие, которое при­носит наслаждение. Иными словами, в данном контексте труд ассоциируется с «восторженной, глубокой и материальной свя­зью с почвой, травой, растениями и деревьями»[28]. Прилагаемые усилия могут быть одинаковы в обоих случаях, однако элемент выбора обеспечивает переход от утомительного однообразия к эйфории. Чтобы понять суть различия между этими двумя типами труда, следует обратиться к предложенному Вебленом схематическому представлению о «подвиге» как форме игры. В контексте дачного хозяйствования на досуге труд ни в коем случае не является чистой игрой, однако мы видим, что сделан­ный от всего сердца выбор столь сложной задачи превращает подвиг в нечто приносящее удовольствие. Таким образом, дач­ник прилагает усилия не ради прибыли, но ради удовольствия или потому, что они ему приятны. При этом он не использует сельское хозяйство в качестве основного источника пропитания. Изначально дачное хозяйствование как вид досуга ассоцииро­валось с формированием нравственного пейзажа, с выражени­ем человеческой природы в тяжелом труде.

В современную цифровую эпоху добровольная деятельность по созданию и обеспечению работы социальных сетей и про­странств, в том числе игровых онлайн-сообществ, воспринима­ется как «свободный труд»[29]. Эта кропотливая работа, часто вы­полняемая многими людьми и подпитываемая представлением о демократическом идеале, стимулирует так называемую эконо­мику дара. В головокружительные дни после появления Web 2.0 работу над этой технологией определяли как коммунитарный подход, в рамках которого отдельные люди объединялись, что­бы тратить собственное время и силы на создание динамичного сетевого пространства с высокой общественной ценностью. На­града за их усилия оказалась достаточно эмоциональной и по­учительной: каждый из них стал частью большого целого, участ­вовал в формировании некоего общего цифрового и культурного пространства, созданного людьми и для людей.

Дон Тапскотт и Энтони Уильямс в своей книге «Викиномика: как массовое сотрудничество изменяет все»[30] с большим опти­мизмом говорят о новом трудовом ландшафте, подарившем воз­можность совместного создания любимой платформы «Википе­дия». Этот цифровой домен до сих пор остается примером мас­сового свободного труда, для которого характерны новый взгляд на мир и альтруизм. «Википедия» служит подтверждением того, что работа может идти и в отсутствие сложной организации, дик­тующей условия и рамки труда. Другая книга, подпитывающая идеями нашу безумную эпоху,— «Мы — думаем. Массовые инно­вации, не массовое производство» Чарльза Лидбитера[31]. Соглас­но автору, потребители могут также рассматриваться в качестве производителей, а формы досуга — в качестве форм труда. Так обосновываются усилия людей, увлеченных своим досугом, ра­ботающих неполный рабочий день или дилетантов: новая медиа­топография предоставляет им широкие возможности для приме­нения на рынке своего непрофессионального опыта и талантов[32].

Проблемы возникают в тот момент, когда подобные безвоз­мездные и идеалистические усилия случайно становятся источ­ником вдохновения и прибыли для компаний. К примеру, что происходит, когда дачники-любители превращают незанятую территорию в высокопродуктивное пространство, а затем обна­руживают, что на плоды их усилий посягают частные фирмы или государство? Такие целинные, любовно обработанные территории стали примером альтернативы корпоративной модели сельского хозяйства с ее массированной коммерциализацией и разрывом связей с землей. Ту же монетизацию свободного труда мы наблю­даем в интернет-пространстве, хотя подобный вид труда изна­чально был призван служить целям пользователей Сети, а вовсе не корпоративных клиентов. Его плоды «были не просто присвое­ны, но сознательно переориентированы на капиталистические де­ловые практики и неоднозначным образом реструктурированы в соответствии с ними»[33]. Мы снова и снова видим, как люди обна­руживают, что результаты их работы приносят прибыль кому-то другому. Безусловно, это вызывает отрицательную реакцию.

Уже в 1999 году компания American Online (AOL) успешно пользовалась трудом пятнадцати тысяч «волонтеров», кропот­ливо работавших над проектом интернет-пространства компа­нии и его управлением. Со временем группа волонтеров при­шла к ощущению того, что они работают на «цифровом потогон­ном производстве». В результате они подали в Министерство труда запрос с требованием определить, должна ли AOL запла­тить им за годы бесплатного виртуального хостинга. Это не един­ственный пример платформы, добившейся успеха благодаря труду бесплатных работников, которые прилагают значительные усилия для разработки собственного культурного пространства. В последние годы мы стали свидетелями крупных конфликтов, связанных с функционированием нескольких цифровых досу­говых платформ. Повсюду — от Couchsurfing до Second Life или Flickr — коллектив, прежде с энтузиазмом работавший над со­зданием цифровой среды, превращается в своего рода профсоюз, требующий вознаграждения за участие и приложенные усилия.

В созданном годы назад сообществе Couchsurfing — глобаль­ной сети людей, предлагающих свои услуги путешественникам и организующих различные общественные мероприятия, — не­давно возникли разногласия в связи с тем, что ключевых участ­ников подвергли цензуре за критические отзывы о новом дизай­не сайта. В результате в Facebook появилась страница «Цензура на Couchsurfing». Безусловно, основная часть шестимиллионной аудитории данного сообщества ничего не знает об этом протесте и не участвует в нем, однако мы понимаем, что протест затронул основных участников сообщества, поддерживающих присущий ему дух стихийности. Отчасти это связано с тем, что в 2011 году эта некоммерческая организация стала венчурной стартап-ком­панией с определенным уставным капиталом. Сообщество ушло от бэкпекерской культуры взаимовыручки и стало более ком­мерческим, подобно тому же Facebook и прочим сайтам, которые разрабатывают собственную корпоративную программу дей­ствий, нацеленную на увеличение рентабельности.

Подобная меркантилизация общественного — всего лишь одна из сторон проблемы. Предположим, что дачники приняли решение совмещать удовольствие и получение прибыли. В рамках обще­государственной политики в области сельского хозяйства вопрос о том, каковы их права и обязанности как работников, трудящих­ся неполный рабочий день, все равно остается открытым. То же верно и для вопросов, связанных с недавней тенденцией к «крауд­сорсингу» с использованием таких платформ, как Mechanical Turk. В контексте веб-ориентированной рабочей среды люди, на досу­ге практикующие определенные занятия или обладающие опре­деленными умениями, выполняют микрозадания, предлагаемые им огромным множеством компаний. Если им и платят, то платят мало; кроме того, они не получают защиту от традиционных ин­ституциональных систем обязательного медицинского страхова­ния или контроля минимального уровня заработной платы[34].

Сады при фабриках, представления о будущем общества и эмоциональная самоорганизация

Работа ради работы не слишком воодушевляет. Мы постоян­но ищем и стремимся придать ей смысл. Мы выполняем тяже­лую работу и при этом этом воображаем, что вносим свой вклад в более глобальное общее дело, переносим себя в пространство самовыражения. Предпринимательской сфере часто удавалось успешно усвоить такие прогрессивные представления об обще­стве. В XIX веке, в эпоху развития промышленности, досуг уже рассматривался в качестве потенциального инструмента моти­вации и мобилизации. Видный специалист по социологии досуга Крис Роджек напоминает о том, что современный вопрос о ме­сте досуга в трудовой жизни возник благодаря не только рабо­чим, требовавшим большей свободы от своего монотонного тру­да, или политикам, продвигавшим новую утопическую идею, но и промышленникам, начавшим понимать, что производитель­ность, в сущности, связана с досугом. Вовлечение институтов привело к кодификации допустимых и недопустимых видов до­суга, упорядочению свободного времени и поведения. В период роста урбанизации в XIX веке промышленники и государство были обеспокоены потерей контроля над социализацией рабоче­го класса. Создание «нормальных» пространств для досуга стало важным для снижения неуверенности в будущем и поощрения эмоционального восприятия — качества, тесно связанного с про­фессионализмом:

То, что мы сегодня называем эмоциональным восприятием и эмоциональной самоорганизацией, постепенно приобретает столь критическое и настоятельное значение для формирования ква­лифицированного поведения, что понятия «нерабочего време­ни, выбора и свободы» оказываются под угрозой. Сегодня даже практика «бездельничания» превращается в активную дея­тельность, требующую соответствующей обстановки, соблюде­ния определенных норм и использования социальных атрибутов кодирования и представительства, символизирующих приоста­новку производства и погони за материальными благами[35].

В 1880-е годы в промышленном ландшафте Европы и США воз­ник новый вид спроектированного озелененного пространства — фабричный сад развлечений и парк отдыха[36]. Имевшие место во многих странах радикальные преобразования общественных территорий, и в первую очередь создание городских парков, по­разили воображение крупных промышленников. Они стреми­лись нанять тех же архитекторов, которые работали над про­ектами парков, и перенести созданную ими эстетику в рабочее пространство. Проекты парков для двух компаний — Cadbury Brothers в Борнвиле (Великобритания) и National Cash Register Company в Дейтоне (штат Огайо, США) — стали образцом созда­ния корпоративных пространств для отдыха и оставались тако­выми до конца 1960-х годов. Усилия по обустройству парковых зон вокруг фабрик, считавшиеся характерной чертой «капита­лизма досуга и всеобщего благосостояния», воспринимались тео­ретиками корпоративной сферы как нечто, придающее

...компании экономическую, общественную и культурную ценность, дающее ей более здоровых, крепких и эффективных сотрудников и тем самым формирующее положительный образ компании в частном и общественном представлении[37].

Таким образом, рабочая территория проектировалась по об­разцу общественных досуговых пространств и была призва­на удовлетворить многочисленные потребности рабочих, в том числе работающих на фабрике женщин и детей. Вот почему рядом с фабриками строились детские площадки, обустраива­лись прогулочные аллеи, позволявшие рабочим отдохнуть и по­гулять, а также зеленые поляны, предназначенные для пикни­ков и общения. Сегодня Web 2.0 остается ключевым термином в цифровой корпоративной архитектуре. Городские парки слу­жили тем же целям — они были символом новаторского подхо­да к рабочему пространству. Обеспечение возможности отдыха вполне оправдало себя: парки при фабриках способствовали ро­сту производительности труда, и, как следствие, отдых в таких пространствах стал рассматриваться как обязанность работни­ка и неотъемлемая составляющая его рабочего дня. Одновре­менно и работники начали считать досуг своим фундаменталь­ным правом. Иногда в планировании и проектировании таких парковых пространств участвовали сами работники фабрик. Предполагалось, что подобная возможность совместного твор­чества свидетельствует о прогрессивности компании и форми­рует у работников чувство ответственности, лояльности и сво­ей уникальности, которые в конечном итоге приносят большую пользу.

