Корнелиус КАСТОРИАДИС. Революционный проект сегодня

Корнелиус КАСТОРИАДИС (1922-1997) — французской социолог греческого происхождения, психоаналитик, философ и социальный активист, со-редактор легендарного революционного журнала “Социализм или варварство” (1948-1967) и один из основателей группы с одноименным названием, основу которой составляли, в основном, троцкисты и анархисты. Касториадис в своё время активно критиковал сталинский режим в СССР, утверждая, что установившийся там общественный строй — отнюдь не социализм, а «бюрократический капитализм» (в чём он здорово расходился с Троцким с его представлением об СССР как о «деформированном рабочем государстве»), противостоящий «капитализму рынка» в западных странах (политический режим, свойственный последним, он дополнительно называл «либеральной олигархией», подчёркивая их принципиальный адемократизм, мало чем отличавшийся от режима, установленного в СССР). 

Со временем, порвав не только с троцкизмом, но и ортодоксальным марксизмом и перейдя на позиции его критического переосмысления, Касториадису стало всё труднее определять свою цель как «социализм». Он начинает заниматься систематическим развенчанием «мифов» (как он считал) марксист­ского движения: о «партии», о динамике «объективных» противоречий капиталистической системы, «классового» мифа, наконец, — и пытается определиться с «обществом будущего» (возможным, «воображаемым»), «которое люди понимают и над которым они господствуют». Это приводит его к оригинальной концепции «автономии», которая стала противопоставляться им не только правящему классу капиталистов, отчуждению и различным капиталистическим фетишам, но и традиционным институтам общества и усвоенным психическим структурам.

Предлагаемый ниже материал представляет собой скомпилированные тематически (и по смыслу) фрагменты двух последних частей беседы К. Касториадиса 1974 г. «Почему я перестал быть марксистом» (последняя часть дала название всему материалу — «Революционный проект сегодня»), вышедшей в русском переводе в сборнике «Дрейфующее общество. Беседы и дискуссии (1974-1997)» в 2012 году.

par131378

________

Корнелиус КАСТОРИАДИС 

РЕВОЛЮЦИОННЫЙ ПРОЕКТ СЕГОДНЯ

Касториадис, К. Дрейфующее общество. Беседы и дискуссии (1974-1997). — М: Гнозис/Логос, 2012. — С. 51-60.

То, что мы называем революционным проектом, было вызвано борьбой рабочих ещё до Маркса (между 1790 и 1840 в Англии и во Франции). Все относящиеся к делу идеи сложились и были сформулированы в этот период: факт эксплуатации и его условия, проект радикального преобразования общества, проект правления производителей и для производителей, отмена наёмного труда…

Мы не знаем другого эксплуатируемого класса, который бы столь активно проявил себя в обществе, [как пролетариат], который бы породил проект радикального преобразования общества, который бы действовал с такой смелостью и героизмом, который бы достиг, оставаясь классом эксплуатируемых, возможности решительно со-определять эволюцию общественной системы. Всё, что произошло за сто пятьдесят лет в западном мире, является в огромной своей части результатом борьбы рабочих. Именно она определяла увеличение заработной платы, уменьшение продолжительности рабочего дня, обретение политических прав, «настоящую» буржуазную республику; а также стимулировала определённый тип технологической эволюции.

Но в настоящее время нам приходится констатировать, что в современном капиталистическом обществе процентное число пролетариата в населении прогрессивно снижается. В наиболее «развитых» странах отныне и навсегда пролетариат превращается в меньшинство. В Соединённых Штатах из числа работающего населения на долю пролетариата приходится едва лишь четверть. Эта тенденция проявляется и в других капиталистических странах.

Но прежде всего, вопреки тому, что было раньше, на протяжении более чем двадцати пяти последних лет пролетариат больше не заявляет о себе как о классе, стремящемся к радикальному преобразованию общества. Мы больше не можем сохранять за пролетариатом ту роль, которую ему предназначил Маркс, исходя из мысли, что процесс капиталистического накопления превратит весь мир в индустриальный пролетариат (за исключением горстки капиталистов и, возможно, ещё нескольких выживших). Произошло не это. Сказать, что почти весь мир превратился в наёмных работников, — не значит сказать, что все стали пролетариями в том смысле, который мы придаём этому понятию.

