Робер КАСТЕЛЬ. Знак времени: систематизация атипичной занятости

Робер КАСТЕЛЬ (1933-2013) — французский философ и социолог, в последние годы работавший в Высшей школе социальных наук. В 1995 году свет увидела его книга «Метаморфозы социального вопроса. Хроника наёмного труда», принесшая ему ему наибольшую известность в научном мире — и за его пределами — как интеллектуала, востребованного журналистами, профсоюзными активистами и политиками. 

В 1967-м по приглашению Раймона АРОНА Кастель покинул философский факультет Университета Лилля и переехал в Сорбонну, где познакомился c Пьером БУРДЬЁ и стал участвовать в исследованиях его группы (в итоге под влиянием Бурдьё он окончательно порвал с философией — в пользу социологии). Итогом их совместной работы стали книги «Очерки социального использования фотографии» (1965) и «Любовь к искусству. Европейские художественные музеи и их публика» (1966 и 1969). В 1970-х он сблизился с Мишелем ФУКО, чей генеалогический метод стал использовать для реконструирования истории того, что он называл «психиатрическим обществом». Эта же методология была использована им для изучения социального вопроса, к которому он обратился в 1990-х, результатом чего и стал труд «Метаморфозы социального вопроса. Хроника наёмного труда».

Эта книга вышла в свет в тот момент, когда проблема безработицы, попавшая в политическую повестку дня в начале 1980-х, стала главным пунктом предвыборных программ всех партий и одним из основных предметов озабоченности правительств. Чтобы дать ключ к пониманию этих болезненных для общества трансформаций, французский социолог попытался реконструировать историю «общества наёмного труда» (термин французского экономиста Мишеля АГЛИЕТТЫ), достигшего своего апогея в середине 1970-х годов. Тогда со статусом наёмного работника, распространившимся на большую часть населения, были связаны основные социальные права и гарантии, обеспечившие восходящую социальную мобильность послевоенного поколения. Однако, как показал Кастель, момент апогея стал и началом конца этого социального компромисса, о чём свидетельствовало постепенное ослабление позиций стабильной занятости и растущая безработица. И хотя речь шла не о полном «разрушении», но скорее о «расшатывании» этого режима, наблюдаемые сдвиги позволили социологу говорить о наступлении «четвёртого этапа антропологической истории наёмного труда», который стал характеризоваться ростом структурной безработицы и неполной занятости. В своей книге Кастель описал сопровождающую их динамику в терминах «роста уязвимости» и «дезаффиляции» (desaffiliation), а также заговорил о «несостоятельных индивидах» (individus par defaut) и «размывание» или «расшатывание» социальной структуры (deconversion sociale), связанных с трудностями вхождения на рынок труда и обеспечения полной занятости. Эти термины быстро стали частью научного и журналистского языка благодаря профессиональной, но также профсоюзной и медийной дискуссии.

Интерес к книге Кастеля был также подогрет публикацией доклада Всемирного банка о реформах «второго поколения», смещающих акценты в сторону развития ключевых институтов и «хорошего управления», проекты которых отводили государству более активную роль, в том числе в регулировании со­циальной сферы. Об этих реформах стали всё чаще говорить в связи с разочарованием в «структур­ной адаптации», проводимой в странах Латинской Америки, и в резуль­татах посткоммунистической трансформации в Восточной Европе.

Предлагаем вниманию читателей интервью с Робером КАСТЕЛЕМ, которое было взято у него Олесей КИРЧИК в мае 2007 года в стенах парижской Высшей школы социальных наук. Оно систематизирует размышления о тенденциях, утвердившихся уже после выхода книги, и даёт представление об основных моментах современной европейской дискуссии о социальном вопросе.

castel

___________

ЗНАК ВРЕМЕНИ: СИСТЕМАТИЗАЦИЯ АТИПИЧНЫЙ ФОРМ ЗАНЯТОСТИ

Интервью в Робером Кастелем

Кастель, Р. Метаморфозы социального вопроса. Хроника наёмного труда. — М.: «Институт экспериментальной социологии», «Алетейя», 2009. — С. 556-574.

— «Метаморфозы социального вопроса» увидели свет в 1995 году. Как эволюционировал трудовой вопрос за последние двенадцать лет? Подтвердились ли тенденции, сформулированные в этой книге?

— Я писал о дестабилизации занятости и о расшатывании общества наёмного труда или, точнее говоря, о пересмотре статуса наёмных работников. В последнее десятилетие мы, безусловно, стали свидетелями углубления этого процесса. Я думаю, что поставленный диагноз оказался в целом верен, но с той оговоркой, что по прошествии времени данное явление расширилось и приобрело более систематический характер. В то время, когда писалась книга, уже можно было различить некоторые признаки, указывавшие на эту тенденцию. В частности, распространение атипичных форм най­ма, таких как срочный трудовой договор, неполная или временная занятость. Это свидетельствовало о постепенном разрушении того статуса наёмного работника, который обеспечивался бессрочным трудовым договором, занимавшим доминирующие позиции в обществе наёмного труда. Кроме того, именно с ним были связаны право на труд и вся система социального страхования. Сегодня же мы можем наблюдать появление всё новых типов трудовых договоров. И вхождение на рынок труда происходит в большинстве случаев именно в этих так называемых атипичных формах.

— Иначе говоря, то, что считалось атипичным 10-12 лет назад, становится сегодня наиболее типичными и распространёнными формами занятости?

— Именно так. Во всяком случае, во Франции они приобретают систематический характер. На сегодняшний день стали очевидны развитие и институционализация форм занятости вне сферы собственно наёмного труда. К примеру, в 2004 г. вышел закон о социальной сплочённости, один из разделов которого был посвящён занятости. Он узаконил шесть или семь новых видов трудового договора, каждый из которых отличается от классической формы найма в том, что касается продолжительности (к примеру, сроком на 6 месяцев с возможностью продления до года и так далее), оплаты труда (не все дотягивают даже уровня минимальной гарантированной зарплаты — SMIC), а также доступа к социальным правам.

В частности, он институционализировал такую форму найма, как субсидируемый трудовой договор [1].

[1] Субсидируемый договор (Un contrat aide) — тип трудового договора, при котором наниматель получает помощь от государства. Его цель состоит в том, чтобы с помощью прямой или косвенной поддержки уменьшить издержки нанимателя при найме новых работников. Субсидируемые рабочие места предназначаются для лиц, испытывающих трудности с устройством на работу (безработные со стажем, инвалиды, получатели пособий RMI (Revenu minimum d’insertion; пособий по безработице для тех, кто никогда не работал) — и др.).

Другим приоритетным направлением закона стало развитие сектора предоставления услуг частным лицам (aides a la personae), который нередко называют кладезем рабочих мест, что, возможно, само по себе является правдой. Но что скрывается за этой занятостью? Часто всего лишь несколько часов работы в неделю, всякий раз для новых людей. То есть этот тип трудового договора также находится вне сферы классического найма. Предполагается, что в течение ближайших пяти лет трудовой раздел этого закона затронет два-три миллиона человек, а это уже немало. Другим важным явлением, о котором я также упоминаю в книге, является распространение стажировок: на настоящий момент во Франции насчитывается около миллиона работников, имеющих статус стажеров. Для многих из них она является скрытой формой занятости («ложная стажировка»).

Таким образом, в развитие нашей мысли мы можем задаться вопросом, не происходит ли глубокий подрыв самого понятия найма? Иными словами, атипичной становится классическая или характерная форма найма — бессрочный договор. И хотя на сегодняшний день она остается наиболее распространённой (около 60% всех работающих во Франции), мы наблюдаем постепенный процесс перестройки статуса наёмного работника.

Раньше считалось, что отсутствие постоянного места работы — это временная ситуация, которая продлится до тех пор, пока не будет найдено стабильное место. Некоторые социологи даже утверждали, что, в конечном счёте, она не так уж плоха, поскольку позволяет обогатиться новым разнообразным опытом. Однако в последнее время мы можем наблюдать феномен — хотя его всё ещё нельзя назвать всеобщим — закрепления в этой нестабильной ситуации.

Иными словами, временная занятость также перестает быть чем-то атипичным, становясь неким новым режимом занятости, в котором работник может задержаться на всю жизнь. Таким образом, можно задаться вопросом, не становится ли институционализация форм занятости, выходящих за рамки классического найма, системой.