Досуговое пространство может способствовать росту произ­водительности. Кроме того, оно может вселять ощущение ин­дивидуальности, вовлеченности и привязанности к компании. Подтверждением этой точки зрения служит место, которое со­циальные сети и блоги занимают в сегодняшнем цифровом кор­поративном пространстве. Существует представление о том, что социальные медиапространства открывают новые пути для развития социального капитала, сотрудничества и формирова­ния связей между сотрудниками компании. Это представление возникло в период сильной озабоченности ростом социальной изоляции на рабочем месте. В силу значительного сокращения масштабов взаимопомощи социальная изоляция с 1980-х годов существенно увеличилась: «в 1985 году примерно у 30% работающих людей был близкий друг из числа коллег. В 2004 году это количество снизилось до 18%»[38]. Поскольку сегодня человек стал проводить на рабочем месте меньше времени, виртуаль­ные сети играют роль расширенного корпоративного простран­ства, способствующего созданию у сотрудников ощущения во­влеченности в общественную жизнь и чувства принадлежности к коллективу. Цель такой политики — подпитывать ощущение эмоционального благополучия, считающееся важной составляю­щей хорошей работы сотрудника. Рассмотрим в качестве приме­ра тенденцию к социальной изоляции в США:

Сегодня американцы позже женятся, чаще разводятся и все более регулярно живут одни, поэтому работа может посте­пенно стать новым центром американского общества, а на смену фойе как месту установления социальных связей придет кулер… Есть надежда на то, что интернет-технологии и, в частности, блоги способны снизить уровень социальной изоляции в сегодняшнем рабочем пространстве, укрепив пре­жде слабые связи между коллегами[39].

Растут требования, предъявляемые подобным цифровым плат­формам. Предполагается, что с их помощью работники будут об­щаться и контактировать друг с другом, что эти платформы бу­дут способствовать созданию общей корпоративной культуры, обеспечивать рост эффективности производственных процессов за счет привлечения штатных или внештатных специалистов, а также совершенствовать методы обучения сотрудников и об­легчать общение на рабочем месте[40]. Считается, что такие плат­формы дают сотрудникам возможность продемонстрировать свой интеллектуальный капитал и быть замеченными руковод­ством компании. В свою очередь, лидеры корпораций получают возможность быстрее оценить мотивацию и удовлетворенность сотрудников, быстрее отреагировать на волнения среди рабочих. К примеру, многие высокопоставленные руководители сегодня привязаны к Twitter. Эта сеть позволяет им более «дружелюб­но» отслеживать и контролировать работу над проектами, свое­временно распространять среди сотрудников важные сведения и передавать им профессиональные знания[41]. К тому же суще­ствует надежда на то, что длительное взаимодействие в рамках таких сетей может повысить организованность и увеличить ло­яльность к бренду. Отличным примером здесь может стать ком­пания Apple: ее блог и группа в Facebook под названием Apple Students обеспечивают более чем успешную поддержку и при­влекают приверженцев компании, расширяя границы дозволен­ного в продвижении своей торговой марки.

В Европе сегодня 65% наемных работников признают, что со­циальные сети являются неотъемлемой частью их повседневной трудовой жизни. В целом две трети работников в Европе счи­тают, что благодаря внедрению социальных сетей их компании стали более прозрачными и открытыми. Если говорить о кон­кретных странах, то социальные сети более всего распростра­нены в Германии и менее всего — в Великобритании[42]. В США социальными сетевыми сервисами пользуются прежде всего крупные компании, в отличие от средних и малых.

Если предпринимательский сектор в целом признает, что ис­пользование новых сетевых платформ предоставляет ему ши­рокие возможности, то это не избавляет его от глубокой обеспо­коенности. Территории досуга, будь то сады при фабриках или цифровые сети, могут, помимо прочего, побуждать работников к «нежелательным» поступкам: созданию рабочих союзов, сабо­тированию компании за счет нарочного или случайного разгла­шения профессиональных секретов. Вот почему в пределах таких якобы свободных общественных пространств за деятельностью рабочих постоянно следят. К примеру, большинство крупных аме­риканских промышленных компаний, входящих в список For­tune 500, используют возможности Facebook. Однако если коп­нуть глубже, то выяснится, что их присутствие в этой сети — лишь формальность: корпорации в основном публикуют пресс-рели­зы и программные заявления, весьма тщательно отбирая инфор­мацию для публикации[43]. Более чем три четверти таких страниц в Facebook обновляются с большой задержкой. Недавнее исследо­вание показало, что лишь 37 компаний из списка Fortune 500 ве­дут корпоративные блоги, большинство же придерживаются тра­диционной стратегии односторонней коммуникации[44]. Работники таких компаний как будто надзирают за собой сами: они практи­чески не участвуют в онлайн-жизни или участвуют поверхност­но. В 2008 и 2009 годах уровень фишинговых атак на сайты соци­альных сетей вырос на 164%. В рамках исследования с участием руководящих работников в области маркетинга порядка 20% та­ких работников заявили, что они считают себя жертвами онлайн- мошенничества и фишинговых атак, нацеленных на незаконное использование фирменного наименования их компаний. В целом досуговые социальные сети играют важную роль в структуре со­временной деловой культуры, являя собой свободное и децентра­лизованное рабочее пространство, однако они, безусловно, поро­ждают достаточное количество трудностей.

Создание подобных корпоративных досуговых доменов — во­все не точная наука. Преобразования рабочего пространства приводят к практическим и символическим последствиям. Про­ект и оформление делового пространства могут нести отпечаток иерархичности и одностороннего мышления, что способно спро­воцировать преобладание культуры контроля и погони за про­изводительностью над творческим началом[45]. Уже достаточно давно было проведено исследование организационной культуры, задавшееся вопросом, как пространственные характеристики и физическое планирование могут отражать властные отноше­ния, ценности компании и стили управления[46]. Другое исследо­вание показало, что при разработке организационной структу­ры корпорации главную роль играют эмоциональные факторы[47]. Эстетика корпоративного пространства может выступать в каче­стве яркого символа частного бизнеса или государства[48]. К при­меру, в 1970-е годы модернизм в архитектуре свидетельствовал о наступлении новой эпохи, отличительными особенностями ко­торой были научный прогресс и явная вера в необходимость но­вой программы действий для корпораций и государства. Но более поздние исследования концентрировались на подходе к проекти­рованию, предполагающем совместное творчество и придающем большее значение содействию работникам и клиентам:

На смену таким поведенческим или функциональным под­ходам пришло более конструктивистское представление, использующее понятие «присвоение» для обозначения того, как пользователи конкретного пространства его осмысля­ют. В рамках конструктивистского подхода люди не просто используют (или заполняют) пространство, но также совмест­но строят его, порой перекраивая на свой лад и структурируя иным образом, чем это было задумано изначально[49].

Конечно, подобные отношения меняются и развиваются по мере изменения социальных функций, социальной политики и эко­номики. Нам следует сосредоточиться, скорее, не на простран­ственном выражении корпоративной культуры, а на выявлении природы границ между пространством досуга и пространством труда, на взаимодействии между работником и работодателем, на вариантах изменения политики. Все это вместе и формиру­ет современную организационную культуру. Пространственная структура компании может быть нормативной, однородной, до­минирующей или регламентированной. Как следствие, пользо­ватели корпоративного пространства имеют возможность и пра­во игнорировать его, играть с ним, разрушать или менять таким образом, чтобы создать новое пространство, отличное от перво­начального корпоративного проекта[50].

В заключение отметим: новые мультимедийные технологии предлагают нам новые способы организации жилого, рабоче­го и игрового пространства. С давних пор и до сегодняшнего дня досуг ассоциировался с «такими конструктами, как свобо­да, освобождение, развлечение и выбор; а труд — с конструктами типа принуждение, рутина и ограничение»[51]. Как уже было ска­зано выше, столь строгое разграничение между трудом и игрой выступает продуктом индустриальной эпохи. Идея о связи про­изводительности труда с физическим окружением не нова. Се­годня все мы понимаем, что в любой ситуации — на фабрике, где трудятся производственные рабочие, или в кабинетах, где си­дят конторские служащие, — способ организации рабочего про­странства оказывает социальное воздействие на эффективность труда работника, его отношение к труду и способность взаимо­действовать в команде. Если топология новых медиатехнологий может способствовать росту масштабов общения и сотрудниче­ства между работниками, то она также вводит новые способы контроля труда и его разделения.

Фундаментальной характеристикой капиталистического спо­соба производства является противопоставление соревнова­ния и сотрудничества[52].

Сегодня все большее число корпоративных сетей, функциони­рующих в рамках «закрытых систем» — защищенных террито­рий, отведенных для корпоративной деятельности, — подвер­гается серьезному мониторингу и контролю. В целом крупные компании концентрируются на внутренних социальных сетях, тогда как малые и средние чаще используют общедоступные се­тевые платформы. Таким образом, большинство компаний не со­противляются этой растущей и популярной тенденции, но изыс­кивают способы структурирования и регулирования проникших в рабочее пространство досуговых социальных сетей для удо­влетворения потребностей работников и работодателей.

________

[1] Kjerulf A. Happy hour is 9 to 5: Learn How to Love Your Job, Create a Great Business and Kick Butt at Work // Jyllands-Posten. 2007. № 35.

[2] Daskalaki M., Starab A., Imasa M. The «Parkour Organisation»: Inhabita­tion of Corporate Spaces // Culture and Organization. 2008. Vol. 14. № 1

[3] Chang J. Behind the Glass Curtain: Google’s New Headquarters Balanc­es Its Utopian Desire for Transparency with Its Very Real Need for Pri­vacy // Metropolis Magazine. 19.06.2006. URL: http://www.metropolismag. com/July-2006/Behind-the-Glass-Curtain/.

[4] Vaidyanathan G. Technology Parks in a Developing Country: The case of India // Journal of Technology Transfer. 2008. Vol. 33. Iss. 3. P. 285—299.

[5] Goldstein H. A., Luger M. I. Science/Technology Parks and Regional Devel­opment Theory // Economic Development Quarterly. 1990. № 4 (1).

[6] Freudenheim M. Digitizing Health Records, Before It Was Cool // New York Times. 14.01.2012. URL: http://www.nytimes.com/2012/01/15/business/epic- systems-digitizing-health-records-before-it-was-cool.html.

[7] Cm.: Fried J., Hansson D. H. Rework. N.Y.: Crown Business, 2010.

[8] Gely R., Bierman L. Social Isolation and American Workers: Employee Blogging and Legal Reform // Harvard Journal of Law and Technology. 2007. Vol. 20. № 2.

[9] Hermann C. Laboring in the network // Capitalism Nature Socialism. 2006. Vol. 17. № 1.

[10]  Guerrier Y., Adib A. Work at leisure and leisure at work: A Study of the emotional labour of tour reps // Human Relations. 2003. Vol. 56. № 11.

[11]  Howe J. The Rise of Crowdsourcing // Wired Magazine. June 2006. № 14.06. URL: http://www.wired.com/wired/archive/14.06/crowds.html.

[12]  Cm.: Rosenzweig R. Eight Hours for What We Will: Workers and Leisure in an Industrial City, 1870-1920. N.Y.: Cambridge University Press, 1983.

[13]  Woody T. Leisure in the Light of History // Annals of the American Acade­my of Political and Social Science. 1957. Vol. 313. № 1.

[14]  Rosenzweig R. Op. cit. P. 31.

[15] Roberts K. Leisure in Contemporary Society. Wallingford, UK: CAB Inter­national, 1999. P. 57.