Быть наёмным работником — почти всеобщее условие в современном капиталистическом обществе. Это больше не связано с «классовым» положением. Очевидно, есть очень важные различия во многих отношениях среди «наёмных рабочих». Оно они не удовлетворяют критериям классового деления.

Например, узкий «экономический» критерий, уровень дохода (зарплаты) не может быть по-настоящему использован. Если мы станет последовательно использовать его на мировом уровне, нас пришлось бы сказать, что самый плохо оплачиваемый наёмный работник в развитой капиталистической стране остаётся эксплуататором двух третей человечества живущих в развивающихся странах.

Другая разделительная линия внутри группы наёмных работников, проходящая между руководителями и исполнителями, постепенно теряет значение потому, что численно категории «чистых» руководителей и «чистых исполнителей» понемногу сокращаются. Бюрократическая пирамида раздувается, если можно так выразиться, посередине, ибо растёт число производственных задач, о которых мы не можем сказать, что они требуют только простых исполнителей.

Единственным имеющим для нас значение критерием дифференциации массы наёмных работников является их отношение к установившейся системе. А это значит, что приходится отходить от «объективных критериев», каковы бы они ни были. Кроме верхушки, небольшого меньшинства, население в целом равно открыто или закрыто по отношению к перспективе революции. Возможно, такой слой или категория ситуативно играет более важную роль, но мы не можем больше утверждать, что пролетариат является «конкретным» носителем революционного проекта. Эта мысль превратилась в своего рода заклинание, позволяющее, с одной стороны, коммунистической партии позиционироваться как партии, говорящей «от имени» пролетариата, с другой, — небольшим группам левого и крайне левого толка обманываться, повторяя «нас всего десять человек, но мы потенциально являемся партией пролетариата, который ещё сам себя не знает». Очевидно также, что невозможно, называясь марксистом, пытаться найти замену пролетариату в лице крестьян из стран третьего мира.

Политическая привилегия пролетариата в марксизме подобна теоретической и философской привилегии производственной сферы. Мы видели, что эту привилегию нельзя более сохранить. И симметрично, нельзя пренебрегать исторической важностью борьбы молодёжи, ни всем тем, что происходит с женской частью населения (в конце концов, производство обусловлено воспроизведением вида…). Это возвращает нас к шаткости отношений между полами и традиционного строя семьи, к кризису всех властных структур. Эти проявления должны иметь для нас столько же значения, сколько любые другие…

Ведь повседневность — это также и повседневная жизнь, например, рабочего. А значит — это восемь или более часов в день работы на заводе, в известных нам условиях труда. Подспудная, не­формальная, бесконечная борьба на производстве. Борьба против хронометров в зародыше содержит стремление рабочих самосто­ятельно определять ритм труда, что имеет большое значение. Но повседневность — это также домашняя жизнь, вечер, квартал, — вся жизнь людей, все её стороны, которые считаются неважными, второ­степенными теми, кто одержим исключительно забастовками, «по­литическими событиями» или «международными кризисами»…

[Теперь] нужно уточнить, что мы имеем в виду [сейчас], говоря о [революционном] проекте. Мы не говорим о «программе», о совокупности конкретных мер, которые пришедшим к власти массам… следовало бы принять. Революционный проект — историческая цель, стремление к обществу, преодолевшему отчуждение. Под отчуждением я подразумеваю социально-исторический факт (институированную гетерономию), а не метафизическую данность. Другими словами, речь идёт о цели автономного общества, которое не порабощено своим прошлым или своим собственным творением. В самом деле, я сказал: порабощено. Разумеется, мы всегда зависим от своего прошлого и от своих собственных поступков. Эта зависимость неодинакова для психотика, для нормального или для невротика. Она неодинакова в «традиционных» (архаических или азиатских обществах), в греческих полисах, в Соединённых Штатах или во Франции в конце XVIII века.