— Последние меры французского Правительства с оче­видностью играют на усиление данной тенденции. Входит ли это в противоречие с ожиданиями людей?

— Да, это так. И я могу добавить, что сила реакции на две последние меры Правительства — «договор нового найма» и «договор первого найма» [2] — является проявлением осознания людьми этого процесса. Для многих их принятие стало поводом сказать, что на место защищенных форм занятости приходит нестабильность и неуверенность в завтрашнем дне (precariat).

[2] «Договор нового найма» (CNE) от 2 августа 2005 г., касающийся предприятий менее 20 работников, и «Договор первого найма» (CPR) от 31 марта 2006 г., адресованный молодежи до 26 лет, стали объектом широких общественно-политических дебатов во Франции и вызвали волну демонстраций протеста (март-апрель 2006 г.), сопровождавшихся бес­порядками и столкновениями с силами полиции, студенческой моло­дёжи, недовольной тем, что данные трудовые договора позволяли на­нимателю уволить работника в течение первых 2-х лет без объяснения причин. Если в глазах Правительства и сторонников данных мер они были призваны стимулировать создание новых рабочих мест, то для их противников они означали ослабление прав и ухудшение положе­ния работников.

То чувство, что следующий день может быть хуже предыдущего, является новым опытом, которого не существовало еще тридцать лет назад. В период, последовавший за Второй мировой войной, характерной была скорее восходящая социально-экономическая траектория. В то время доминирующим было ощущение социального прогресса. Сегодня же люди ощущают, что защита, которой они до сих пор пользуются, является шаткой и находится под угрозой. Впервые за долгое время уровень жизни детей, в том числе родившихся в семьях среднего класса, рискует оказаться ниже, чем у их родителей. Это создает всеобщее ощущение незащищенности, которое может показаться странным, непонятным, потому что в сравнении с другими странами мы всё ещё находимся в привилегированном положении.

Сравнивая сегодняшнее положение с ситуацией двадцати- и традцатилетней давности, необходимо также упомянуть о таком важном явлении, как безработица. Не изменилось то, что в течение вот уже двадцати лет во Франции безработица стабильно затрагивает около 10% трудоспособного населения. Однако существенная разница состоит в том, что, когда сегодня премьер-министр г-н де Вильпен заявляет, что борьба с безработицей является одним из политических приоритетов его кабинета, и когда министр труда г-н Барло говорит, что меры, о которых я уже упомянул, призваны переломить опасные тенденции на рынке труда, то предполагается устранить часть безработицы не путем создания полной занятости, но путем институционализации таких новых форм занятости, чьи объективные характеристики не соответствуют классическим чертам найма. Стратегия Правительства, в основе которой лежит либеральная идеология, ставит целью достижение общества всеобщей занятости, то есть такого общества, где каждый будет чем-то занят, но которое, тем не менее, не будет обществом полной занятости.

В идеологии, насаждаемой политической властью страны в по­следние два-три года, меня более всего поражает настоятельный императив к труду. Людям говорят, что необходимо работать любой ценой. Так, правые у власти критикуют «35 часов» [3] — меру, принятую правительством социалистов: «французы работают недостаточно». В действительности речь идет о формировании чувства вины: если у вас что-то не получается, то вы сами в этом виноваты. Безработных и получателей пособий клеймят подобно «плохим бедным» прошлых веков. Это тревожный знак. В 1990-е годы тенденция социальной стигматизации безработных («наверное, они все-таки притворщики, потому что, если бы они по-настоящему захотели, то нашли бы работу», правда при условии того, что не будут слишком требовательны) ощущалась менее остро. То же самое говорят о получателях пособия RMI. Некоторое время назад был проведен опрос, показавший, что большинство людей считают, что многие «эремисты» (получатели пособия RMI — прим. ред.) — паразиты, сидящие на шее у работающих.

[3]  Сокращение рабочего времени является одной из констант эволюции социального вопроса. Сокращение рабочей недели до 35 часов было предпринято в 2002 г. министром труда и солидарности Мартиной Обри при правительстве социалистов Лионеля Жоспена с целью соз­дания новых рабочих мест в рамках борьбы с безработицей и увеличе­ния досугового времени работающих французов. Средний показатель по Европе: 37 часов в неделю.

— Можно ли усмотреть в этом возврат к самым истокам социального вопроса: параллель между сегодняшними новыми бедными и «плохими бедными» прошлых эпох, которые также считались бездельниками, паразитами, опасными элементами?

— Конечно, но необходимо отметить, что никогда не бывает простого возврата и точного повторения прошлого. С определённостью можно провести параллель между положением бродяги и сегодняшнего безработного: его осуждают, клеймят, внушают чувство вины и даже наказывают. К примеру, безработный, который откажется от двух-трех предложений работы — даже если они не соответствуют его компетенции или означают понижение социального статуса — не сможет больше получать пособие по безработице. В действительности ему не оставляют выбора: если он согласится, то в этом случае станет «работающим бедным». И это тоже относительно новое явление: ещё десять лет назад во Франции не говорили о работающих бедных; выражение working poor непременно отсылало к ситуации в США. В какой-то степени это «нормальное», хотя и не позитивное, явление: если система социальной защиты, к которой мы привыкли, расшатывается или даже рушится, то не стоит удивляться, что вновь возникают фигуры, существовавшие до того, как она возникла. Не те же самые, но похожие, гомологичные.

Таким образом, если резюмировать вышесказанное, входят в противоречие два момента: с одной стороны, массовая незанятость; с другой — императив трудиться. Ответом правительства, пытающегося их примирить, является сегодня создание таких типов занятости, которые должны обеспечить всеобщую занятость любой ценой, в любых условиях. Эти вещи не были раскрыты в книге, но, я думаю, что тогда об этом говорить было ещё рано. Если распространение нестандартных и гибких форм занятости было заметно и двадцать лет назад, то сегодня речь идет именно о риске их систематизации. Никто не мог этого сказать десять лет назад.

— Что стоит за упомянутыми усилиями правительства, включая грядущую реформу Трудового кодекса? Является ли необходимость сделать рынок труда более гибким чисто политическим конструктом или же действительно существует объективная необходимость в таких изменениях?

— Это трудный вопрос — ответ лежит между этими двумя полюсами…

Это, конечно, не чистое изобретение либеральной идеологии. Правительство принимало эти либеральные меры не только для своего удовольствия; за этим стоит реальная экономическая динамика. В конечном счёте, причина коренится в том, что рынок труда, сама организация труда пришли в движение в условиях нового режима капитализма. Он отличается от того промышленного капитализма, который, хотя и с большими трудностями, в конце концов приспособился, достиг относительного баланса между интересами рынка и предприятий, между требованиями конкуренции и требованиями, касающимися продолжительности рабочего дня, социальной защиты и так далее. Была выработана некая форма компромисса, который был разрушен под действием изменений, связанных с новым режимом капитализма. К примеру, чрезмерная конкуренция на международном уровне, где всё больший вес приобретает международный финансовый капитал, дестабилизирует традиционные виды коллективного регулирования, которые покоились на стабильных формах организации труда. Крупная про­мышленность, массовое серийное производство — всё это пришло в движение. И одно из его последствий для рынка труда состоит в требовании гибкости: работник должен уметь быстро адаптироваться, переучиваться.

— Можно ли сказать, что данная динамика, связанная с ростом гибких форм занятости, необратима? Каковы её по­следствия для системы социального обеспечения?

— Это хороший вопрос. Но я думаю, что, в какой-то степени, это необратимо: в том смысле, что невозможно отменить некоторые из новых условий, к примеру — новые правила международной конкуренции. Глобализация означает, что требования конкурентоспособности переступают через границы. Этого нельзя отменить по мановению волшебной палочки. Точно так же нельзя отменить технологические мутации последних десяти-двадцати лет, которые шли в том же направлении: индивидуализации, деколлективизации и так далее. Проблема не в том, чтобы законсервировать прежнюю форму социального компромисса. Позитивная программа действия должна включать в себя попытку найти новый общественный компромисс, новую форму сочленения между флексибильностью, мобильностью — с одной стороны, и защищенностью — с другой.