[16] Arora P. Leisure Divide: Can the Third-World Come Out to Play? // Infor­mation Development. 2012. Vol. 28. № 2.

[17] Ibid. P. 5.

[18] Alesina A., Glaeser E., Sacerdote B. Work and Leisure in the U. S. and Eu­rope: Why so Different? // Harvard Institute of Economic Research Work­ing Papers. 2005. № 2068. URL: http://ideas.repec.org/pZfth/harver/2068. html. О понятии «социального интенсификатора» см.: Glaeser Е., Sacer­dote B., Scheinkman J. The Social Multiplier // Journal of the European Economic Association. 2003. Vol. 1 (2—3).

[19]  Du Gay P. Consumption and Identity at Work. L.: Sage, 1996.

[20] Gershuny J. Changing Times: Work and Leisure in Post-Industrial Society. Oxford: Oxford University Press, 2000.

[21] Buckingham D., Willett R. Digital Generations: Children, Young People, and New Media. L.: Routledge, 2006.

[22]    Навязчивая зависимость от обновления почты и обмена короткими со­общениями с использованием телефона Blackberry (сленг).

[23] Guerrier У., AdгЪ А. Ор. сД. Р. 1401.

[24] Boyd D. How Would You Define Word in a Networked World // apo- phenia. 05.05.2013. См. URL: http:// www.zephoria.org/thoughts/ar- chives/2013/05/05/digital-labor.html.

[25]  См.: Веблен Т. Б. Теория праздного класса: экономическое исследование институций / Пер. с англ. С. Д. Сорокиной. М.: Прогресс, 1984.

[26] См.: Gershuny J. Op. cit.

[27] Wajcman J. Pressed for Time: The Acceleration of Life in Digital Capital­ism. Chicago University Press, 2014. P. 66.

[28] Lorimer H. Cultural Geography: the Busyness of Being «More-Than-Re- presentational» // Progress in Human Geography. 2005. 29. P. 86. URL: http://eprints.gla.ac.uk/15268/. DGI: 10.1191/0309132505ph531pr.

[29] Digital Labor: the Internet as Playground and Factory / T. Scholz (ed.). N.Y.: Routledge, 2013.

[30]  Тапскотт Д., Уильямс Э. Д. Викиномика. Как массовое сотрудничество изменяет все. М.: BestBusinessBooks, 2009.

[31]   Лидбитер Ч. Мы — думаем. Массовые инновации, не массовое производ­ство. М.: Аквамариновая Книга, 2009.

[32] Howe J. Op. cit.

[33] Terranova T. Free Labor: Producing Culture for the Digital Economy // So­cial Text. 2000. Vol. 18. № 2. P. 37.

[34] См.: Digital Labor: the Internet as Playground and Factory.

[35] Rojek Ch. The Labour of Leisure: the Culture of Free Time. L.A.: Sage, 2010. P. 85.

[36] Chance H. Mobilising the Modern Industrial Landscape for Sports and Lei­sure in the Early Twentieth Century // The International Journal of the History of Sport. 2012. Vol. 29. Iss. 11. P. 1602.

[37] Ibid. P. 1603.. Р. 1603.

[38]  Gely R., Bierman L. Op. cit. P. 297.

[39]  Ibid. P. 299.

[40] Kaupins G., Park S. Legal and Ethical Implications of Corporate Social Net­works // Employee Responsibility and Rights Journal. 2011. Vol. 23; Leader- Chivee L., Cowan E. Networking the Way to Success: Online Social Net­works for Workplace and Competitive Advantage // People Strategy. 2008. Vol. 31. №. 4.

[41] Rapoza J. Social skills // eWeek. 2009. Vol. 26. Iss. 10.

[42]  McGrath L. C. Adoption of Social Media by Corporations: A New Era // Busi­ness and Economic Review. 2010. № 13.

[43] McCorkindale T. Can You See the Writing on My Wall? A Content Anal­ysis of the Fortune 50’s Facebook Social Networking Sites // Public Rela­tions Journal. 2010. Vol. 4. №3.

[44]  Cho S., Huh J. Content Analysis of Corporate Blogs as a Relationship Man­agement Tool // Corporate Communications. An International Journal. 2010. Vol. 15. №1.

[45]  Daskalaki M., Starab A., Imasa, M. Op. cit.

[46] Henley N. Body Politics: Power, Sex and Non-Verbal Communication. Eng­lewood Cliffs, NJ: Prentice-Hall, 1977.

[47]  Urry J. Consuming Places. L.: Routledge, 1995.

[48]  Guillen M. F. Scientific Management’s Lost Aesthetic: Architecture, Organ­ization, and the Taylorized Beauty of the Mechanical // Administrative Sci­ence Quarterly. 1997. Vol. 42. No 4.

[49] Daskalaki M., Starab A., Imasa M. Op. cit. P. 50.

[50] Legge K. The Rhetorics and Realities of HRM, Anniversary Edition. L.: Pal­grave, 2005.

[51] Guerrier Y., Adib A. Op. cit. P. 1399.

[52] Hermann C. Op. cit. P. 65.

Источник — Логос №3, 2015


Add Your Comment

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*


7 + = десять

Мы в facebook

Мы Вконтакте

Мы в facebook

Мы Вконтакте

Паяль АРОРА. Фабрика досуга: производство в «цифровой век»

Screen-shot-2014-07-02-at-14.19.07 11/02/2016

Screen-shot-2014-07-02-at-14.19.07Последний номер (3/2015 г.) известного литературно-философского журнала «Логос» посвящен новым измерениям соотношения «труда» и «отдыха», возникшим, не в последнюю очередь, благодаря развитию цифровых технологий. Радует, что такая интересующая нас теоретическая парадигма как «когнитивный капитализм» (равно как связанные с ним проблемы «нематериального труда», «постфордистской экономики», новых форм эксплуатации и так далее) продолжает пользоваться особым вниманием со стороны редколлегии журнала.

Мы же, в свою очередь, собираемся последовательно знакомить наших читателей с подобными материалами, предполагающими критический «разбор» темы «когнитивного капитализма». Первым таким материалом является статья доцента отделения средств массовой информации и коммуникации факультета истории, культуры и коммуникации Университета Эразмус Паяль АРОРЫ, которая предлагает взглянуть на взаимопересечение труда/отдыха в современной инновационной экономике, являющейся чувствительной и к условному «благополучию работников», и к современным трендам цифровой коммуникации (когда когнитивные способности трудящихся находят своё применение в рамках социальных сетей).

_______

Паяль АРОРА

ФАБРИКА ДОСУГА: ПРОИЗВОДСТВО В ЦИФРОВОЙ ВЕК 

ЛОГОС. — Том 25, #3 [105] 2015. — С. 88-119.

Труд ограничивает человека, а игра снимает любые ограничения. Мы то и дело возвращаемся к этой расхожей мудрости по мере того, как меняется наше видение перво­го и второй. Любое общество раз­вивается сообразно конкретным воззрениям на собственное устрой­ство, а в его основе непременно ле­жат неразрывно связанные друг с другом структуры труда и до­суга. К примеру, сегодня рабо­чие пространства переживают ра­дикальные изменения, связанные с эволюцией представления рабо­тодателей о том, что такое произ­водительность. В условиях совре­менной, одержимой инновациями экономики здравый смысл подска­зывает многим компаниям, что для 

привлечения талантливых сотрудников необходима новая кор­поративная культура, заинтересованная во всестороннем бла­гополучии работников. Некоторые компании концентрируются на конкретном месте, позволяющем взрастить такие таланты,— на «офисе». На смену типовой унылой кабинетной инфраструк­туре приходит иная рабочая атмосфера.

Отличительной чертой нового трудового ландшафта стано­вятся бильярдные столы, волейбольные площадки, залы для ви­деоигр, пианино, столы для пинг-понга и помещения для занятий йогой[1]. Велосипеды, скутеры и скейты обеспечивают мобильность сотрудников. Игра определяет оформление и обстановку прием­ной и зала заседаний совета директоров. На смену отдельным компаниям приходят корпоративные системы, размещающиеся на парковых территориях, подобных университетским кампусам [2]. Переход от кабинета к гамаку означает изменение существующего у ведущих предприятий представления о том, как на сего­дняшнем деловом рынке выглядит пространство производства. Поэтому неудивительно, что лидеры творческой и электронной промышленности — Pixar, Apple или Google — приняли решение о переоформлении своих корпоративных офисов таким образом, чтобы они напоминали игровое пространство[3]. Их профессия — инновации, а потому чем менее упорядоченной, ограничивающей и пространственно предсказуемой будет рабочая атмосфера, тем скорее она станет способствовать развитию новых идей и росту производительности. Подобным корпоративным пространствам близок дух общественного парка, а не офиса; они моделируют ме­сто, более или менее свободное от традиционной деловой рутины, институционального давления и приказной системы.

В географическом плане новые трудовые пространства не ограничены западным миром. На протяжении последнего деся­тилетия мы наблюдали резкий рост развивающихся рынков, ко­торые все реже воспринимаются как производственные цеха или подсобные помещения и все чаще выступают драйверами совре­менной глобальной экономики[4]. Они выходят в мир инновацион­ного бизнеса, привлекая все более многонациональный, межкуль­турный и диаспорный штат сотрудников. Подтверждение этому мы видим в амбициозных проектах фирменного стиля рабоче­го пространства, таких как кампус Infosys в индийском Майсуре (зеленый оазис для сотрудников компании) или роскошная тер­ритория Huawei Technologies в Шанхае (пышный и богатый во­доемами ландшафт, «отражающий суть энергичной корпоратив­ной идентичности и объединяющий природу и рабочие зоны»). Большинство подобных компаний входят в состав крупных про­изводственных, научных или технологических парков. Подобная концентрация профессионального опыта и знаний способствует развитию территории, на которой эти компании расположены[5].

Внимание к организации пространства досуга, однако, харак­терно не только для нишевых производителей. Оно все чаще про­является и в частном бизнесе, в том числе в компаниях, заня­тых производством электронной медицинской документации. Прекрасный пример — компания Epic Systems, расположенная на 800 акрах бывших сельскохозяйственных угодий неподалеку от города Мэдисон, штат Висконсин. Она поставляет системы выпу­ска электронных медицинских карт таким крупным учреждени­ям здравоохранения, как медицинский центр Седарс-Синай в Лос- Анджелесе, Кливлендская клиника или больница Джонса Хопкин­са в Балтиморе. Посетителей рабочей зоны компании неизменно поражает экстравагантная и вольная атмосфера, созданная бла­годаря своеобразной архитектуре корпоративного пространства:

Работа по переводу целой страны с бумажных медицинских карт на электронные — серьезное дело. Вот почему первое зна­комство с кампусом Epic Systems вызывает изумление. Шалаш на дереве в качестве места проведения собраний? Спиральная горка высотой с двухэтажный дом как место для отдыха?

И к чему здесь огромная статуя Кота в шляпе? Пусть эти при­чудливые детали не вводят вас в заблуждение[6].