Что такое автономное общество? Сначала я придал понятию автономии, распространённому на общество, смысл «коллективного управления». Теперь я вынужден придать ему более радикальное мнение, которое не сводится просто к коллективному управлению (самоуправлению), но предполагает постепенное, ясно выраженное само-установление общества. Иначе говоря, — это состояние, когда общность знает, что его установления являются его собственными творениями, способно так к ним относиться, возобновлять их или преобразовывать…

[Но] cначала нужно порвать с империалистической концепцией, согласно которой революционная деятельность – единственное свершение революционных борцов. Нельзя говорит об одной единственной революционной борьбе, по одном типе революционной борьбы. В современном обществе с необходимостью существует разнообразие потенциально революционной активности. Активность борцов, создающих революционную организацию, — всего лишь одно направление в многообразной борьбе, разворачивающейся во множестве сфер, потенциально – везде, а если это не так, революционная борьба была бы внутренне бессмысленной. Активность революционных борцов как таковая не имеет никаких преимуществ. Она – часть исторического движения, её преходящего, которое должно бесконечно её превосходить…

Я не говорю, что ежедневная борьба ведёт к глобальности. Однако, когда мы анализируем конкретную борьбу: рабочих против хронометража, студентов по поводу программы, мы констатируем, что они оспаривают капиталистическую систему в определённый момент и по определённому вопросу. Эта конкретная борьба оспаривает капиталистическую систему, которая, несмотря на противоречия и недостатки, в самом деле, обладает «глобальностью», выражающейся здесь в подавляющем воспитании или в хронометраже и так далее. Когда кто-либо отказывается оставаться пассивным объектом системы образования, заводского управления или занявшего место отца мужа, с ведома или без ведома этого человека, проявляется «позитивная оборотная сторона» его протеста, иной принцип, приходящий в прямое противоречие с фундаментальным принципом капитализма. Моё понимание этой борьбы ведёт меня к тому, чтобы увидеть здесь единство или, по меньшей мере, гомологию значений. Если я ошибаюсь, действительно, нельзя больше говорить о революционном проекте в современный период, а нужно вернуться на позиции, которые мы только что вменяли в вину Маркузе. Но если я не ошибся, эти гомологичные значения с необходимостью отсылают нас в силу того факта, что их гомология проявляется в различных общественных областях и деятельностях, к вопросу о глобальном обществе и его реальности.

Очевидно, что, когда мы говорим о глобальности общества, мы говорим о проблеме существующей лишь на уровне действующего общества в целом. Именно это создаёт впечатление огромного разрыва. Я верю, что воображение и творческие способности общества позволят ему разрешить проблемы, кажущиеся нам сегодня неразрешимыми, и другие, которые сегодня мы ещё не смогли бы сформулировать.

Если такой способности не существует, бесполезно заниматься тем или другим аспектом организации социалистического общества па первом этапе его развития и говорить об этом. Подобный дискурс имеет смысл, только если он предназначен для максимально возможного освещения максимально большого числа вопросов, для расчистки почвы, для демонстрации того, что определённые трудности являются воображаемыми, а для других определённые способы разрешения отныне постижимы. Но всё это всегда предполагает, но мы имеем в виду мысль об определяющей деятельности людей, способных противостоять встающим перед ними проблемам, единственных способных это сделать.

Возьмём пример. Я давно рассматриваю школу, не как установление, которое нужно реформировать и улучшать, а как тюрьму, которую надо разрушить. Можно рассматривать как «позитивную изнанку» этого отрицания возвращение общественной жизни функции воспитания молодых поколений. (Я глубоко чужд мифологии доброго дикаря», которая с некоторых пор возрождается. Это не мешает мне утверждать, что здесь архаические общества позволяют нам увидеть осуществление возможности «образования», иначе говоря, впитывание культуры индивидом по мере взросления, которая не предполагает институализацию изолированной и специально для этой цели предназначенной деятельности.) Речь не идёт о предложении новой утопии. Ибо эта утопия всегда останется пустой в центральной своей точке: возвращение функции образования общественной жизни имело бы смысл, если бы люди в целом оказались способны растить своих детей и детей других людей, детей, стало быть, иначе, чем они это делают сейчас. Это предполагает глубокое изменение организации и природы труда, а также жилья и психики людей и так далее — уж не взыщите. То есть это немедленно отсылает нас к обществу в целом, к деятельности и к самому существованию коллектива, способного её осуществить. Сможет ли общество найти подходящий ответ на эти вопросы? Мы не можем путём теоретического рассуждения заранее доказать, что оно сможет, и ещё менее, что этот ответ будет иметь именно тот смысл, который мы пытаемся предвосхитить. Ясно, что такое «доказательство» было бы противоречием в терминах.