Как мы отметили выше, происходит расшатывание статуса наёмного работника. Об этом можно сожалеть, но мы видим, что сегодня социальная защита не может быть привязана исключительно к пожизненному или постоянному трудовому договору, поскольку может возникнуть необходимость сменить место работы, сделать перерыв в трудовой деятельности и так далее. Адекватным ответом стала бы попытка привязать те или иные формы социальной защиты к этим мобильным статусам. Привязать их, к примеру, к личности работающего — так, чтобы он мог сохранять свою страховку и свои права, в том числе в период незанятости между двумя работами. Необходимо, чтобы была возможность получить новую квалификацию в случае, если возникнет необходимость в изменениях. Французский социолог труда Алан Сюпио [4] предлагает ввести статус «мобильного работника», работающего не обязательно по найму, предоставить ему защиту и права, привязанные к его личности.

[4]  Алан Сюпио (Alain Supiot) — известный французский специалист по социальному праву и по социологии труда. Под его редакцией, в част­ности, вышла коллективная работа: Beyond Employment. Changes in Work and the Future of Labour Law in Europe. Oxford University Press, 2001, 245 p.

Это, конечно, не панацея. Наряду с пессимистическими утверждениями о крахе системы социального обеспечения, с недавних пор можно наблюдать дискуссии о путях страхования профессиональных траекторий. Если профессиональная траектория становится прерывистой, то как её обезопасить? В настоящий момент некоторые профсоюзы, в частности CGT, и некоторые партии начинают об этом задумываться. Не знаю, к чему это приведёт, поскольку всё это связано с большими сложностями. Однако, очевидно, что всё большее число людей осознают исключительную важность феномена незащищённости и необходимость найти решение этой проблемы.

— Эти поиски ведутся только во Франции или в более общем европейском контексте?

— Я думаю, что эти идеи не чужды некоторым общеевропейским профсоюзам. В схожем направлении мысль движется, к примеру, в Бельгии (в первую очередь, речь идёт о Генеральной Федерации бельгийских рабочих), в Германии, правда, их ситуацию я знаю хуже. Собственные версии ответа на те же самые проблемы существуют и в Северной Европе. К примеру, сегодня много говорят о так называемой «активной социальной политике» Дании. Все они крутятся вокруг этого нового вызова: как позитивно сопрячь мобильность и защищенность? Такие мысли и практики существуют в разных странах, но проблема в том, что они разрозненны. И на этом примере видна вся острота проблемы отсутствия «социальной Европы». Это очевидно, и в этом состоит смысл вашего вопроса. Я говорю о французской ситуации, потому что знаю её лучше, однако, несмотря на существование вариаций на уровне Европы, аналогичные проблемы беспокоят все страны без исключения. Поэтому очень жаль, что, хотя профсоюзы ставят вопрос на общеевропейском уровне, на сегодняшний день фактически отсутствует координация социальной Европы. Этой проблеме необходимо найти адекватный ответ, в противном случае нам грозит всё более тотальная и гегемонистская дерегуляция, которая приведет ко всеобщему «орыночиванию» трудовых отношений.

— Является ли феномен растущей незащищенности знаком разрушения традиционных систем социального обеспечения?

— В некоторой степени это так. Но, как и в других вопросах, нужно с подозрением относиться к катастрофическим и обобщающим прогнозам. Франция — пример страны, где до сих пор существует сильная государственная система социального обеспечения. Очевидно, что если сравнивать с Россией или с Колумбией, то Франция и Западная Европа, с этой точки зрения, будут выглядеть в очень выгодном свете.

Наиболее верный диагноз, который я формулирую и в «Метаморфозах», — это «размывание» («effritement»). Поскольку суще­ствует очевидная связь между изменениями в организации труда и в формах его защиты, размывание статуса наёмного работника с необходимостью имеет последствия для всей системы социально­го обеспечения. И мы действительно наблюдаем скольжение: без­личные и безусловные формы социальной защиты, которые были связаны с трудовыми отношениями и которые применялись, если и не идеальным образом, то вполне удовлетворительно в ситуации полной занятости, сегодня дрейфуют в сторону более специализи­рованных форм социальной защиты, адресованных особым груп­пам населения. Это называется логикой социальных минимумов (minima sociaux). В соответствии с либеральной логикой, соци­альная защита в крайнем случае должна предоставляться самым обездоленным гражданам, находящимся в каких-то особых ситуа­циях. Но пока речь не идёт о глобальном изменении.

— Можно предположить, что более или менее всеобщая тенденция к сокращению социальной части бюджета приведёт к тому, что акцент с государственного социального обеспечения переместится на какие-то общественные формы защиты?

— По крайней мере такие разговоры ведутся. При этом либералы приводят, прежде всего, финансовый аргумент, состоящий в том, что при наличии высокого уровня безработицы становится невозможно финансировать обширную систему социального обеспечения за счёт тех, кто трудится. Но сторонники либеральной идеологии оспаривают также сам принцип функционирования государственных форм защиты. Даже независимо от их стоимости для госбюджета, им ставят в вину снятие с индивидов ответственности. Критикуя автоматическое распределение ресурсов, субсидий и так далее, требуют — не знаю, актуален ли этот слоган для России — снизить пассивные расходы. Государство всеобщего благоденствия должно стать активным, то есть делать индивидов более ответственными.

Я думаю, что это может происходить на двух разных уровнях. На уровне общества в целом необходимо, чтобы люди брали на себя некоторые расходы по собственному обеспечению, чтобы они несли ответственность за страхование своих рисков вместо того, чтобы перекладывать их на коллектив. К примеру, таков дискурс MEDEF: нужно сокращать общегражданские виды обеспечения, предоставляемые безо всяких условий. Самостоятельные граждане должны сами обеспечивать свои риски. Существует целая индустрия частного страхования, которая ждёт только этого. Что касается людей в неблагоприятной ситуации, не способных обеспечивать себя самостоятельно, то, конечно, необходимо что-то для них делать, но даже им помощь не будет раздаваться автоматически. Их также попросят мобилизоваться, что-то оплачивать самим. Это является лейтмотивом проекта, связанного с будущим контракта RMI. Предполагается, что это пособие, пусть и невысокое, должно перестать быть автоматическим правом. От его получателя потребуется что-то давать обществу взамен. Наметилась также тенденция в сторону индивидуализации защиты. Но в ближайшее время будут сосуществовать одновременно общие и специальные виды защиты. Последние предоставляются отдельным группам населения, испытывающим те или иные затруднения и исключенным из общего режима по причине того, что они не могут работать.

— В связи с этим возникает риск воссоздания зависимости бедных от благотворительности богатых…

— Да, сегодня возрождаются некоторые формы, которые мы могли бы назвать неофилантропией. К примеру, рестораны для бедных (restaurants du соеиr). Вместе с тем нужно быть осторожными. Осуждать рестораны для бедных было бы смехотворно и глупо; точно так же следует защищать RMI. Для людей, страдающих от реальной нужды, это лучше, чем ничего. И в то же время можно констатировать, что это означает отход от системы социального обеспечения, которая осуществлялась полностью на безличной правовой основе. Здесь мы входим в логику подчинения — логику моральную и одновременно коммерческую. В соответствии с логикой рынка, всегда нужно что-то давать взамен. А если у вас ничего нет, то вы расплачиваетесь собственной персоной. Кроме того, возникает моральный императив, принимающий форму чувства вины или даже шантажа, что, по моему личному убеждению, представляет собой регресс относительно действующего правового порядка.

Возьмем, к примеру, право на пенсионное обеспечение: при условии работы определённое число лет и регулярных отчислений в кассу пенсионного страхования вы автоматически получаете пенсию и не зависите от оценки хозяина или от социальных органов. Однако в этой новой логике «возмещения» (contrepartie), «дашь на дашь», присутствует риск регресса к доправовым формам защиты.

— Каковы, на ваш взгляд, возможные сценарии будущего развития социального вопроса в контексте европейской интеграции?

— Я с подозрением отношусь к профетизму: хорошо это или плохо, будущее всегда содержит долю непредвиденности. Социолог может дать диагноз нынешней ситуации и исходя из этого охарактеризовать связанные с ней проблемы или вызовы. Я могу лишь сказать на уровне общей схемы, что необходимо сделать, чтобы не впасть в совершенно дерегулированное общество. Сегодня есть возможность или надежда реализовать эту комбинацию мобильности и защиты. Это не является готовым решением: всё зависит от конкретных ситуаций, расклада сил, политической ответственности государства. Но этот вопрос не может быть урегулирован на уровне частных инициатив или филантропии.