Стимулом для оформления этой рабочей зоны в стиле игрового пространства стало стремление «привлечь программистов, ко­торые иначе устроились бы на работу в Google, Microsoft или Facebook». Теперь мы видим, каким именно образом производи­тельность, творческая деятельность и инновации связаны с по­рождающей их средой.

Новый гуру в мире технологий и соавтор книги Rework[7] Джейсон Фрид рассуждает о новых способах концептуализации труда и творчества. Он критикует неприкосновенность офисного пространства и говорит о его бесполезности в обществе, стремя­щемся к формированию творческого капитала. В первое десяти­летие существования социальных сетей корпорации опасались (а многие до сих пор опасаются) проникновения досуга в рабо­чее пространство. Реакция корпораций на сложившуюся ситуа­цию проявлялась в бесконечном разбирательстве по поводу ми­кронарушений. Фрид полагает, что корпорации были введены в глубокое заблуждение:

Facebook и Twitter — не главная проблема офиса. Главной про­блемой я бы назвал собрания и руководящих работников.

Он полагает, что деловые круги упускают главное. Им следует сконцентрироваться на новом оформлении корпоративного про­странства: сегодня из-за принятой в нем монотонной структуры ведения дел оно негативно влияет на производительность тру­да. Исследования, включавшие множество интервью с профес­сионалами в сфере бизнеса, показали, что большинство людей выполняет свою работу вне офиса:

Компании тратят миллиарды на аренду, офисные помещения и оборудование, стремясь создать для своих сотрудников идеальное рабочее пространство. Однако спросите, куда человек идет, если ему действительно нужно серьезно пора­ботать. Лишь немногие ответят: «В офис…» Я не виню людей за то, что они не хотят работать в офисе. Я виню лишь офис.

Десять лет назад единственной рефлекторной реакцией корпо­раций на проникновение социальных сетей в пространство тру­да было судебное преследование сотрудников, критиковавших в интернете свою работу. В газетах постоянно мелькали заго­ловки, что та или иная компания подала на своих работников в суд за нелестные комментарии в Facebook или Twitter. Сего­дня же корпорации осознали влияние подобных разбирательств на формирование общественного мнения и даже начали пони­мать, что при стратегически верном использовании подобные онлайн-пространства досуга могут приносить пользу. Огромные корпорации типа Microsoft прежде клеймили социальные сети, сегодня же Microsoft с энтузиазмом размещает на своем сайте более тысячи корпоративных блогов, где сотрудники могут вы­разить мнение о чем угодно, начиная от астрологического про­гноза и заканчивая программированием на C++[8].

Корпоративный вице-президент Microsoft Санджей Партхасарати выражает общее мнение руководства компании:

Мы считаем, что блоги обладают огромным потенциалом. Благодаря им мы, сотрудники компании, получаем лучшее представление о пути развития ключевых технологий.

Блоги Microsoft пользуются такой популярностью, что компания создала информационную интернет-службу, помогающую в по­иске различных блогов и их создателей. Другие компании, та­кие как American Airlines, с помощью блогов обеспечивают сво­им сотрудникам больший доступ к руководящим работникам. В IBM сотрудники из 30 разных стран мира обсуждают в блогах проекты разработки программного обеспечения и стратегии ве­дения бизнеса. Торговая сеть Hot Topic, насчитывающая 690 ма­газинов, недавно запустила внутреннюю социальную сеть, где работники могут обмениваться данными и идеями.

Мы видим, как предприятия расширяют свое виртуальное присутствие на сайтах, первоначально предназначавшихся для онлайн-общения и досуговых целей: здесь мы имеем в виду Blog­ger, Twitter и Facebook[9]. Как мы сказали, существует также тен­денция к созданию закрытых онлайн-сообществ для сотрудников, позволяющих компаниям пристально отслеживать элементы та­ких пространств и структурировать их сообразно конкретным це­лям. Подобная система воспринимается как переход от принятой в частных компаниях нисходящей иерархии к культуре, дающей работникам большую самостоятельность и в большей мере ори­ентированной на клиента. Кроме того, сети типа LinkedIn при­званы облегчать формирование связей и сотрудничество между работниками и целыми компаниями. В их основе лежит предпо­ложение, что подобный обмен идеями и кадрами создаст в дело­вой сфере новые способы мышления и поведения[10]. Примечатель­но, что LinkedIn с годами претерпел изменения и сегодня напо­минает скорее ориентированную на досуг социальную сеть, чем утилитарное пространство для завязывания рабочих отношений.

Рост масштабов сетевого взаимодействия добавляет труду но­вое измерение, в котором люди из разных стран могут работать над одним проектом и получать зарплату, соответствующую их креативным инвестициям[11]. Подобная ситуация ставит перед проектированием рабочих пространств новую задачу: сегодня они должны быть приспособлены к нуждам самых разных представи­телей глобального рынка труда, работающих в них лишь времен­но, от случая к случаю. Кроме того, новым ключевым словом для рабочих ландшафтов стала «геймификация». Внедрение динами­ки игры в культуру труда призвано увеличить вовлеченность со­трудников в работу и повысить эффективность решения проблем.

В этой статье мы одновременно преследуем несколько це­лей — исследуем изменения корпоративного пространства и кор­поративной культуры. Мы рассмотрим вопрос о захвате соци­альных сетей представителями частных компаний. В частности, обратимся к социальным сетям, чтобы выявить взаимосвязь ме­жду структурированием рабочего и игрового пространств как в виртуальном, так и в материальном мире. Это крайне важно для формирования представления о роли, которую досуговая зона играет в деле поощрения производительности, новаторства и творчества на рабочем месте. Мы проследим, как деловое про­странство распространяется на пространство социальных сетей и влияет на него, в то время как оба они стремятся реструкту­рировать область труда и досуга, сделать ее более инновацион­ной и удовлетворяющей потребности сотрудников. Статья по­мещает эту тенденцию в исторический контекст, исследуя, как пространство досуга постепенно обрело законный статус зоны, способствующей росту производительности. Это исследование обращается к мобильности как одной из важных черт новой ра­бочей среды. Иными словами, наша статья изучает возникшую в XXI веке виртуальную и материальную архитектуру делово­го пространства и то, каким образом эта архитектура связана с изменением представлений разных трудовых культур о тру­де, досуге и инновациях.

Размывание границ рабочей и досуговой зон

Начало борьбы за досуг в рабочем пространстве

Прежде чем заслужить доверие, досуг был вынужден преодо­леть множество препятствий. Пуританское представление о том, что «досуг есть грех», утратило свои позиции в эпоху развития промышленности во второй половине XVIII века. На смену ути­литарному лозунгу «Ленивый ум есть мастерская Сатаны» при­шла известная поговорка: «Умей дело делать — умей и позаба­виться». Этот поворот стал революционным для человечества, однако за него пришлось побороться. Известный историк Рой РОЗЕНЦВЕЙГ, автор знаменитой книги «Восемь часов на то, чего мы сами пожелаем»[12], четко связал трудную борьбу, которую ра­бочее движение вело за восьмичасовой рабочий день, с после­дующим появлением все большего количества городских досу­говых пространств, таких как общественные парки:

2 декабря 1889 года сотни членов профсоюза прошли по улицам Вустера, демонстрируя свою силу и решимость. «Восемь часов на работу, восемь часов на отдых и восемь часов на то, чего мы сами пожелаем»,— гласил лозунг, который несли местные плот­ники… Реальное стремление получить в свое распоряжение «во­семь часов на то, чего мы сами пожелаем», стало важной состав­ляющей борьбы рабочего класса за улучшение условий труда, шедшей в конце XIX и начале XX века. Так, в 1883 году перед Комитетом по связям между наемными рабочими и капитали­стами сената США выступил наборщик, сказавший следующие слова: «В этой стране рабочему человеку нужно что-то поми­мо еды и одежды. ему нужен отдых. Почему рабочий не мо­жет отдыхать, как все остальные?» В промышленных городах по всей Америке рабочие боролись не только за право на время и пространство для досуга, но также за право самостоятельно решать, когда и где они будут этим досугом наслаждаться.

Вне всяких сомнений, рабочее движение способствовало изме­нению представлений о культуре труда и о его связи с досугом. В то же время руководящие работники вынуждены были при­знать, что досуг и общественная жизнь оказывают положитель­ное влияние на производительность. В конце концов досуг за­нял свое законное место в жизни рабочего класса.

Вместе с тем досуг понимался как то, что не является трудом, или как то, что связано с трудом либо представляет собой его результат. Иными словами, предполагалось, что либо досуг слу­жит труду, либо труд производит досуг, однако

Они не должны были пересекаться: досуг и труд являли собой как бы две стороны щита — и обе эти стороны защища­ли человека. Труд давал человеку возможность жить; досуг делал жизнь приятной[13].

Подобное представление уходит корнями в глубокое прошлое и связано с замечанием Аристотеля о связи между этими двумя сферами — о том, что «мы трудимся, чтобы отдыхать»[14]. При фор­мировании представлений об этих двух мирах были сформу­лированы четкие дихотомии: труд есть необходимость, служа­щая практическим целям, тогда как досуг есть роскошь, право на которую человек зарабатывает через труд. Расцвету про­мышленно развитых стран сопутствовала все более масштаб­ная забота о досуге. От типичной для феодальных времен мысли «труд для большинства, досуг для меньшинства» человечество в современную эпоху перешло к новым идеям о массификации и демократизации досуга. Основываясь на распространен­ных в середине 1900-х годов представлениях об избыточности и компенсации как основе связи между трудом и досугом, Кен­нет Робертс в своей книге «Досуг в современном обществе» де­лает следующие выводы:

Были определены два главных типа взаимосвязи между тру­дом и досугом… Первым стала избыточность, при которой рабочие отношения, интересы, общественные и технические навыки распространялись на сферу досуга. Типичным приме — ром такой взаимосвязи стали конторские служащие, исполь­зовавшие свои профессиональные навыки для создания добровольных объединений. Менее привлекательным приме­ром избыточности явились рабочие, занятые монотонной, рутинной, отупляющей работой: их ум оказался столь ограни­ченным, что им достаточно было проводить большую часть своего свободного времени за пассивными развлечениями. Вторым типом взаимосвязи между трудом и досугом стала компенсация: она означала, что человек использует свободное время, чтобы получить опыт, который не может приобрести на работе. Частым примером такой взаимосвязи становились прикованные к кабинетному столу руководящие работники, занимавшиеся спортом по вечерам и в выходные. Другим при­мером были люди, не имевшие возможности проявить инициа­тиву на работе и использовавшие досуг для настойчивой демонстрации собственной самостоятельности[15].

Если подобная схема представляется устаревшей, прежде все­го, для богатых стран, экономика которых опирается на сфе­ру услуг, она вполне применима к молодым трудовым ресурсам и развивающимся рынкам, таким как Китай или Индия. Послед­няя вскоре выйдет на пятое место в мире по количеству трудо­способного населения, занятого монотонной и однообразной ра­ботой в промышленности. Таким образом, если границы между досугом и трудом все еще остаются достаточно четкими, то ме­няется сама роль, которую эти занятия играют в жизни людей. Сегодня досуг продолжает проникать в самые разные виды дея­тельности и социальные пространства, тогда как труд остается замкнутым в своих неприкосновенных пределах.