Но что нам известно, так это то, что все общества в истории были способны давать подходящие ответы на глобальные проблемы как таковые и на частные вопросы, каждый раз свойственные этой целостности. Это соответствие, кстати сказать, приводит, или вернее, должно приводить в состояние безмолвного изумления всех социологов, психоаналитиков, экономистов и так далее. (Я говорю должно потому, что в действительности они им не занимаются.) Потому, что она бесконечно превосходит все постижимые аналитические возможности. Психика индивидов, экономический строй, организация общества, способ производства предметов, дух языка – всё это составляет одно целое, не может существовать одно без другого. И общество не может существовать без какого-либо из этих элементов. Таким образом, общество строит себя как глобальное, общество это предполагает. Не существует и никогда не было неисправного общества — это неоспоримый факт и огромная тайна. Бывают биологические чудовища и психические нарушения, но нет нарушенных обществ. Китайцы, афиняне, французы, бесчисленные общества на протяжении истории, сами того не зная, всегда были способны учредить согласованную общественную жизнь. Утверждение, что послереволюционное общество будет единственным обществом, к этому неспособным, могло бы опираться лишь на мысль о коренной бессмысленности или невозможности направления автономного общества. Но пока эта мысль не будет «доказана» (а я говорю, что подобное «доказательство» невозможно в принципе), буду утверждать, что она отражает лишь практическую, политическую, философскую решимость того, кто её высказывает.

[В итоге сейчас] первая задача [революционеров-интеллектуалов] заключается в том, чтобы постараться организовать себя в качестве революционных бойцов. Пока революционер остаётся в изоляции, поставленный вопрос [о нашей цели] лишён таинственности и большого интереса. Изолированные индивиды должны пытаться делать, что они могут там, где они пребывают, но никакой общий ответ не возможен.

Как преодолеть проблемы, встающие перед обществом революционеров и мешающие его развитию и выживанию? Это важный вопрос. И, в конце концов, мы тут бессильны: рабочие станут или не станут бороться, женское движение распространится или нет… Но мы должны чувствовать ответственность за то, что… имеются, по меньшей мере, сотни людей, размышляющих примерно в том направлении, которое очерчено рамками нашей дискуссии, интересующихся важными для нас проблемами. Не существенно, если их ответы различны, они разделяют отвергаемую другими проблематику и постановку вопросов. Однако каждый из них знает или чувствует, что бедствия, поразившие маленькие революционные организации, не миновали. И они не более, чем вчера, верят в возможность решения проблем, которые возникли бы снова, если бы была воссоздана организация.

Для того, чтобы выяснить, умеем ли мы плавать, нет другого способа, кроме как войти в воду. Очевидно, что при этом, мы можем утонуть. Но можно также выбрать для начала место, где мы можем стоять.

Сначала надо постараться узнать, возможно ли в настоящий момент зарождение организации, которую я имел в виду, существуют ли люди, которые могли бы принять в ней участие. Затем нужно постараться определить определённой число пунктов соглашения, необходимых и достаточных для начала коллективной деятельности. Исходя из общей системы координат проблем и идей, можно начать воплощение принципа постепенного самоопределения организации вместе со всем тем, что этим предполагается. Нужно чтобы люди были готовы к постоянной и продолжительной коллективной деятельности, сколько бы ни было частного характера. Нужно также, чтобы люди были готовы к рассмотрению отношений, которые между и зарождаются, и вообще говоря, внутренние проблемы организации в их связи с внешними проблемами.

Другими словами, нужно понять и принять, что группа слагается из индивидуумов из плоти и крови, а не из чистых политических сознаний. Можно найти красивое, но практически бесполезное решение этих проблем на бумаге. Но то, что определяет успешное поведение людей в организации, далеко превосходит их «идеи». Это их жизнь, их личность, их занятия, опыт, отношения, которые завязываются между ними в организации, и так далее. Всё это имеет особенно сильное влияние, тем более, что поле деятельности революционной организации не представляет для этого тех «объективных» препятствий, которые имеются в других формах общественной деятельности. Когда, например, речь идёт о производительном труде, отчуждённом или нет, существует «объективное» принуждение, стремящееся свести к минимум; упомянутые выше факторы. Иначе обстоит дело, когда речь идёт о коллективе, в определённом смысле, несколько повисшем в воздухе, который сам из себя должен извлечь то главное, что он думает, что он хочет делать и то как он хочет и должен это делать.