Не думаю, что существует панацея, но я также не думаю, что есть риск реального обвала ситуации, поскольку нам всё ещё много чего терять, во всяком случае в Европе и, в частности, во Франции. Однако, если сопротивление будет оказывать одна Франция, то этого будет явно недостаточно. Поскольку мы все больше выходим из-под исключительной власти государства-нации, то это ставит вопрос Европы, социальной Европы.

— После распада Советского Союза в России проблема дерегуляции трудовых отношений встала не менее остро. Можно сказать, что она присоединилась к всеобщим тенденциям распространения атипичных и менее защищенных форм занятости, роста бедности и так далее. Поэтому ответ, который ищет Европа, — хотя универсального средства, безусловно, быть не может — интересен и для России.

— Я думаю, что в России всё происходит, конечно, несколько иначе. В тех странах, которые я знаю лучше, к примеру, в Латинской Америке, те же самые тенденции принимают специфические формы. Постольку, поскольку Аргентина никогда не была полностью обществом наёмного труда, то привязка социальной защиты к постоянному найму не была здесь настолько универсальной, как во Франции. Вследствие чего шок глобализации, кризис зимы 2002 года, ударил очень сильно. Я намеренно упрощаю, даже карикатурирую, однако я считаю, что анализ этого типа необходимо применить к ситуации в каждой конкретной стране. Он подтвердил бы существование на мировом уровне фундаментальной проблемы, касающейся будущего труда, социальной сплоченности и социальной защиты.

Как мы отметили выше, на уровне всей планеты существует некое напряжение или даже противоречие: с одной стороны, всеобщая конкуренция, мобильность и так далее, а с другой — требование обеспечить работникам минимум социальной защищённости. Оно разыгрывается по-разному в зависимости от конкретных условий, от ситуации в каждой стране. Во Франции это очевидно именно потому, что у нас была очень сильная система социальной защиты, и именно поэтому мы столкнулись с таким сильным противодействием со стороны общества. Недавние события, связанные с принятием закона о «первом найме», показывают, что у нас всё-таки есть силы, которые не принимают этих изменений. Чтобы понять реакцию французского общества на договор «первого найма», нужно знать, что в таких странах, как Франция или Германия, существует особая социальная культура. Она возникла, конечно, не за один день. Как показано в «Метаморфозах», это был действительно многовековой процесс, со своими этапами, сопротивлением. Последние события показывают, что эта культура никуда не уходит. К примеру, предпринималось уже несколько попыток провести пенсионную реформу, которые неизменно сопровождались демонстрациями протеста: «руки прочь от моего социального страхования» («touche pas а та secu»). И ясно, что этого не может быть в России, если там нет подобной «социальной культуры».

— В России проблема заключается ещё и в том, что после распада СССР была дискредитирована и стигматизирована советская социальная идеология государственной опеки как зло, порождающее иждивенчество, безответственность. А вместе с ней — и социальная идеология как таковая.

— То, что вы сказали, очень важно…

Конечно, я не могу давать советы русским читателям, но крайне важно серьёзно поразмыслить о различии между тем, что мы называем социальным государством во Франции и в Западной Европе, и социалистическим государством, каким был, к примеру, СССР. Это не означает его несостоятельности, но совершенно ясно, что это совсем другая модель государства. В то же время критика СССР не означает критики социального государства вообще.

Западное социальное государство не коллективизировало и не уничтожило частной собственности, но создало «общественную собственность»: главным образом, права и виды страхования, которые обеспечили социальную защиту несобственников. Данная форма вмешательства государства кардинально отличается от форм вмешательства, использовавшихся в социалистическом государстве, национализировавшем собственность. В конечном счёте, социальное государство было, конечно, связано с политической властью, но оно не действовало политическими методами. Иными словами, роль социального государства, как во Франции или, к примеру, в Германии, состояла в том, чтобы обеспечить страхование против основных социальных рисков: против болезни, несчастного случая, старости и так далее. Необходимо серьёзно подумать об этой разнице.

— Ваше замечание о различии социального и социалистического государства приводит к необходимости переосмысления советского опыта. В чём заключается разница между этими двумя типами государства: только ли в том, что в социалистическом государстве была национализирована собственность и коллективизировано производство?

— Конечно, не только в этом, всё намного сложнее. Я как раз говорю о том, что эту разницу следует прощупать более тщательно. Я не способен это сделать. Для этого нужен кто-то, кто знает, каким образом советское государство осуществляло функции защиты: ка­кой ценой, при помощи каких механизмов. Западная версия социального вопроса совершенно другая. Социальное государство западного типа… Я не буду заниматься здесь его апологией, но, тем не менее, его большая заслуга заключается в том, что оно позволило сохранить автономию, социальную независимость индивидов, то есть оно дало всей совокупности населения Франции базовые социальные права, которые позволили им получить минимум социальной независимости. Ядром этого социального государства является страхование социальных рисков, которое дало индивиду возможность выйти из перманентного состояния незащищённости («жить единым днем», «бороться за свое выживание») и в то же время — стать полноценным индивидом, что полностью соответствует ценностям свободы.

В истории Европы либерализм поначалу сыграл прогрессивную роль: философия просвещения, декларация прав человека и так далее. Не стоит недооценивать его роли в борьбе с абсолютизмом, традиционализмом. Ценности свободы, личности, индивидуализма были основными. Проблема состоит в том, что первый политический конструкт, созданный во имя этого либерального индивидуализма, был тем, что Питер Вагнер[6] называет «узкой современностью» (modernite restreinte). Она была привилегией собственников и оставляла за бортом большую часть населения — работников, у которых не было ничего, кроме своей рабочей силы, и которые по этой причине прозябали в нищете и не имели никаких прав. Конструирование социальных прав и социального государства происходило параллельно с распространением сферы этой «узкой современности» почти на всё население такой страны, как Франция.

[6] Питер Вагнер (Peter Wagner) — современный немецкий социальный мыслитель, автор книг: A Sociology of Modernity (1994); Le travail et la nation (co-editor, 1999).

— Значит основной вызов нынешнего времени заключается в том, чтобы сохранить эту некогда завоеванную автономию и сделать так, чтобы индивидуализм не превратился в то, что вы называете «негативным индивидуализмом»?

— Да, можно это сформулировать и таким образом. Я думаю, что не стоит слишком идеализировать прошлое, однако «обществу наёмного труда» удалось примирить защиту и возможность быть, в положительном смысле, индивидом. К примеру, средний наёмный работник 1960-х годов являл собой пример современного индивида. Ему не нужна была собственность, чтобы быть защищенным. Социальное обеспечение и права, связанные со стабильным наймом, позволяли ему обрести социальную независимость: он мог выстраивать собственные стратегии, планировать своё будущее и будущее своих детей и, в конечном счете, приобретать собственность. Некоторое время эта система довольно хорошо функционировала. Не идеализируя прошлое, можно также утверждать, что это была форма современной демократии. Все граждане обладали базовыми ресурсами и правами, которые в силу стратифицированности общества не обеспечивали им абсолютного равенства, но которые позволяли устанавливать отношения взаимозависимости, а не только зависимости.

И вот в течение тридцати лет мы наблюдаем трансформацию — развитие «негативного индивидуализма». Это сильный термин. Сегодня я говорил бы скорее об индивидуализме с изъяном: у таких индивидов, несмотря ни на что, есть жизнь, устремления и так далее, но им не хватает минимальных базовых условий для того, чтобы стать полноценными гражданами общества, в том числе — иметь социальное гражданство. Таков, к примеру, хронический безработный, который, оставаясь без работы, теряет не только финансовые ресурсы, но и положение в обществе, достоинство. Другой пример: молодой человек, которому не удаётся найти работу и который вынужден жить одним днем; преступник и так далее. Речь идет не о неполноценности или непригодности. Однако без всякого пренебрежения можно назвать их «индивидами по умолчанию»(individus par defaut), у которых нет места в обществе. Распространение данного явления ставит проблему социальной сплочённости, которая входит в определение современной демократии. Это, оговоримся, не советская модель. Нам необходимо не полное равенство условий — которое, безусловно, невозможно, а если попытаться его навязать, то это чревато катастрофой, — но базовые условия для всех, минимальная гарантированная социальная защита, являющаяся условием социального гражданства.