К примеру, в период с 1890 по 1940 год масштабы досуга в Аме­рике росли экспоненциально — даже в период Великой депрес­сии, в 1920-е и 1930-е годы. Это весьма интересное открытие, ведь согласно общепринятому представлению (здесь Ричард Флорида сходится с Торстейном Вебленом) досуг связан с экономической стабильностью, и высшие слои общества должны иметь к нему более широкий доступ. Эти представления, безусловно, верны, однако являются лишь частью более крупной матрицы, описы­вающей связь между трудом и досугом. Изучая различные куль­туры и ситуации, мы обнаруживаем, что, несмотря на незавидное финансовое положение, бедные сообщества отыскивают возмож­ности для организации досуга, который обеспечивает поддержку их культурному и общественному капиталу.

Однако сегодня политика стран третьего мира опирается на устаревшие представления о соотношении труда и досуга для бедных слоев населения. Многочисленные планы по обеспече­нию бедного населения доступом к цифровым технологиям пред­полагают, что оно будет использовать новые медиапространства для практических, трудовых целей[16]. Были созданы схемы, пре­доставляющие фермерам возможность проверять через интер­нет цены на продукцию, дающие женщинам доступ к инфор­мации о медицинском обслуживании, а молодежи — шанс най­ти работу. Однако вопреки ожиданиям бедное население стран третьего мира применяет новые средства коммуникации при­мерно так же, как и типичные жители экономически развитых стран. Бедные слои используют интернет-платформы в первую очередь для социализации, игр, просмотра популярных медиа или порнографии. Мне уже приходилось ратовать за то, чтобы исследование досуга избавилось от чрезмерно инструментализо­ванного представления о развитии разных стран мира:

В соответствии с неолиберальными представлениями бедные слои населения «перепрыгнут» через общепринятые, тради­ционные барьеры и обеспечат себе бóльшую общественно­экономическую мобильность. Однако, если равенство между третьим и первым миром будет достигаться именно таки­ми методами, нам следует быть готовыми к тому, что бедное деревенское население, подобно богатым городским жителям, станет использовать компьютеры для «банальных» и «обы­денных» целей. Можно говорить о том, что такой неразреши­мый конфликт происходит от моральных принципов бедности, а в качестве основных критериев при любых расчетах, свя­занных с третьим миром, следует рассматривать прагмати­ку и совершенствование. Ведь в конце концов сфера ICT4D (Information and Communication Technologies for Development, то есть информационные и коммуникационные технологии в целях развития), концентрирующаяся на нуждах развития человеческого и общественного потенциала, появилась на осно­ве постколониального дискурса и практик и до сих пор про­должает ни них опираться. Однако в рамках столь узкого подхода мы можем упустить реальные изобретательные прие­мы и стратегии, к которым прибегает бедное население, стре­мящееся свыкнуться со своим положением или изменить его. Основной инструмент здесь — развлечения, а классовое деле­ние играет второстепенную роль[17].

При этом, поскольку степень заинтересованности в досуге раз­лична для разных социальных слоев, мы часто сталкиваемся с очевидными расхождениями в самом взгляде на него. Подоб­ные расхождения могут быть связаны с конкретной социальной и исторической обстановкой, в которой живет та или иная груп­па населения. Возьмем, к примеру, давнюю дискуссию о том, по­чему, когда дело доходит до работы и досуга, различия между Европой и США оказываются столь значительными. В отчете Национального бюро экономических исследований говорится о том, что эту диспропорцию предопределяет сочетание разных систем налогообложения, законов о труде и прочих структур­ных механизмов:

Главный вопрос для нас — то, что сегодня европейцы работа­ют гораздо меньше, чем американцы; это связано с политикой профсоюзов в 1970-е, 1980-е и отчасти 1990-е годы, а также с за­конами, действующими на рынке труда. Свою роль здесь сыгра­ли и предельные ставки налогообложения — в особенности в том, что касается доли работающих женщин. Однако, по нашим пред­ставлениям, в рамках гипотетического высококонкурентно­го рынка труда, работающего без профсоюзов и регулируемо­го ограниченным количеством законов, подобный рост налогов не оказал бы столь значительного влияния на количество отра­ботанных часов. Безусловно, идея гибкости трудовых ресурсов не объясняет данное явление, связанное прежде всего с налого­выми вопросами, однако здесь нам может помочь «эффект соци­ального интенсификатора» (social multiplier effects)[18]

Другую картину предлагает феминистский подход к данной ди­хотомии. Здесь «труд» рассматривается как проблематичный, подавляющий и неофициальный домашний, не предполагающий финансового вознаграждения. Мы приходим к выводу о том, что досуг женщин не привязан к типичной сфере труда и, как след­ствие, остается незамеченным; а также, что женщины формиру­ют собственный досуг самостоятельно и разнообразно. Вопреки общепринятому представлению о «современном» стиле жиз­ни и образе мышления, приходящим на смену «традиционным», как в тённисовской модели смены Gesellschaft на Gemeinschaft, было обнаружено, что многие современные досуговые стратегии апеллируют к старым моделям и вовсе от них не отказываются.

Сегодня, когда досуг получил признание, пришло время уде­лить больше внимания различным его аспектам. Однако оста­ется множество вопросов: становится ли досуг более доступным, нацеленным на извлечение прибыли? Что это — частное дело или общественная деятельность? Какова его природа — он орга­низован или, скорее, неформален? В определенном смысле до­суг занял центральное место в обществе и стал самостоятель­ной сущностью. Можно утверждать: маятник качнулся в другую сторону, и сегодня роль досуга в деловом мире и в практиках вызывает значительный интерес (а порой и страх). Новые ме­диа сулят (или угрожают?) подчинить себе трудовые ценности, свойственные разным культурам, и разрушить их, при этом, ве­роятно, разрушив и границы между трудом и досугом. Следу­ет ли нам опасаться подобного размывания границ?

Постоянная занятость: эксплуатация или освобождение?

В современной культуре мобильной связи все сплетается в еди­ный пучок по мере того, как люди находят способы внедрения досуга в свою трудовую жизнь, а труда — в часть жизни, отве­денную для досуга[19]. Традиционные режимы работы оказы­ваются под угрозой благодаря новым средствам коммуника­ции. Цифровые платформы обеспечивают возможность отказа от рабочего дня «с 9 до 5» в пользу неполного или удаленного со­трудничества, никак не привязанного к местоположению ком­пании[20]. Пространства новых технологий дали сотруднику воз­можность разорвать связь с рабочим местом, однако поместили его в рамки постоянного, хотя и прерывистого рабочего цикла. Это способствовало широкому развитию культуры труда, пред­полагающей привлечение жителей пригородов и внештатных работников, а также созданию трудовой этики и дисциплины, основанной на принципе «всегда на связи».

Мы живем в эпоху занятости, когда четкое разделение между трудом и досугом оказалось размытым благодаря появлению «поколения большого пальца» — профессиональных и грамотных «жителей Сети» (netizens), готовых постоянно выполнять жела­ния и приказы своих клиентов или руководителей[21]. Поколение Blackberry демонстрирует явное принятие капиталистических представлений об эффективности и производительности, тем самым создавая культуру срочной и непрерывной работы. При­вязанность к постоянной проверке различных обновлений с по­мощью мобильных устройств стала для нас обычным делом. Так, в 2006 году термин «крэкберри»[22] выиграл соревнование на зва­ние слова года, проводившееся словарем Вебстера. Мы призна­ем, что новые коммуникационные технологии изменили темп об­щественной жизни, хотим мы того или нет.

По мере роста среднего класса, расширения возможностей выбора, распространения новых технологий, обеспечивающих мобильность и доступность, начали меняться представления о типе труда, которым люди готовы заниматься. Сегодня мы уделяем основное внимание тому, чтобы оставаться «верными» себе и обеспечивать логическую связность между трудовой дея­тельностью и досугом. Современная индивидуалистическая эпо­ха побуждает людей к тому, чтобы они «понимали себя», «были собой» и «оставались верными себе», в частности за счет сво­бодного от работы времяпрепровождения[23]. Можно утверждать, что идеальная «работа» определяется близостью к досугу, обще­ственному и интеллектуальному обогащению, поощрению удо­влетворенности собой. Сегодня некоторые корпорации отмеча­ют, что досуг способствует росту инновационного потенциала и творческой изобретательности на рабочем месте и структу­рирует корпоративное пространство таким образом, чтобы оно отражало принципы новой культуры труда. Основное разли­чие между индустриальной эпохой и эпохой цифровых техно­логий состоит в характерном для них представлении о досуге: если в первом случае досуг был призван дополнять трудовую деятельность, то во втором он переплетается с ней. С появле­нием новых мультимедийных технологий границы размывают­ся, и лишь выбор конкретного контекста позволяет нам опре­делить ту или иную практику как ориентированную в большей мере на досуг или труд.

Исследователь социальных сетей Дана Бойд в своем популяр­ном блоге apophenia недавно писала о трудностях, связанных с определением того, что такое работа в сетевом мире. Она раз­мышляет об утрате «всякого представления о том, где именно пролегают границы», определяющие, работает она в данный мо­мент или играет. Бойд спрашивает, как придать смысл тому раз­мыванию границ, которое в эпоху цифровых технологий стано­вится все более и более сложно организованным. Она признает, что степень контроля конкретного человека над личными «про­странством, местом и временем» воспринимается им как приви­легия. Рассказ об устройстве повседневной жизни позволяет по­нять, к чему приводят подобные преимущества:

Моя работа сегодня — это работа-мечта. Я исследователь: я занимаюсь изучением того, что меня занимает, иссле­дую то, что мне интересно. Я сама составляю для себя рас­писание и список дел. Иногда я просто просыпаюсь утром и часами читаю. Я пишу книги и посты в блоге, путеше­ствую, встречаюсь с людьми, читаю лекции. Я расспраши­ваю людей об их жизни, наблюдаю за их бытом. Я думаю и тем самым зарабатываю на жизнь. Мне возмутительно хоро­шо платят за то, чтобы я мыслила, творила и провокационно себя вела. Я занимаюсь делами, связанными с моей профес­сией, по 80-100 часов в неделю, но 8о% этого времени мне очень нравятся. Я могу пойти к врачу в середине рабоче­го дня, но при этом могу проснуться посреди ночи с мно­жеством новых идей в голове и сесть за письменный стол, пока нормальные люди спят. Границы между составляющи­ми моей жизни размыты. Я никогда не могу сказать, счита­ется ли ужин «работой» или «игрой», ведь за столом может зайти речь о гендерном поведении персонажей «Игры пре­столов» или о технической модели проекта Hadoop. В силу того что большую часть времени я провожу за компьютером или за разговорами по телефону, мне бывает сложно отделить труд от прокрастинации. Я могу убеждать себя в том, что под­держивать связь с New York Times важно с профессиональ­ной точки зрения, однако все-таки не могу найти оправдания своему упорному стремлению пройти все уровни новой игры в точки от Betaworks (разве тестирование новых приложе­ний не считается работой?). Безусловно, со стороны невозмож­но понять, насколько то, что я сосредоточенно гляжу на экран компьютера и хмурю брови, связано с рабочими вопросами.