Теперь, если ваш вопрос значит: предположим, что эта организация существует, какими должны быть её цели? — я, разумеется, отвечу, что ей самой нужно их определить и что они в значительной части зависят от конъюнктурных факторов. Со своей стороны, я считаю, что огромные задачи стоят в плане разъяснения революционной проблематики, разоблачения ошибок и мистификаций, распространения справедливых и доказуемых идей и надлежащей информации, точной и имеющей значение. А также распространение нового отношения к идеям и теориям. Ибо нужно одновременно сломать тот способ отношения к идеям и к теории, который люди в настоящий момент поддерживают, тип в сущности религиозный. И нужно одновременно показать, что это не позволяет нам говорить, всё, что угодно. Столь же важным мне кажется то, что организация принимает участие в борьбе там, где она разворачивается, что организация превращается в инструмент этой борьбы, при условии, что это участие не было бы сфабриковано или спущено сверху. Установление новых отношений между революционерами, в том смысли, который мы ходим дать этому слову, и социальным окружением начинается с убеждения в том, что организация должна так же учиться у людей с улицы, как они у неё. Но это ещё ничего не значит, не будучи конкретизировано, и здесь также открывается огромное поле для революционной деятельности.

Перевод — Натальи ОСИПОВОЙ


Add Your Comment

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*


5 + четыре =

Мы в facebook

Мы Вконтакте

Мы в facebook

Мы Вконтакте

Корнелиус КАСТОРИАДИС. Революционный проект сегодня

par131378 04/10/2015

Корнелиус КАСТОРИАДИС (1922-1997) — французской социолог греческого происхождения, психоаналитик, философ и социальный активист, со-редактор легендарного революционного журнала “Социализм или варварство” (1948-1967) и один из основателей группы с одноименным названием, основу которой составляли, в основном, троцкисты и анархисты. Касториадис в своё время активно критиковал сталинский режим в СССР, утверждая, что установившийся там общественный строй — отнюдь не социализм, а «бюрократический капитализм» (в чём он здорово расходился с Троцким с его представлением об СССР как о «деформированном рабочем государстве»), противостоящий «капитализму рынка» в западных странах (политический режим, свойственный последним, он дополнительно называл «либеральной олигархией», подчёркивая их принципиальный адемократизм, мало чем отличавшийся от режима, установленного в СССР). 

Со временем, порвав не только с троцкизмом, но и ортодоксальным марксизмом и перейдя на позиции его критического переосмысления, Касториадису стало всё труднее определять свою цель как «социализм». Он начинает заниматься систематическим развенчанием «мифов» (как он считал) марксист­ского движения: о «партии», о динамике «объективных» противоречий капиталистической системы, «классового» мифа, наконец, — и пытается определиться с «обществом будущего» (возможным, «воображаемым»), «которое люди понимают и над которым они господствуют». Это приводит его к оригинальной концепции «автономии», которая стала противопоставляться им не только правящему классу капиталистов, отчуждению и различным капиталистическим фетишам, но и традиционным институтам общества и усвоенным психическим структурам.

Предлагаемый ниже материал представляет собой скомпилированные тематически (и по смыслу) фрагменты двух последних частей беседы К. Касториадиса 1974 г. «Почему я перестал быть марксистом» (последняя часть дала название всему материалу — «Революционный проект сегодня»), вышедшей в русском переводе в сборнике «Дрейфующее общество. Беседы и дискуссии (1974-1997)» в 2012 году.

par131378

________

Корнелиус КАСТОРИАДИС 

РЕВОЛЮЦИОННЫЙ ПРОЕКТ СЕГОДНЯ

Касториадис, К. Дрейфующее общество. Беседы и дискуссии (1974-1997). — М: Гнозис/Логос, 2012. — С. 51-60.