____________

Читать ещё:


Add Your Comment

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*


× шесть = 36

Мы в facebook

Мы Вконтакте

Мы в facebook

Мы Вконтакте

Робер КАСТЕЛЬ. Знак времени: систематизация атипичной занятости

351116_cr 02/11/2015

Робер КАСТЕЛЬ (1933-2013) — французский философ и социолог, в последние годы работавший в Высшей школе социальных наук. В 1995 году свет увидела его книга «Метаморфозы социального вопроса. Хроника наёмного труда», принесшая ему ему наибольшую известность в научном мире — и за его пределами — как интеллектуала, востребованного журналистами, профсоюзными активистами и политиками. 

В 1967-м по приглашению Раймона АРОНА Кастель покинул философский факультет Университета Лилля и переехал в Сорбонну, где познакомился c Пьером БУРДЬЁ и стал участвовать в исследованиях его группы (в итоге под влиянием Бурдьё он окончательно порвал с философией — в пользу социологии). Итогом их совместной работы стали книги «Очерки социального использования фотографии» (1965) и «Любовь к искусству. Европейские художественные музеи и их публика» (1966 и 1969). В 1970-х он сблизился с Мишелем ФУКО, чей генеалогический метод стал использовать для реконструирования истории того, что он называл «психиатрическим обществом». Эта же методология была использована им для изучения социального вопроса, к которому он обратился в 1990-х, результатом чего и стал труд «Метаморфозы социального вопроса. Хроника наёмного труда».

Эта книга вышла в свет в тот момент, когда проблема безработицы, попавшая в политическую повестку дня в начале 1980-х, стала главным пунктом предвыборных программ всех партий и одним из основных предметов озабоченности правительств. Чтобы дать ключ к пониманию этих болезненных для общества трансформаций, французский социолог попытался реконструировать историю «общества наёмного труда» (термин французского экономиста Мишеля АГЛИЕТТЫ), достигшего своего апогея в середине 1970-х годов. Тогда со статусом наёмного работника, распространившимся на большую часть населения, были связаны основные социальные права и гарантии, обеспечившие восходящую социальную мобильность послевоенного поколения. Однако, как показал Кастель, момент апогея стал и началом конца этого социального компромисса, о чём свидетельствовало постепенное ослабление позиций стабильной занятости и растущая безработица. И хотя речь шла не о полном «разрушении», но скорее о «расшатывании» этого режима, наблюдаемые сдвиги позволили социологу говорить о наступлении «четвёртого этапа антропологической истории наёмного труда», который стал характеризоваться ростом структурной безработицы и неполной занятости. В своей книге Кастель описал сопровождающую их динамику в терминах «роста уязвимости» и «дезаффиляции» (desaffiliation), а также заговорил о «несостоятельных индивидах» (individus par defaut) и «размывание» или «расшатывание» социальной структуры (deconversion sociale), связанных с трудностями вхождения на рынок труда и обеспечения полной занятости. Эти термины быстро стали частью научного и журналистского языка благодаря профессиональной, но также профсоюзной и медийной дискуссии.

Интерес к книге Кастеля был также подогрет публикацией доклада Всемирного банка о реформах «второго поколения», смещающих акценты в сторону развития ключевых институтов и «хорошего управления», проекты которых отводили государству более активную роль, в том числе в регулировании со­циальной сферы. Об этих реформах стали всё чаще говорить в связи с разочарованием в «структур­ной адаптации», проводимой в странах Латинской Америки, и в резуль­татах посткоммунистической трансформации в Восточной Европе.

Предлагаем вниманию читателей интервью с Робером КАСТЕЛЕМ, которое было взято у него Олесей КИРЧИК в мае 2007 года в стенах парижской Высшей школы социальных наук. Оно систематизирует размышления о тенденциях, утвердившихся уже после выхода книги, и даёт представление об основных моментах современной европейской дискуссии о социальном вопросе.

castel

___________

ЗНАК ВРЕМЕНИ: СИСТЕМАТИЗАЦИЯ АТИПИЧНЫЙ ФОРМ ЗАНЯТОСТИ

Интервью в Робером Кастелем

Кастель, Р. Метаморфозы социального вопроса. Хроника наёмного труда. — М.: «Институт экспериментальной социологии», «Алетейя», 2009. — С. 556-574.

— «Метаморфозы социального вопроса» увидели свет в 1995 году. Как эволюционировал трудовой вопрос за последние двенадцать лет? Подтвердились ли тенденции, сформулированные в этой книге?

— Я писал о дестабилизации занятости и о расшатывании общества наёмного труда или, точнее говоря, о пересмотре статуса наёмных работников. В последнее десятилетие мы, безусловно, стали свидетелями углубления этого процесса. Я думаю, что поставленный диагноз оказался в целом верен, но с той оговоркой, что по прошествии времени данное явление расширилось и приобрело более систематический характер. В то время, когда писалась книга, уже можно было различить некоторые признаки, указывавшие на эту тенденцию. В частности, распространение атипичных форм най­ма, таких как срочный трудовой договор, неполная или временная занятость. Это свидетельствовало о постепенном разрушении того статуса наёмного работника, который обеспечивался бессрочным трудовым договором, занимавшим доминирующие позиции в обществе наёмного труда. Кроме того, именно с ним были связаны право на труд и вся система социального страхования. Сегодня же мы можем наблюдать появление всё новых типов трудовых договоров. И вхождение на рынок труда происходит в большинстве случаев именно в этих так называемых атипичных формах.

— Иначе говоря, то, что считалось атипичным 10-12 лет назад, становится сегодня наиболее типичными и распространёнными формами занятости?

— Именно так. Во всяком случае, во Франции они приобретают систематический характер. На сегодняшний день стали очевидны развитие и институционализация форм занятости вне сферы собственно наёмного труда. К примеру, в 2004 г. вышел закон о социальной сплочённости, один из разделов которого был посвящён занятости. Он узаконил шесть или семь новых видов трудового договора, каждый из которых отличается от классической формы найма в том, что касается продолжительности (к примеру, сроком на 6 месяцев с возможностью продления до года и так далее), оплаты труда (не все дотягивают даже уровня минимальной гарантированной зарплаты — SMIC), а также доступа к социальным правам.

В частности, он институционализировал такую форму найма, как субсидируемый трудовой договор [1].

[1] Субсидируемый договор (Un contrat aide) — тип трудового договора, при котором наниматель получает помощь от государства. Его цель состоит в том, чтобы с помощью прямой или косвенной поддержки уменьшить издержки нанимателя при найме новых работников. Субсидируемые рабочие места предназначаются для лиц, испытывающих трудности с устройством на работу (безработные со стажем, инвалиды, получатели пособий RMI (Revenu minimum d’insertion; пособий по безработице для тех, кто никогда не работал) — и др.).

Другим приоритетным направлением закона стало развитие сектора предоставления услуг частным лицам (aides a la personae), который нередко называют кладезем рабочих мест, что, возможно, само по себе является правдой. Но что скрывается за этой занятостью? Часто всего лишь несколько часов работы в неделю, всякий раз для новых людей. То есть этот тип трудового договора также находится вне сферы классического найма. Предполагается, что в течение ближайших пяти лет трудовой раздел этого закона затронет два-три миллиона человек, а это уже немало. Другим важным явлением, о котором я также упоминаю в книге, является распространение стажировок: на настоящий момент во Франции насчитывается около миллиона работников, имеющих статус стажеров. Для многих из них она является скрытой формой занятости («ложная стажировка»).

Таким образом, в развитие нашей мысли мы можем задаться вопросом, не происходит ли глубокий подрыв самого понятия найма? Иными словами, атипичной становится классическая или характерная форма найма — бессрочный договор. И хотя на сегодняшний день она остается наиболее распространённой (около 60% всех работающих во Франции), мы наблюдаем постепенный процесс перестройки статуса наёмного работника.

Раньше считалось, что отсутствие постоянного места работы — это временная ситуация, которая продлится до тех пор, пока не будет найдено стабильное место. Некоторые социологи даже утверждали, что, в конечном счёте, она не так уж плоха, поскольку позволяет обогатиться новым разнообразным опытом. Однако в последнее время мы можем наблюдать феномен — хотя его всё ещё нельзя назвать всеобщим — закрепления в этой нестабильной ситуации.

Иными словами, временная занятость также перестает быть чем-то атипичным, становясь неким новым режимом занятости, в котором работник может задержаться на всю жизнь. Таким образом, можно задаться вопросом, не становится ли институционализация форм занятости, выходящих за рамки классического найма, системой.