Черт возьми, да в половине случаев я и сама этого не знаю [24].

Следует помнить, что занятость не всегда была подобным об­разом связана с избранной сферой деятельности. Вспомним «праздного человека» XIX века: признаком принадлежности к богатым слоям общества считалась возможность иметь мно­го свободного времени. Торстейн Веблен в своем классическом труде 1899 года «Теория праздного класса»[25]  намного опередил свое время, утверждая, что на самом деле досуг — это социаль­ный конструкт, который в силу специфики времени и среды яв­ляется значимым символом высокого положения в обществе.

Ирония истории состоит в том, что современная занятость, кажется, заняла место такого досуга и служит сегодня схожим целям. Интересно, что в современном мире, где рабочее время сократилось, ощущение занятости вездесуще, ведь люди по­стоянно «доступны». Джонатан Гершуни из Центра исследова­ний использования времени исследует этот парадокс занятости, выделяя эмоциональную сторону процесса [26]. Иными словами, произошел сдвиг в представлении об общественной ценности постоянной работы, часто дающей ощущение занятости. Суще­ствовало скрытое желание быть погруженным в постоянную работу, ведь она означала более высокое положение в обще­стве. Гершуни указывает, что подобное ощущение может точ­но так же возникать и в связи с интенсивной и постоянной до­суговой активностью.

Давайте теперь обратимся к развивающимся рынкам. Мой опыт полевых исследований в сельскохозяйственных райо­нах Центральных Гималаев дает множество примеров того, что занятость может отличать любых граждан, вне зависимости от классовой принадлежности. Занятость подобна социальному вирусу, ее можно найти везде, даже в деревне. В традиционном представлении о связи между классом и занятостью обнару­живается разрыв. Существует явное стремление к тому, что­бы извлекать из времени максимальную выгоду. Однако, судя по всему, это должно происходить за счет множества видов дея­тельности, в том числе и за счет досуга. Посетители деревен­ских интернет-кафе приобщаются к ритуалу занятости, как следствие — к практикам онлайн-знакомств, общения, использо­вания креативных игровых пространств. Человек чаще сталки­вается с досуговой, а не с трудовой деятельностью. В ситуации скудной доступности ресурсов пустые траты времени увеличи­ваются из-за нарушений в работе систем социальной и техни­ческой инфраструктуры. Если ожидалось, что люди будут все более продуктивно использовать свое время, то было выявлено, что люди находили способы заниматься одновременно и обще­нием, и творчеством, и работой, и досугом.

Предполагалось, что новые технологии освободят нас от ра­боты. Так и случилось. Но при этом они освободили нас для еще большего количества работы. Получается, что существует за­кольцованная схема, нацеленная на эффективное управление нашей сложноорганизованной жизнью за счет новых техноло­гий. Это приводит к ускорению ритма жизни и оставляет все меньше времени для пауз и размышлений. Социолог и феми­нистка Джуди Вайцман выступает против распространенного представления о пространственно-временном сжатии и с глубо­ким скептицизмом отзывается о существовании определенно­го ритма общественной жизни в якобы постмодерном обществе. Она говорит, что, подобно тому как «промышленная революция» стала провозвестником «революции досуга», новые мультиме­дийные технологии могут привести к ускорению жизненного ритма, недостатку времени и досуга. В этой связи нам следует обратить внимание на качество досуга и то, как он различается в разных социальных группах или средах. Подобный подход за­кладывает основу для более подробного и богатого анализа. Об­ратимся, к примеру, к вопросу о гендерных различиях:

Качество досуга различается по двум важным позициям… «чистый» и «прерывистый» досуг. Мы видим, что мужчины получают больше времени на непрерываемый досуг (то есть такой, который не сопровождается какой-либо другой дея­тельностью). Напротив, досуг у женщин чаще всего связан с присутствием детей и с деятельностью, представляющей собой неоплачиваемый труд. Кроме того, максимальная про­должительность эпизодов (периодов) чистого досуга у муж­чин в среднем больше (досуг у женщин разбит на более краткие периоды, чем у мужчин). Как следствие, представля­ется очевидным, что периоды досуга оказываются менее вос­станавливающими для женщин, чем для мужчин[27].

В заключение Вайцман дает дельный совет о том, как следует рассматривать эту тему, а именно: не следует придерживаться детерминистской перспективы. Скорее, нам следует сконцен­трироваться на том, как люди коллективно осваивают цифро­вые платформы, стремясь добиться контроля и создать баланс между трудом и досугом, соответствующий их личным обстоя­тельствам и нуждам. Книга Вайцман, безусловно, сосредоточена на новых медиатехнологиях, однако пространственный, истори­ческий и социокультурный подходы играют в ее исследовании центральную роль.

Теперь зададимся следующим вопросом: насколько занятость связана с обычной, рутинной деятельностью? Что такое заня­тость — действительно ли это прежде всего результат и про­цесс труда? Разве занятость не заключается в череде много­кратно фрагментированных состояний работы, игры, общения, досуга? И самое главное — может ли основанная на технологи­ях занятость стать платформой для общественных отношений, для культурной и творческой деятельности? Изменив угол зре­ния, мы получаем более широкое и комплексное представление о той роли, которую новые медиаплатформы играют для заня­тости. В контексте современной глобальной эпохи нам следует также подумать о том, какую роль занятость играет в формиро­вании уравновешенной дихотомии досуга и труда.

Культуры труда и «география игротруда

Свободный труд и дача как вид досуга

Тяжелый труд может доставлять определенное наслаждение, а некоторые сферы досуга требуют постоянных совместных усилий. Специалист по культурной географии Хейден Лори- мер изучает исторически сложившуюся практику «дачного хо­зяйствования на досуге» и обращает внимание, что та всегда воспринималась отдельно от собственно сельскохозяйственного производства. Если последнее принято считать утомительным трудом, то первая рассматривается, скорее, как приятная рабо­та на природе, а возделывание почвы идеализируется и пре­вращается в коллективное и самобытное занятие, которое при­носит наслаждение. Иными словами, в данном контексте труд ассоциируется с «восторженной, глубокой и материальной свя­зью с почвой, травой, растениями и деревьями»[28]. Прилагаемые усилия могут быть одинаковы в обоих случаях, однако элемент выбора обеспечивает переход от утомительного однообразия к эйфории. Чтобы понять суть различия между этими двумя типами труда, следует обратиться к предложенному Вебленом схематическому представлению о «подвиге» как форме игры. В контексте дачного хозяйствования на досуге труд ни в коем случае не является чистой игрой, однако мы видим, что сделан­ный от всего сердца выбор столь сложной задачи превращает подвиг в нечто приносящее удовольствие. Таким образом, дач­ник прилагает усилия не ради прибыли, но ради удовольствия или потому, что они ему приятны. При этом он не использует сельское хозяйство в качестве основного источника пропитания. Изначально дачное хозяйствование как вид досуга ассоцииро­валось с формированием нравственного пейзажа, с выражени­ем человеческой природы в тяжелом труде.

В современную цифровую эпоху добровольная деятельность по созданию и обеспечению работы социальных сетей и про­странств, в том числе игровых онлайн-сообществ, воспринима­ется как «свободный труд»[29]. Эта кропотливая работа, часто вы­полняемая многими людьми и подпитываемая представлением о демократическом идеале, стимулирует так называемую эконо­мику дара. В головокружительные дни после появления Web 2.0 работу над этой технологией определяли как коммунитарный подход, в рамках которого отдельные люди объединялись, что­бы тратить собственное время и силы на создание динамичного сетевого пространства с высокой общественной ценностью. На­града за их усилия оказалась достаточно эмоциональной и по­учительной: каждый из них стал частью большого целого, участ­вовал в формировании некоего общего цифрового и культурного пространства, созданного людьми и для людей.

Дон Тапскотт и Энтони Уильямс в своей книге «Викиномика: как массовое сотрудничество изменяет все»[30] с большим опти­мизмом говорят о новом трудовом ландшафте, подарившем воз­можность совместного создания любимой платформы «Википе­дия». Этот цифровой домен до сих пор остается примером мас­сового свободного труда, для которого характерны новый взгляд на мир и альтруизм. «Википедия» служит подтверждением того, что работа может идти и в отсутствие сложной организации, дик­тующей условия и рамки труда. Другая книга, подпитывающая идеями нашу безумную эпоху,— «Мы — думаем. Массовые инно­вации, не массовое производство» Чарльза Лидбитера[31]. Соглас­но автору, потребители могут также рассматриваться в качестве производителей, а формы досуга — в качестве форм труда. Так обосновываются усилия людей, увлеченных своим досугом, ра­ботающих неполный рабочий день или дилетантов: новая медиа­топография предоставляет им широкие возможности для приме­нения на рынке своего непрофессионального опыта и талантов[32].

Проблемы возникают в тот момент, когда подобные безвоз­мездные и идеалистические усилия случайно становятся источ­ником вдохновения и прибыли для компаний. К примеру, что происходит, когда дачники-любители превращают незанятую территорию в высокопродуктивное пространство, а затем обна­руживают, что на плоды их усилий посягают частные фирмы или государство? Такие целинные, любовно обработанные территории стали примером альтернативы корпоративной модели сельского хозяйства с ее массированной коммерциализацией и разрывом связей с землей. Ту же монетизацию свободного труда мы наблю­даем в интернет-пространстве, хотя подобный вид труда изна­чально был призван служить целям пользователей Сети, а вовсе не корпоративных клиентов. Его плоды «были не просто присвое­ны, но сознательно переориентированы на капиталистические де­ловые практики и неоднозначным образом реструктурированы в соответствии с ними»[33]. Мы снова и снова видим, как люди обна­руживают, что результаты их работы приносят прибыль кому-то другому. Безусловно, это вызывает отрицательную реакцию.

Уже в 1999 году компания American Online (AOL) успешно пользовалась трудом пятнадцати тысяч «волонтеров», кропот­ливо работавших над проектом интернет-пространства компа­нии и его управлением. Со временем группа волонтеров при­шла к ощущению того, что они работают на «цифровом потогон­ном производстве». В результате они подали в Министерство труда запрос с требованием определить, должна ли AOL запла­тить им за годы бесплатного виртуального хостинга. Это не един­ственный пример платформы, добившейся успеха благодаря труду бесплатных работников, которые прилагают значительные усилия для разработки собственного культурного пространства. В последние годы мы стали свидетелями крупных конфликтов, связанных с функционированием нескольких цифровых досу­говых платформ. Повсюду — от Couchsurfing до Second Life или Flickr — коллектив, прежде с энтузиазмом работавший над со­зданием цифровой среды, превращается в своего рода профсоюз, требующий вознаграждения за участие и приложенные усилия.