То, что мы называем революционным проектом, было вызвано борьбой рабочих ещё до Маркса (между 1790 и 1840 в Англии и во Франции). Все относящиеся к делу идеи сложились и были сформулированы в этот период: факт эксплуатации и его условия, проект радикального преобразования общества, проект правления производителей и для производителей, отмена наёмного труда…

Мы не знаем другого эксплуатируемого класса, который бы столь активно проявил себя в обществе, [как пролетариат], который бы породил проект радикального преобразования общества, который бы действовал с такой смелостью и героизмом, который бы достиг, оставаясь классом эксплуатируемых, возможности решительно со-определять эволюцию общественной системы. Всё, что произошло за сто пятьдесят лет в западном мире, является в огромной своей части результатом борьбы рабочих. Именно она определяла увеличение заработной платы, уменьшение продолжительности рабочего дня, обретение политических прав, «настоящую» буржуазную республику; а также стимулировала определённый тип технологической эволюции.

Но в настоящее время нам приходится констатировать, что в современном капиталистическом обществе процентное число пролетариата в населении прогрессивно снижается. В наиболее «развитых» странах отныне и навсегда пролетариат превращается в меньшинство. В Соединённых Штатах из числа работающего населения на долю пролетариата приходится едва лишь четверть. Эта тенденция проявляется и в других капиталистических странах.

Но прежде всего, вопреки тому, что было раньше, на протяжении более чем двадцати пяти последних лет пролетариат больше не заявляет о себе как о классе, стремящемся к радикальному преобразованию общества. Мы больше не можем сохранять за пролетариатом ту роль, которую ему предназначил Маркс, исходя из мысли, что процесс капиталистического накопления превратит весь мир в индустриальный пролетариат (за исключением горстки капиталистов и, возможно, ещё нескольких выживших). Произошло не это. Сказать, что почти весь мир превратился в наёмных работников, — не значит сказать, что все стали пролетариями в том смысле, который мы придаём этому понятию.

Быть наёмным работником — почти всеобщее условие в современном капиталистическом обществе. Это больше не связано с «классовым» положением. Очевидно, есть очень важные различия во многих отношениях среди «наёмных рабочих». Оно они не удовлетворяют критериям классового деления.

Например, узкий «экономический» критерий, уровень дохода (зарплаты) не может быть по-настоящему использован. Если мы станет последовательно использовать его на мировом уровне, нас пришлось бы сказать, что самый плохо оплачиваемый наёмный работник в развитой капиталистической стране остаётся эксплуататором двух третей человечества живущих в развивающихся странах.

Другая разделительная линия внутри группы наёмных работников, проходящая между руководителями и исполнителями, постепенно теряет значение потому, что численно категории «чистых» руководителей и «чистых исполнителей» понемногу сокращаются. Бюрократическая пирамида раздувается, если можно так выразиться, посередине, ибо растёт число производственных задач, о которых мы не можем сказать, что они требуют только простых исполнителей.

Единственным имеющим для нас значение критерием дифференциации массы наёмных работников является их отношение к установившейся системе. А это значит, что приходится отходить от «объективных критериев», каковы бы они ни были. Кроме верхушки, небольшого меньшинства, население в целом равно открыто или закрыто по отношению к перспективе революции. Возможно, такой слой или категория ситуативно играет более важную роль, но мы не можем больше утверждать, что пролетариат является «конкретным» носителем революционного проекта. Эта мысль превратилась в своего рода заклинание, позволяющее, с одной стороны, коммунистической партии позиционироваться как партии, говорящей «от имени» пролетариата, с другой, — небольшим группам левого и крайне левого толка обманываться, повторяя «нас всего десять человек, но мы потенциально являемся партией пролетариата, который ещё сам себя не знает». Очевидно также, что невозможно, называясь марксистом, пытаться найти замену пролетариату в лице крестьян из стран третьего мира.