— Последние меры французского Правительства с оче­видностью играют на усиление данной тенденции. Входит ли это в противоречие с ожиданиями людей?

— Да, это так. И я могу добавить, что сила реакции на две последние меры Правительства — «договор нового найма» и «договор первого найма» [2] — является проявлением осознания людьми этого процесса. Для многих их принятие стало поводом сказать, что на место защищенных форм занятости приходит нестабильность и неуверенность в завтрашнем дне (precariat).

[2] «Договор нового найма» (CNE) от 2 августа 2005 г., касающийся предприятий менее 20 работников, и «Договор первого найма» (CPR) от 31 марта 2006 г., адресованный молодежи до 26 лет, стали объектом широких общественно-политических дебатов во Франции и вызвали волну демонстраций протеста (март-апрель 2006 г.), сопровождавшихся бес­порядками и столкновениями с силами полиции, студенческой моло­дёжи, недовольной тем, что данные трудовые договора позволяли на­нимателю уволить работника в течение первых 2-х лет без объяснения причин. Если в глазах Правительства и сторонников данных мер они были призваны стимулировать создание новых рабочих мест, то для их противников они означали ослабление прав и ухудшение положе­ния работников.

То чувство, что следующий день может быть хуже предыдущего, является новым опытом, которого не существовало еще тридцать лет назад. В период, последовавший за Второй мировой войной, характерной была скорее восходящая социально-экономическая траектория. В то время доминирующим было ощущение социального прогресса. Сегодня же люди ощущают, что защита, которой они до сих пор пользуются, является шаткой и находится под угрозой. Впервые за долгое время уровень жизни детей, в том числе родившихся в семьях среднего класса, рискует оказаться ниже, чем у их родителей. Это создает всеобщее ощущение незащищенности, которое может показаться странным, непонятным, потому что в сравнении с другими странами мы всё ещё находимся в привилегированном положении.

Сравнивая сегодняшнее положение с ситуацией двадцати- и традцатилетней давности, необходимо также упомянуть о таком важном явлении, как безработица. Не изменилось то, что в течение вот уже двадцати лет во Франции безработица стабильно затрагивает около 10% трудоспособного населения. Однако существенная разница состоит в том, что, когда сегодня премьер-министр г-н де Вильпен заявляет, что борьба с безработицей является одним из политических приоритетов его кабинета, и когда министр труда г-н Барло говорит, что меры, о которых я уже упомянул, призваны переломить опасные тенденции на рынке труда, то предполагается устранить часть безработицы не путем создания полной занятости, но путем институционализации таких новых форм занятости, чьи объективные характеристики не соответствуют классическим чертам найма. Стратегия Правительства, в основе которой лежит либеральная идеология, ставит целью достижение общества всеобщей занятости, то есть такого общества, где каждый будет чем-то занят, но которое, тем не менее, не будет обществом полной занятости.

В идеологии, насаждаемой политической властью страны в по­следние два-три года, меня более всего поражает настоятельный императив к труду. Людям говорят, что необходимо работать любой ценой. Так, правые у власти критикуют «35 часов» [3] — меру, принятую правительством социалистов: «французы работают недостаточно». В действительности речь идет о формировании чувства вины: если у вас что-то не получается, то вы сами в этом виноваты. Безработных и получателей пособий клеймят подобно «плохим бедным» прошлых веков. Это тревожный знак. В 1990-е годы тенденция социальной стигматизации безработных («наверное, они все-таки притворщики, потому что, если бы они по-настоящему захотели, то нашли бы работу», правда при условии того, что не будут слишком требовательны) ощущалась менее остро. То же самое говорят о получателях пособия RMI. Некоторое время назад был проведен опрос, показавший, что большинство людей считают, что многие «эремисты» (получатели пособия RMI — прим. ред.) — паразиты, сидящие на шее у работающих.

[3]  Сокращение рабочего времени является одной из констант эволюции социального вопроса. Сокращение рабочей недели до 35 часов было предпринято в 2002 г. министром труда и солидарности Мартиной Обри при правительстве социалистов Лионеля Жоспена с целью соз­дания новых рабочих мест в рамках борьбы с безработицей и увеличе­ния досугового времени работающих французов. Средний показатель по Европе: 37 часов в неделю.

— Можно ли усмотреть в этом возврат к самым истокам социального вопроса: параллель между сегодняшними новыми бедными и «плохими бедными» прошлых эпох, которые также считались бездельниками, паразитами, опасными элементами?

— Конечно, но необходимо отметить, что никогда не бывает простого возврата и точного повторения прошлого. С определённостью можно провести параллель между положением бродяги и сегодняшнего безработного: его осуждают, клеймят, внушают чувство вины и даже наказывают. К примеру, безработный, который откажется от двух-трех предложений работы — даже если они не соответствуют его компетенции или означают понижение социального статуса — не сможет больше получать пособие по безработице. В действительности ему не оставляют выбора: если он согласится, то в этом случае станет «работающим бедным». И это тоже относительно новое явление: ещё десять лет назад во Франции не говорили о работающих бедных; выражение working poor непременно отсылало к ситуации в США. В какой-то степени это «нормальное», хотя и не позитивное, явление: если система социальной защиты, к которой мы привыкли, расшатывается или даже рушится, то не стоит удивляться, что вновь возникают фигуры, существовавшие до того, как она возникла. Не те же самые, но похожие, гомологичные.

Таким образом, если резюмировать вышесказанное, входят в противоречие два момента: с одной стороны, массовая незанятость; с другой — императив трудиться. Ответом правительства, пытающегося их примирить, является сегодня создание таких типов занятости, которые должны обеспечить всеобщую занятость любой ценой, в любых условиях. Эти вещи не были раскрыты в книге, но, я думаю, что тогда об этом говорить было ещё рано. Если распространение нестандартных и гибких форм занятости было заметно и двадцать лет назад, то сегодня речь идет именно о риске их систематизации. Никто не мог этого сказать десять лет назад.

— Что стоит за упомянутыми усилиями правительства, включая грядущую реформу Трудового кодекса? Является ли необходимость сделать рынок труда более гибким чисто политическим конструктом или же действительно существует объективная необходимость в таких изменениях?

— Это трудный вопрос — ответ лежит между этими двумя полюсами…

Это, конечно, не чистое изобретение либеральной идеологии. Правительство принимало эти либеральные меры не только для своего удовольствия; за этим стоит реальная экономическая динамика. В конечном счёте, причина коренится в том, что рынок труда, сама организация труда пришли в движение в условиях нового режима капитализма. Он отличается от того промышленного капитализма, который, хотя и с большими трудностями, в конце концов приспособился, достиг относительного баланса между интересами рынка и предприятий, между требованиями конкуренции и требованиями, касающимися продолжительности рабочего дня, социальной защиты и так далее. Была выработана некая форма компромисса, который был разрушен под действием изменений, связанных с новым режимом капитализма. К примеру, чрезмерная конкуренция на международном уровне, где всё больший вес приобретает международный финансовый капитал, дестабилизирует традиционные виды коллективного регулирования, которые покоились на стабильных формах организации труда. Крупная про­мышленность, массовое серийное производство — всё это пришло в движение. И одно из его последствий для рынка труда состоит в требовании гибкости: работник должен уметь быстро адаптироваться, переучиваться.

— Можно ли сказать, что данная динамика, связанная с ростом гибких форм занятости, необратима? Каковы её по­следствия для системы социального обеспечения?

— Это хороший вопрос. Но я думаю, что, в какой-то степени, это необратимо: в том смысле, что невозможно отменить некоторые из новых условий, к примеру — новые правила международной конкуренции. Глобализация означает, что требования конкурентоспособности переступают через границы. Этого нельзя отменить по мановению волшебной палочки. Точно так же нельзя отменить технологические мутации последних десяти-двадцати лет, которые шли в том же направлении: индивидуализации, деколлективизации и так далее. Проблема не в том, чтобы законсервировать прежнюю форму социального компромисса. Позитивная программа действия должна включать в себя попытку найти новый общественный компромисс, новую форму сочленения между флексибильностью, мобильностью — с одной стороны, и защищенностью — с другой.