В созданном годы назад сообществе Couchsurfing — глобаль­ной сети людей, предлагающих свои услуги путешественникам и организующих различные общественные мероприятия, — не­давно возникли разногласия в связи с тем, что ключевых участ­ников подвергли цензуре за критические отзывы о новом дизай­не сайта. В результате в Facebook появилась страница «Цензура на Couchsurfing». Безусловно, основная часть шестимиллионной аудитории данного сообщества ничего не знает об этом протесте и не участвует в нем, однако мы понимаем, что протест затронул основных участников сообщества, поддерживающих присущий ему дух стихийности. Отчасти это связано с тем, что в 2011 году эта некоммерческая организация стала венчурной стартап-ком­панией с определенным уставным капиталом. Сообщество ушло от бэкпекерской культуры взаимовыручки и стало более ком­мерческим, подобно тому же Facebook и прочим сайтам, которые разрабатывают собственную корпоративную программу дей­ствий, нацеленную на увеличение рентабельности.

Подобная меркантилизация общественного — всего лишь одна из сторон проблемы. Предположим, что дачники приняли решение совмещать удовольствие и получение прибыли. В рамках обще­государственной политики в области сельского хозяйства вопрос о том, каковы их права и обязанности как работников, трудящих­ся неполный рабочий день, все равно остается открытым. То же верно и для вопросов, связанных с недавней тенденцией к «крауд­сорсингу» с использованием таких платформ, как Mechanical Turk. В контексте веб-ориентированной рабочей среды люди, на досу­ге практикующие определенные занятия или обладающие опре­деленными умениями, выполняют микрозадания, предлагаемые им огромным множеством компаний. Если им и платят, то платят мало; кроме того, они не получают защиту от традиционных ин­ституциональных систем обязательного медицинского страхова­ния или контроля минимального уровня заработной платы[34].

Сады при фабриках, представления о будущем общества и эмоциональная самоорганизация

Работа ради работы не слишком воодушевляет. Мы постоян­но ищем и стремимся придать ей смысл. Мы выполняем тяже­лую работу и при этом этом воображаем, что вносим свой вклад в более глобальное общее дело, переносим себя в пространство самовыражения. Предпринимательской сфере часто удавалось успешно усвоить такие прогрессивные представления об обще­стве. В XIX веке, в эпоху развития промышленности, досуг уже рассматривался в качестве потенциального инструмента моти­вации и мобилизации. Видный специалист по социологии досуга Крис Роджек напоминает о том, что современный вопрос о ме­сте досуга в трудовой жизни возник благодаря не только рабо­чим, требовавшим большей свободы от своего монотонного тру­да, или политикам, продвигавшим новую утопическую идею, но и промышленникам, начавшим понимать, что производитель­ность, в сущности, связана с досугом. Вовлечение институтов привело к кодификации допустимых и недопустимых видов до­суга, упорядочению свободного времени и поведения. В период роста урбанизации в XIX веке промышленники и государство были обеспокоены потерей контроля над социализацией рабоче­го класса. Создание «нормальных» пространств для досуга стало важным для снижения неуверенности в будущем и поощрения эмоционального восприятия — качества, тесно связанного с про­фессионализмом:

То, что мы сегодня называем эмоциональным восприятием и эмоциональной самоорганизацией, постепенно приобретает столь критическое и настоятельное значение для формирования ква­лифицированного поведения, что понятия «нерабочего време­ни, выбора и свободы» оказываются под угрозой. Сегодня даже практика «бездельничания» превращается в активную дея­тельность, требующую соответствующей обстановки, соблюде­ния определенных норм и использования социальных атрибутов кодирования и представительства, символизирующих приоста­новку производства и погони за материальными благами[35].

В 1880-е годы в промышленном ландшафте Европы и США воз­ник новый вид спроектированного озелененного пространства — фабричный сад развлечений и парк отдыха[36]. Имевшие место во многих странах радикальные преобразования общественных территорий, и в первую очередь создание городских парков, по­разили воображение крупных промышленников. Они стреми­лись нанять тех же архитекторов, которые работали над про­ектами парков, и перенести созданную ими эстетику в рабочее пространство. Проекты парков для двух компаний — Cadbury Brothers в Борнвиле (Великобритания) и National Cash Register Company в Дейтоне (штат Огайо, США) — стали образцом созда­ния корпоративных пространств для отдыха и оставались тако­выми до конца 1960-х годов. Усилия по обустройству парковых зон вокруг фабрик, считавшиеся характерной чертой «капита­лизма досуга и всеобщего благосостояния», воспринимались тео­ретиками корпоративной сферы как нечто, придающее

...компании экономическую, общественную и культурную ценность, дающее ей более здоровых, крепких и эффективных сотрудников и тем самым формирующее положительный образ компании в частном и общественном представлении[37].

Таким образом, рабочая территория проектировалась по об­разцу общественных досуговых пространств и была призва­на удовлетворить многочисленные потребности рабочих, в том числе работающих на фабрике женщин и детей. Вот почему рядом с фабриками строились детские площадки, обустраива­лись прогулочные аллеи, позволявшие рабочим отдохнуть и по­гулять, а также зеленые поляны, предназначенные для пикни­ков и общения. Сегодня Web 2.0 остается ключевым термином в цифровой корпоративной архитектуре. Городские парки слу­жили тем же целям — они были символом новаторского подхо­да к рабочему пространству. Обеспечение возможности отдыха вполне оправдало себя: парки при фабриках способствовали ро­сту производительности труда, и, как следствие, отдых в таких пространствах стал рассматриваться как обязанность работни­ка и неотъемлемая составляющая его рабочего дня. Одновре­менно и работники начали считать досуг своим фундаменталь­ным правом. Иногда в планировании и проектировании таких парковых пространств участвовали сами работники фабрик. Предполагалось, что подобная возможность совместного твор­чества свидетельствует о прогрессивности компании и форми­рует у работников чувство ответственности, лояльности и сво­ей уникальности, которые в конечном итоге приносят большую пользу.

Досуговое пространство может способствовать росту произ­водительности. Кроме того, оно может вселять ощущение ин­дивидуальности, вовлеченности и привязанности к компании. Подтверждением этой точки зрения служит место, которое со­циальные сети и блоги занимают в сегодняшнем цифровом кор­поративном пространстве. Существует представление о том, что социальные медиапространства открывают новые пути для развития социального капитала, сотрудничества и формирова­ния связей между сотрудниками компании. Это представление возникло в период сильной озабоченности ростом социальной изоляции на рабочем месте. В силу значительного сокращения масштабов взаимопомощи социальная изоляция с 1980-х годов существенно увеличилась: «в 1985 году примерно у 30% работающих людей был близкий друг из числа коллег. В 2004 году это количество снизилось до 18%»[38]. Поскольку сегодня человек стал проводить на рабочем месте меньше времени, виртуаль­ные сети играют роль расширенного корпоративного простран­ства, способствующего созданию у сотрудников ощущения во­влеченности в общественную жизнь и чувства принадлежности к коллективу. Цель такой политики — подпитывать ощущение эмоционального благополучия, считающееся важной составляю­щей хорошей работы сотрудника. Рассмотрим в качестве приме­ра тенденцию к социальной изоляции в США:

Сегодня американцы позже женятся, чаще разводятся и все более регулярно живут одни, поэтому работа может посте­пенно стать новым центром американского общества, а на смену фойе как месту установления социальных связей придет кулер… Есть надежда на то, что интернет-технологии и, в частности, блоги способны снизить уровень социальной изоляции в сегодняшнем рабочем пространстве, укрепив пре­жде слабые связи между коллегами[39].

Растут требования, предъявляемые подобным цифровым плат­формам. Предполагается, что с их помощью работники будут об­щаться и контактировать друг с другом, что эти платформы бу­дут способствовать созданию общей корпоративной культуры, обеспечивать рост эффективности производственных процессов за счет привлечения штатных или внештатных специалистов, а также совершенствовать методы обучения сотрудников и об­легчать общение на рабочем месте[40]. Считается, что такие плат­формы дают сотрудникам возможность продемонстрировать свой интеллектуальный капитал и быть замеченными руковод­ством компании. В свою очередь, лидеры корпораций получают возможность быстрее оценить мотивацию и удовлетворенность сотрудников, быстрее отреагировать на волнения среди рабочих. К примеру, многие высокопоставленные руководители сегодня привязаны к Twitter. Эта сеть позволяет им более «дружелюб­но» отслеживать и контролировать работу над проектами, свое­временно распространять среди сотрудников важные сведения и передавать им профессиональные знания[41]. К тому же суще­ствует надежда на то, что длительное взаимодействие в рамках таких сетей может повысить организованность и увеличить ло­яльность к бренду. Отличным примером здесь может стать ком­пания Apple: ее блог и группа в Facebook под названием Apple Students обеспечивают более чем успешную поддержку и при­влекают приверженцев компании, расширяя границы дозволен­ного в продвижении своей торговой марки.

В Европе сегодня 65% наемных работников признают, что со­циальные сети являются неотъемлемой частью их повседневной трудовой жизни. В целом две трети работников в Европе счи­тают, что благодаря внедрению социальных сетей их компании стали более прозрачными и открытыми. Если говорить о кон­кретных странах, то социальные сети более всего распростра­нены в Германии и менее всего — в Великобритании[42]. В США социальными сетевыми сервисами пользуются прежде всего крупные компании, в отличие от средних и малых.

Если предпринимательский сектор в целом признает, что ис­пользование новых сетевых платформ предоставляет ему ши­рокие возможности, то это не избавляет его от глубокой обеспо­коенности. Территории досуга, будь то сады при фабриках или цифровые сети, могут, помимо прочего, побуждать работников к «нежелательным» поступкам: созданию рабочих союзов, сабо­тированию компании за счет нарочного или случайного разгла­шения профессиональных секретов. Вот почему в пределах таких якобы свободных общественных пространств за деятельностью рабочих постоянно следят. К примеру, большинство крупных аме­риканских промышленных компаний, входящих в список For­tune 500, используют возможности Facebook. Однако если коп­нуть глубже, то выяснится, что их присутствие в этой сети — лишь формальность: корпорации в основном публикуют пресс-рели­зы и программные заявления, весьма тщательно отбирая инфор­мацию для публикации[43]. Более чем три четверти таких страниц в Facebook обновляются с большой задержкой. Недавнее исследо­вание показало, что лишь 37 компаний из списка Fortune 500 ве­дут корпоративные блоги, большинство же придерживаются тра­диционной стратегии односторонней коммуникации[44]. Работники таких компаний как будто надзирают за собой сами: они практи­чески не участвуют в онлайн-жизни или участвуют поверхност­но. В 2008 и 2009 годах уровень фишинговых атак на сайты соци­альных сетей вырос на 164%. В рамках исследования с участием руководящих работников в области маркетинга порядка 20% та­ких работников заявили, что они считают себя жертвами онлайн- мошенничества и фишинговых атак, нацеленных на незаконное использование фирменного наименования их компаний. В целом досуговые социальные сети играют важную роль в структуре со­временной деловой культуры, являя собой свободное и децентра­лизованное рабочее пространство, однако они, безусловно, поро­ждают достаточное количество трудностей.