Политическая привилегия пролетариата в марксизме подобна теоретической и философской привилегии производственной сферы. Мы видели, что эту привилегию нельзя более сохранить. И симметрично, нельзя пренебрегать исторической важностью борьбы молодёжи, ни всем тем, что происходит с женской частью населения (в конце концов, производство обусловлено воспроизведением вида…). Это возвращает нас к шаткости отношений между полами и традиционного строя семьи, к кризису всех властных структур. Эти проявления должны иметь для нас столько же значения, сколько любые другие…

Ведь повседневность — это также и повседневная жизнь, например, рабочего. А значит — это восемь или более часов в день работы на заводе, в известных нам условиях труда. Подспудная, не­формальная, бесконечная борьба на производстве. Борьба против хронометров в зародыше содержит стремление рабочих самосто­ятельно определять ритм труда, что имеет большое значение. Но повседневность — это также домашняя жизнь, вечер, квартал, — вся жизнь людей, все её стороны, которые считаются неважными, второ­степенными теми, кто одержим исключительно забастовками, «по­литическими событиями» или «международными кризисами»…

[Теперь] нужно уточнить, что мы имеем в виду [сейчас], говоря о [революционном] проекте. Мы не говорим о «программе», о совокупности конкретных мер, которые пришедшим к власти массам… следовало бы принять. Революционный проект — историческая цель, стремление к обществу, преодолевшему отчуждение. Под отчуждением я подразумеваю социально-исторический факт (институированную гетерономию), а не метафизическую данность. Другими словами, речь идёт о цели автономного общества, которое не порабощено своим прошлым или своим собственным творением. В самом деле, я сказал: порабощено. Разумеется, мы всегда зависим от своего прошлого и от своих собственных поступков. Эта зависимость неодинакова для психотика, для нормального или для невротика. Она неодинакова в «традиционных» (архаических или азиатских обществах), в греческих полисах, в Соединённых Штатах или во Франции в конце XVIII века.

Что такое автономное общество? Сначала я придал понятию автономии, распространённому на общество, смысл «коллективного управления». Теперь я вынужден придать ему более радикальное мнение, которое не сводится просто к коллективному управлению (самоуправлению), но предполагает постепенное, ясно выраженное само-установление общества. Иначе говоря, — это состояние, когда общность знает, что его установления являются его собственными творениями, способно так к ним относиться, возобновлять их или преобразовывать…

[Но] cначала нужно порвать с империалистической концепцией, согласно которой революционная деятельность – единственное свершение революционных борцов. Нельзя говорит об одной единственной революционной борьбе, по одном типе революционной борьбы. В современном обществе с необходимостью существует разнообразие потенциально революционной активности. Активность борцов, создающих революционную организацию, — всего лишь одно направление в многообразной борьбе, разворачивающейся во множестве сфер, потенциально – везде, а если это не так, революционная борьба была бы внутренне бессмысленной. Активность революционных борцов как таковая не имеет никаких преимуществ. Она – часть исторического движения, её преходящего, которое должно бесконечно её превосходить…

Я не говорю, что ежедневная борьба ведёт к глобальности. Однако, когда мы анализируем конкретную борьбу: рабочих против хронометража, студентов по поводу программы, мы констатируем, что они оспаривают капиталистическую систему в определённый момент и по определённому вопросу. Эта конкретная борьба оспаривает капиталистическую систему, которая, несмотря на противоречия и недостатки, в самом деле, обладает «глобальностью», выражающейся здесь в подавляющем воспитании или в хронометраже и так далее. Когда кто-либо отказывается оставаться пассивным объектом системы образования, заводского управления или занявшего место отца мужа, с ведома или без ведома этого человека, проявляется «позитивная оборотная сторона» его протеста, иной принцип, приходящий в прямое противоречие с фундаментальным принципом капитализма. Моё понимание этой борьбы ведёт меня к тому, чтобы увидеть здесь единство или, по меньшей мере, гомологию значений. Если я ошибаюсь, действительно, нельзя больше говорить о революционном проекте в современный период, а нужно вернуться на позиции, которые мы только что вменяли в вину Маркузе. Но если я не ошибся, эти гомологичные значения с необходимостью отсылают нас в силу того факта, что их гомология проявляется в различных общественных областях и деятельностях, к вопросу о глобальном обществе и его реальности.

Очевидно, что, когда мы говорим о глобальности общества, мы говорим о проблеме существующей лишь на уровне действующего общества в целом. Именно это создаёт впечатление огромного разрыва. Я верю, что воображение и творческие способности общества позволят ему разрешить проблемы, кажущиеся нам сегодня неразрешимыми, и другие, которые сегодня мы ещё не смогли бы сформулировать.