Как мы отметили выше, происходит расшатывание статуса наёмного работника. Об этом можно сожалеть, но мы видим, что сегодня социальная защита не может быть привязана исключительно к пожизненному или постоянному трудовому договору, поскольку может возникнуть необходимость сменить место работы, сделать перерыв в трудовой деятельности и так далее. Адекватным ответом стала бы попытка привязать те или иные формы социальной защиты к этим мобильным статусам. Привязать их, к примеру, к личности работающего — так, чтобы он мог сохранять свою страховку и свои права, в том числе в период незанятости между двумя работами. Необходимо, чтобы была возможность получить новую квалификацию в случае, если возникнет необходимость в изменениях. Французский социолог труда Алан Сюпио [4] предлагает ввести статус «мобильного работника», работающего не обязательно по найму, предоставить ему защиту и права, привязанные к его личности.

[4]  Алан Сюпио (Alain Supiot) — известный французский специалист по социальному праву и по социологии труда. Под его редакцией, в част­ности, вышла коллективная работа: Beyond Employment. Changes in Work and the Future of Labour Law in Europe. Oxford University Press, 2001, 245 p.

Это, конечно, не панацея. Наряду с пессимистическими утверждениями о крахе системы социального обеспечения, с недавних пор можно наблюдать дискуссии о путях страхования профессиональных траекторий. Если профессиональная траектория становится прерывистой, то как её обезопасить? В настоящий момент некоторые профсоюзы, в частности CGT, и некоторые партии начинают об этом задумываться. Не знаю, к чему это приведёт, поскольку всё это связано с большими сложностями. Однако, очевидно, что всё большее число людей осознают исключительную важность феномена незащищённости и необходимость найти решение этой проблемы.

— Эти поиски ведутся только во Франции или в более общем европейском контексте?

— Я думаю, что эти идеи не чужды некоторым общеевропейским профсоюзам. В схожем направлении мысль движется, к примеру, в Бельгии (в первую очередь, речь идёт о Генеральной Федерации бельгийских рабочих), в Германии, правда, их ситуацию я знаю хуже. Собственные версии ответа на те же самые проблемы существуют и в Северной Европе. К примеру, сегодня много говорят о так называемой «активной социальной политике» Дании. Все они крутятся вокруг этого нового вызова: как позитивно сопрячь мобильность и защищенность? Такие мысли и практики существуют в разных странах, но проблема в том, что они разрозненны. И на этом примере видна вся острота проблемы отсутствия «социальной Европы». Это очевидно, и в этом состоит смысл вашего вопроса. Я говорю о французской ситуации, потому что знаю её лучше, однако, несмотря на существование вариаций на уровне Европы, аналогичные проблемы беспокоят все страны без исключения. Поэтому очень жаль, что, хотя профсоюзы ставят вопрос на общеевропейском уровне, на сегодняшний день фактически отсутствует координация социальной Европы. Этой проблеме необходимо найти адекватный ответ, в противном случае нам грозит всё более тотальная и гегемонистская дерегуляция, которая приведет ко всеобщему «орыночиванию» трудовых отношений.

— Является ли феномен растущей незащищенности знаком разрушения традиционных систем социального обеспечения?

— В некоторой степени это так. Но, как и в других вопросах, нужно с подозрением относиться к катастрофическим и обобщающим прогнозам. Франция — пример страны, где до сих пор существует сильная государственная система социального обеспечения. Очевидно, что если сравнивать с Россией или с Колумбией, то Франция и Западная Европа, с этой точки зрения, будут выглядеть в очень выгодном свете.

Наиболее верный диагноз, который я формулирую и в «Метаморфозах», — это «размывание» («effritement»). Поскольку суще­ствует очевидная связь между изменениями в организации труда и в формах его защиты, размывание статуса наёмного работника с необходимостью имеет последствия для всей системы социально­го обеспечения. И мы действительно наблюдаем скольжение: без­личные и безусловные формы социальной защиты, которые были связаны с трудовыми отношениями и которые применялись, если и не идеальным образом, то вполне удовлетворительно в ситуации полной занятости, сегодня дрейфуют в сторону более специализи­рованных форм социальной защиты, адресованных особым груп­пам населения. Это называется логикой социальных минимумов (minima sociaux). В соответствии с либеральной логикой, соци­альная защита в крайнем случае должна предоставляться самым обездоленным гражданам, находящимся в каких-то особых ситуа­циях. Но пока речь не идёт о глобальном изменении.

— Можно предположить, что более или менее всеобщая тенденция к сокращению социальной части бюджета приведёт к тому, что акцент с государственного социального обеспечения переместится на какие-то общественные формы защиты?

— По крайней мере такие разговоры ведутся. При этом либералы приводят, прежде всего, финансовый аргумент, состоящий в том, что при наличии высокого уровня безработицы становится невозможно финансировать обширную систему социального обеспечения за счёт тех, кто трудится. Но сторонники либеральной идеологии оспаривают также сам принцип функционирования государственных форм защиты. Даже независимо от их стоимости для госбюджета, им ставят в вину снятие с индивидов ответственности. Критикуя автоматическое распределение ресурсов, субсидий и так далее, требуют — не знаю, актуален ли этот слоган для России — снизить пассивные расходы. Государство всеобщего благоденствия должно стать активным, то есть делать индивидов более ответственными.

Я думаю, что это может происходить на двух разных уровнях. На уровне общества в целом необходимо, чтобы люди брали на себя некоторые расходы по собственному обеспечению, чтобы они несли ответственность за страхование своих рисков вместо того, чтобы перекладывать их на коллектив. К примеру, таков дискурс MEDEF: нужно сокращать общегражданские виды обеспечения, предоставляемые безо всяких условий. Самостоятельные граждане должны сами обеспечивать свои риски. Существует целая индустрия частного страхования, которая ждёт только этого. Что касается людей в неблагоприятной ситуации, не способных обеспечивать себя самостоятельно, то, конечно, необходимо что-то для них делать, но даже им помощь не будет раздаваться автоматически. Их также попросят мобилизоваться, что-то оплачивать самим. Это является лейтмотивом проекта, связанного с будущим контракта RMI. Предполагается, что это пособие, пусть и невысокое, должно перестать быть автоматическим правом. От его получателя потребуется что-то давать обществу взамен. Наметилась также тенденция в сторону индивидуализации защиты. Но в ближайшее время будут сосуществовать одновременно общие и специальные виды защиты. Последние предоставляются отдельным группам населения, испытывающим те или иные затруднения и исключенным из общего режима по причине того, что они не могут работать.

— В связи с этим возникает риск воссоздания зависимости бедных от благотворительности богатых…

— Да, сегодня возрождаются некоторые формы, которые мы могли бы назвать неофилантропией. К примеру, рестораны для бедных (restaurants du соеиr). Вместе с тем нужно быть осторожными. Осуждать рестораны для бедных было бы смехотворно и глупо; точно так же следует защищать RMI. Для людей, страдающих от реальной нужды, это лучше, чем ничего. И в то же время можно констатировать, что это означает отход от системы социального обеспечения, которая осуществлялась полностью на безличной правовой основе. Здесь мы входим в логику подчинения — логику моральную и одновременно коммерческую. В соответствии с логикой рынка, всегда нужно что-то давать взамен. А если у вас ничего нет, то вы расплачиваетесь собственной персоной. Кроме того, возникает моральный императив, принимающий форму чувства вины или даже шантажа, что, по моему личному убеждению, представляет собой регресс относительно действующего правового порядка.

Возьмем, к примеру, право на пенсионное обеспечение: при условии работы определённое число лет и регулярных отчислений в кассу пенсионного страхования вы автоматически получаете пенсию и не зависите от оценки хозяина или от социальных органов. Однако в этой новой логике «возмещения» (contrepartie), «дашь на дашь», присутствует риск регресса к доправовым формам защиты.

— Каковы, на ваш взгляд, возможные сценарии будущего развития социального вопроса в контексте европейской интеграции?

— Я с подозрением отношусь к профетизму: хорошо это или плохо, будущее всегда содержит долю непредвиденности. Социолог может дать диагноз нынешней ситуации и исходя из этого охарактеризовать связанные с ней проблемы или вызовы. Я могу лишь сказать на уровне общей схемы, что необходимо сделать, чтобы не впасть в совершенно дерегулированное общество. Сегодня есть возможность или надежда реализовать эту комбинацию мобильности и защиты. Это не является готовым решением: всё зависит от конкретных ситуаций, расклада сил, политической ответственности государства. Но этот вопрос не может быть урегулирован на уровне частных инициатив или филантропии.