Создание подобных корпоративных досуговых доменов — во­все не точная наука. Преобразования рабочего пространства приводят к практическим и символическим последствиям. Про­ект и оформление делового пространства могут нести отпечаток иерархичности и одностороннего мышления, что способно спро­воцировать преобладание культуры контроля и погони за про­изводительностью над творческим началом[45]. Уже достаточно давно было проведено исследование организационной культуры, задавшееся вопросом, как пространственные характеристики и физическое планирование могут отражать властные отноше­ния, ценности компании и стили управления[46]. Другое исследо­вание показало, что при разработке организационной структу­ры корпорации главную роль играют эмоциональные факторы[47]. Эстетика корпоративного пространства может выступать в каче­стве яркого символа частного бизнеса или государства[48]. К при­меру, в 1970-е годы модернизм в архитектуре свидетельствовал о наступлении новой эпохи, отличительными особенностями ко­торой были научный прогресс и явная вера в необходимость но­вой программы действий для корпораций и государства. Но более поздние исследования концентрировались на подходе к проекти­рованию, предполагающем совместное творчество и придающем большее значение содействию работникам и клиентам:

На смену таким поведенческим или функциональным под­ходам пришло более конструктивистское представление, использующее понятие «присвоение» для обозначения того, как пользователи конкретного пространства его осмысля­ют. В рамках конструктивистского подхода люди не просто используют (или заполняют) пространство, но также совмест­но строят его, порой перекраивая на свой лад и структурируя иным образом, чем это было задумано изначально[49].

Конечно, подобные отношения меняются и развиваются по мере изменения социальных функций, социальной политики и эко­номики. Нам следует сосредоточиться, скорее, не на простран­ственном выражении корпоративной культуры, а на выявлении природы границ между пространством досуга и пространством труда, на взаимодействии между работником и работодателем, на вариантах изменения политики. Все это вместе и формиру­ет современную организационную культуру. Пространственная структура компании может быть нормативной, однородной, до­минирующей или регламентированной. Как следствие, пользо­ватели корпоративного пространства имеют возможность и пра­во игнорировать его, играть с ним, разрушать или менять таким образом, чтобы создать новое пространство, отличное от перво­начального корпоративного проекта[50].

В заключение отметим: новые мультимедийные технологии предлагают нам новые способы организации жилого, рабоче­го и игрового пространства. С давних пор и до сегодняшнего дня досуг ассоциировался с «такими конструктами, как свобо­да, освобождение, развлечение и выбор; а труд — с конструктами типа принуждение, рутина и ограничение»[51]. Как уже было ска­зано выше, столь строгое разграничение между трудом и игрой выступает продуктом индустриальной эпохи. Идея о связи про­изводительности труда с физическим окружением не нова. Се­годня все мы понимаем, что в любой ситуации — на фабрике, где трудятся производственные рабочие, или в кабинетах, где си­дят конторские служащие, — способ организации рабочего про­странства оказывает социальное воздействие на эффективность труда работника, его отношение к труду и способность взаимо­действовать в команде. Если топология новых медиатехнологий может способствовать росту масштабов общения и сотрудниче­ства между работниками, то она также вводит новые способы контроля труда и его разделения.

Фундаментальной характеристикой капиталистического спо­соба производства является противопоставление соревнова­ния и сотрудничества[52].

Сегодня все большее число корпоративных сетей, функциони­рующих в рамках «закрытых систем» — защищенных террито­рий, отведенных для корпоративной деятельности, — подвер­гается серьезному мониторингу и контролю. В целом крупные компании концентрируются на внутренних социальных сетях, тогда как малые и средние чаще используют общедоступные се­тевые платформы. Таким образом, большинство компаний не со­противляются этой растущей и популярной тенденции, но изыс­кивают способы структурирования и регулирования проникших в рабочее пространство досуговых социальных сетей для удо­влетворения потребностей работников и работодателей.

________

[1] Kjerulf A. Happy hour is 9 to 5: Learn How to Love Your Job, Create a Great Business and Kick Butt at Work // Jyllands-Posten. 2007. № 35.

[2] Daskalaki M., Starab A., Imasa M. The «Parkour Organisation»: Inhabita­tion of Corporate Spaces // Culture and Organization. 2008. Vol. 14. № 1

[3] Chang J. Behind the Glass Curtain: Google’s New Headquarters Balanc­es Its Utopian Desire for Transparency with Its Very Real Need for Pri­vacy // Metropolis Magazine. 19.06.2006. URL: http://www.metropolismag. com/July-2006/Behind-the-Glass-Curtain/.

[4] Vaidyanathan G. Technology Parks in a Developing Country: The case of India // Journal of Technology Transfer. 2008. Vol. 33. Iss. 3. P. 285—299.

[5] Goldstein H. A., Luger M. I. Science/Technology Parks and Regional Devel­opment Theory // Economic Development Quarterly. 1990. № 4 (1).

[6] Freudenheim M. Digitizing Health Records, Before It Was Cool // New York Times. 14.01.2012. URL: http://www.nytimes.com/2012/01/15/business/epic- systems-digitizing-health-records-before-it-was-cool.html.

[7] Cm.: Fried J., Hansson D. H. Rework. N.Y.: Crown Business, 2010.

[8] Gely R., Bierman L. Social Isolation and American Workers: Employee Blogging and Legal Reform // Harvard Journal of Law and Technology. 2007. Vol. 20. № 2.

[9] Hermann C. Laboring in the network // Capitalism Nature Socialism. 2006. Vol. 17. № 1.

[10]  Guerrier Y., Adib A. Work at leisure and leisure at work: A Study of the emotional labour of tour reps // Human Relations. 2003. Vol. 56. № 11.

[11]  Howe J. The Rise of Crowdsourcing // Wired Magazine. June 2006. № 14.06. URL: http://www.wired.com/wired/archive/14.06/crowds.html.

[12]  Cm.: Rosenzweig R. Eight Hours for What We Will: Workers and Leisure in an Industrial City, 1870-1920. N.Y.: Cambridge University Press, 1983.

[13]  Woody T. Leisure in the Light of History // Annals of the American Acade­my of Political and Social Science. 1957. Vol. 313. № 1.

[14]  Rosenzweig R. Op. cit. P. 31.

[15] Roberts K. Leisure in Contemporary Society. Wallingford, UK: CAB Inter­national, 1999. P. 57.

[16] Arora P. Leisure Divide: Can the Third-World Come Out to Play? // Infor­mation Development. 2012. Vol. 28. № 2.

[17] Ibid. P. 5.

[18] Alesina A., Glaeser E., Sacerdote B. Work and Leisure in the U. S. and Eu­rope: Why so Different? // Harvard Institute of Economic Research Work­ing Papers. 2005. № 2068. URL: http://ideas.repec.org/pZfth/harver/2068. html. О понятии «социального интенсификатора» см.: Glaeser Е., Sacer­dote B., Scheinkman J. The Social Multiplier // Journal of the European Economic Association. 2003. Vol. 1 (2—3).

[19]  Du Gay P. Consumption and Identity at Work. L.: Sage, 1996.

[20] Gershuny J. Changing Times: Work and Leisure in Post-Industrial Society. Oxford: Oxford University Press, 2000.

[21] Buckingham D., Willett R. Digital Generations: Children, Young People, and New Media. L.: Routledge, 2006.

[22]    Навязчивая зависимость от обновления почты и обмена короткими со­общениями с использованием телефона Blackberry (сленг).

[23] Guerrier У., AdгЪ А. Ор. сД. Р. 1401.

[24] Boyd D. How Would You Define Word in a Networked World // apo- phenia. 05.05.2013. См. URL: http:// www.zephoria.org/thoughts/ar- chives/2013/05/05/digital-labor.html.

[25]  См.: Веблен Т. Б. Теория праздного класса: экономическое исследование институций / Пер. с англ. С. Д. Сорокиной. М.: Прогресс, 1984.

[26] См.: Gershuny J. Op. cit.

[27] Wajcman J. Pressed for Time: The Acceleration of Life in Digital Capital­ism. Chicago University Press, 2014. P. 66.

[28] Lorimer H. Cultural Geography: the Busyness of Being «More-Than-Re- presentational» // Progress in Human Geography. 2005. 29. P. 86. URL: http://eprints.gla.ac.uk/15268/. DGI: 10.1191/0309132505ph531pr.

[29] Digital Labor: the Internet as Playground and Factory / T. Scholz (ed.). N.Y.: Routledge, 2013.

[30]  Тапскотт Д., Уильямс Э. Д. Викиномика. Как массовое сотрудничество изменяет все. М.: BestBusinessBooks, 2009.

[31]   Лидбитер Ч. Мы — думаем. Массовые инновации, не массовое производ­ство. М.: Аквамариновая Книга, 2009.

[32] Howe J. Op. cit.

[33] Terranova T. Free Labor: Producing Culture for the Digital Economy // So­cial Text. 2000. Vol. 18. № 2. P. 37.

[34] См.: Digital Labor: the Internet as Playground and Factory.

[35] Rojek Ch. The Labour of Leisure: the Culture of Free Time. L.A.: Sage, 2010. P. 85.

[36] Chance H. Mobilising the Modern Industrial Landscape for Sports and Lei­sure in the Early Twentieth Century // The International Journal of the History of Sport. 2012. Vol. 29. Iss. 11. P. 1602.

[37] Ibid. P. 1603.. Р. 1603.

[38]  Gely R., Bierman L. Op. cit. P. 297.

[39]  Ibid. P. 299.

[40] Kaupins G., Park S. Legal and Ethical Implications of Corporate Social Net­works // Employee Responsibility and Rights Journal. 2011. Vol. 23; Leader- Chivee L., Cowan E. Networking the Way to Success: Online Social Net­works for Workplace and Competitive Advantage // People Strategy. 2008. Vol. 31. №. 4.

[41] Rapoza J. Social skills // eWeek. 2009. Vol. 26. Iss. 10.

[42]  McGrath L. C. Adoption of Social Media by Corporations: A New Era // Busi­ness and Economic Review. 2010. № 13.

[43] McCorkindale T. Can You See the Writing on My Wall? A Content Anal­ysis of the Fortune 50’s Facebook Social Networking Sites // Public Rela­tions Journal. 2010. Vol. 4. №3.

[44]  Cho S., Huh J. Content Analysis of Corporate Blogs as a Relationship Man­agement Tool // Corporate Communications. An International Journal. 2010. Vol. 15. №1.

[45]  Daskalaki M., Starab A., Imasa, M. Op. cit.

[46] Henley N. Body Politics: Power, Sex and Non-Verbal Communication. Eng­lewood Cliffs, NJ: Prentice-Hall, 1977.

[47]  Urry J. Consuming Places. L.: Routledge, 1995.

[48]  Guillen M. F. Scientific Management’s Lost Aesthetic: Architecture, Organ­ization, and the Taylorized Beauty of the Mechanical // Administrative Sci­ence Quarterly. 1997. Vol. 42. No 4.

[49] Daskalaki M., Starab A., Imasa M. Op. cit. P. 50.

[50] Legge K. The Rhetorics and Realities of HRM, Anniversary Edition. L.: Pal­grave, 2005.

[51] Guerrier Y., Adib A. Op. cit. P. 1399.

[52] Hermann C. Op. cit. P. 65.

Источник — Логос №3, 2015

By
@
backtotop