Не думаю, что существует панацея, но я также не думаю, что есть риск реального обвала ситуации, поскольку нам всё ещё много чего терять, во всяком случае в Европе и, в частности, во Франции. Однако, если сопротивление будет оказывать одна Франция, то этого будет явно недостаточно. Поскольку мы все больше выходим из-под исключительной власти государства-нации, то это ставит вопрос Европы, социальной Европы.

— После распада Советского Союза в России проблема дерегуляции трудовых отношений встала не менее остро. Можно сказать, что она присоединилась к всеобщим тенденциям распространения атипичных и менее защищенных форм занятости, роста бедности и так далее. Поэтому ответ, который ищет Европа, — хотя универсального средства, безусловно, быть не может — интересен и для России.

— Я думаю, что в России всё происходит, конечно, несколько иначе. В тех странах, которые я знаю лучше, к примеру, в Латинской Америке, те же самые тенденции принимают специфические формы. Постольку, поскольку Аргентина никогда не была полностью обществом наёмного труда, то привязка социальной защиты к постоянному найму не была здесь настолько универсальной, как во Франции. Вследствие чего шок глобализации, кризис зимы 2002 года, ударил очень сильно. Я намеренно упрощаю, даже карикатурирую, однако я считаю, что анализ этого типа необходимо применить к ситуации в каждой конкретной стране. Он подтвердил бы существование на мировом уровне фундаментальной проблемы, касающейся будущего труда, социальной сплоченности и социальной защиты.

Как мы отметили выше, на уровне всей планеты существует некое напряжение или даже противоречие: с одной стороны, всеобщая конкуренция, мобильность и так далее, а с другой — требование обеспечить работникам минимум социальной защищённости. Оно разыгрывается по-разному в зависимости от конкретных условий, от ситуации в каждой стране. Во Франции это очевидно именно потому, что у нас была очень сильная система социальной защиты, и именно поэтому мы столкнулись с таким сильным противодействием со стороны общества. Недавние события, связанные с принятием закона о «первом найме», показывают, что у нас всё-таки есть силы, которые не принимают этих изменений. Чтобы понять реакцию французского общества на договор «первого найма», нужно знать, что в таких странах, как Франция или Германия, существует особая социальная культура. Она возникла, конечно, не за один день. Как показано в «Метаморфозах», это был действительно многовековой процесс, со своими этапами, сопротивлением. Последние события показывают, что эта культура никуда не уходит. К примеру, предпринималось уже несколько попыток провести пенсионную реформу, которые неизменно сопровождались демонстрациями протеста: «руки прочь от моего социального страхования» («touche pas а та secu»). И ясно, что этого не может быть в России, если там нет подобной «социальной культуры».

— В России проблема заключается ещё и в том, что после распада СССР была дискредитирована и стигматизирована советская социальная идеология государственной опеки как зло, порождающее иждивенчество, безответственность. А вместе с ней — и социальная идеология как таковая.

— То, что вы сказали, очень важно…

Конечно, я не могу давать советы русским читателям, но крайне важно серьёзно поразмыслить о различии между тем, что мы называем социальным государством во Франции и в Западной Европе, и социалистическим государством, каким был, к примеру, СССР. Это не означает его несостоятельности, но совершенно ясно, что это совсем другая модель государства. В то же время критика СССР не означает критики социального государства вообще.

Западное социальное государство не коллективизировало и не уничтожило частной собственности, но создало «общественную собственность»: главным образом, права и виды страхования, которые обеспечили социальную защиту несобственников. Данная форма вмешательства государства кардинально отличается от форм вмешательства, использовавшихся в социалистическом государстве, национализировавшем собственность. В конечном счёте, социальное государство было, конечно, связано с политической властью, но оно не действовало политическими методами. Иными словами, роль социального государства, как во Франции или, к примеру, в Германии, состояла в том, чтобы обеспечить страхование против основных социальных рисков: против болезни, несчастного случая, старости и так далее. Необходимо серьёзно подумать об этой разнице.

— Ваше замечание о различии социального и социалистического государства приводит к необходимости переосмысления советского опыта. В чём заключается разница между этими двумя типами государства: только ли в том, что в социалистическом государстве была национализирована собственность и коллективизировано производство?

— Конечно, не только в этом, всё намного сложнее. Я как раз говорю о том, что эту разницу следует прощупать более тщательно. Я не способен это сделать. Для этого нужен кто-то, кто знает, каким образом советское государство осуществляло функции защиты: ка­кой ценой, при помощи каких механизмов. Западная версия социального вопроса совершенно другая. Социальное государство западного типа… Я не буду заниматься здесь его апологией, но, тем не менее, его большая заслуга заключается в том, что оно позволило сохранить автономию, социальную независимость индивидов, то есть оно дало всей совокупности населения Франции базовые социальные права, которые позволили им получить минимум социальной независимости. Ядром этого социального государства является страхование социальных рисков, которое дало индивиду возможность выйти из перманентного состояния незащищённости («жить единым днем», «бороться за свое выживание») и в то же время — стать полноценным индивидом, что полностью соответствует ценностям свободы.

В истории Европы либерализм поначалу сыграл прогрессивную роль: философия просвещения, декларация прав человека и так далее. Не стоит недооценивать его роли в борьбе с абсолютизмом, традиционализмом. Ценности свободы, личности, индивидуализма были основными. Проблема состоит в том, что первый политический конструкт, созданный во имя этого либерального индивидуализма, был тем, что Питер Вагнер[6] называет «узкой современностью» (modernite restreinte). Она была привилегией собственников и оставляла за бортом большую часть населения — работников, у которых не было ничего, кроме своей рабочей силы, и которые по этой причине прозябали в нищете и не имели никаких прав. Конструирование социальных прав и социального государства происходило параллельно с распространением сферы этой «узкой современности» почти на всё население такой страны, как Франция.

[6] Питер Вагнер (Peter Wagner) — современный немецкий социальный мыслитель, автор книг: A Sociology of Modernity (1994); Le travail et la nation (co-editor, 1999).

— Значит основной вызов нынешнего времени заключается в том, чтобы сохранить эту некогда завоеванную автономию и сделать так, чтобы индивидуализм не превратился в то, что вы называете «негативным индивидуализмом»?

— Да, можно это сформулировать и таким образом. Я думаю, что не стоит слишком идеализировать прошлое, однако «обществу наёмного труда» удалось примирить защиту и возможность быть, в положительном смысле, индивидом. К примеру, средний наёмный работник 1960-х годов являл собой пример современного индивида. Ему не нужна была собственность, чтобы быть защищенным. Социальное обеспечение и права, связанные со стабильным наймом, позволяли ему обрести социальную независимость: он мог выстраивать собственные стратегии, планировать своё будущее и будущее своих детей и, в конечном счете, приобретать собственность. Некоторое время эта система довольно хорошо функционировала. Не идеализируя прошлое, можно также утверждать, что это была форма современной демократии. Все граждане обладали базовыми ресурсами и правами, которые в силу стратифицированности общества не обеспечивали им абсолютного равенства, но которые позволяли устанавливать отношения взаимозависимости, а не только зависимости.

И вот в течение тридцати лет мы наблюдаем трансформацию — развитие «негативного индивидуализма». Это сильный термин. Сегодня я говорил бы скорее об индивидуализме с изъяном: у таких индивидов, несмотря ни на что, есть жизнь, устремления и так далее, но им не хватает минимальных базовых условий для того, чтобы стать полноценными гражданами общества, в том числе — иметь социальное гражданство. Таков, к примеру, хронический безработный, который, оставаясь без работы, теряет не только финансовые ресурсы, но и положение в обществе, достоинство. Другой пример: молодой человек, которому не удаётся найти работу и который вынужден жить одним днем; преступник и так далее. Речь идет не о неполноценности или непригодности. Однако без всякого пренебрежения можно назвать их «индивидами по умолчанию»(individus par defaut), у которых нет места в обществе. Распространение данного явления ставит проблему социальной сплочённости, которая входит в определение современной демократии. Это, оговоримся, не советская модель. Нам необходимо не полное равенство условий — которое, безусловно, невозможно, а если попытаться его навязать, то это чревато катастрофой, — но базовые условия для всех, минимальная гарантированная социальная защита, являющаяся условием социального гражданства.

____________

Читать ещё:

By
@
backtotop