Если такой способности не существует, бесполезно заниматься тем или другим аспектом организации социалистического общества па первом этапе его развития и говорить об этом. Подобный дискурс имеет смысл, только если он предназначен для максимально возможного освещения максимально большого числа вопросов, для расчистки почвы, для демонстрации того, что определённые трудности являются воображаемыми, а для других определённые способы разрешения отныне постижимы. Но всё это всегда предполагает, но мы имеем в виду мысль об определяющей деятельности людей, способных противостоять встающим перед ними проблемам, единственных способных это сделать.

Возьмём пример. Я давно рассматриваю школу, не как установление, которое нужно реформировать и улучшать, а как тюрьму, которую надо разрушить. Можно рассматривать как «позитивную изнанку» этого отрицания возвращение общественной жизни функции воспитания молодых поколений. (Я глубоко чужд мифологии доброго дикаря», которая с некоторых пор возрождается. Это не мешает мне утверждать, что здесь архаические общества позволяют нам увидеть осуществление возможности «образования», иначе говоря, впитывание культуры индивидом по мере взросления, которая не предполагает институализацию изолированной и специально для этой цели предназначенной деятельности.) Речь не идёт о предложении новой утопии. Ибо эта утопия всегда останется пустой в центральной своей точке: возвращение функции образования общественной жизни имело бы смысл, если бы люди в целом оказались способны растить своих детей и детей других людей, детей, стало быть, иначе, чем они это делают сейчас. Это предполагает глубокое изменение организации и природы труда, а также жилья и психики людей и так далее — уж не взыщите. То есть это немедленно отсылает нас к обществу в целом, к деятельности и к самому существованию коллектива, способного её осуществить. Сможет ли общество найти подходящий ответ на эти вопросы? Мы не можем путём теоретического рассуждения заранее доказать, что оно сможет, и ещё менее, что этот ответ будет иметь именно тот смысл, который мы пытаемся предвосхитить. Ясно, что такое «доказательство» было бы противоречием в терминах.

Но что нам известно, так это то, что все общества в истории были способны давать подходящие ответы на глобальные проблемы как таковые и на частные вопросы, каждый раз свойственные этой целостности. Это соответствие, кстати сказать, приводит, или вернее, должно приводить в состояние безмолвного изумления всех социологов, психоаналитиков, экономистов и так далее. (Я говорю должно потому, что в действительности они им не занимаются.) Потому, что она бесконечно превосходит все постижимые аналитические возможности. Психика индивидов, экономический строй, организация общества, способ производства предметов, дух языка – всё это составляет одно целое, не может существовать одно без другого. И общество не может существовать без какого-либо из этих элементов. Таким образом, общество строит себя как глобальное, общество это предполагает. Не существует и никогда не было неисправного общества — это неоспоримый факт и огромная тайна. Бывают биологические чудовища и психические нарушения, но нет нарушенных обществ. Китайцы, афиняне, французы, бесчисленные общества на протяжении истории, сами того не зная, всегда были способны учредить согласованную общественную жизнь. Утверждение, что послереволюционное общество будет единственным обществом, к этому неспособным, могло бы опираться лишь на мысль о коренной бессмысленности или невозможности направления автономного общества. Но пока эта мысль не будет «доказана» (а я говорю, что подобное «доказательство» невозможно в принципе), буду утверждать, что она отражает лишь практическую, политическую, философскую решимость того, кто её высказывает.

[В итоге сейчас] первая задача [революционеров-интеллектуалов] заключается в том, чтобы постараться организовать себя в качестве революционных бойцов. Пока революционер остаётся в изоляции, поставленный вопрос [о нашей цели] лишён таинственности и большого интереса. Изолированные индивиды должны пытаться делать, что они могут там, где они пребывают, но никакой общий ответ не возможен.

Как преодолеть проблемы, встающие перед обществом революционеров и мешающие его развитию и выживанию? Это важный вопрос. И, в конце концов, мы тут бессильны: рабочие станут или не станут бороться, женское движение распространится или нет… Но мы должны чувствовать ответственность за то, что… имеются, по меньшей мере, сотни людей, размышляющих примерно в том направлении, которое очерчено рамками нашей дискуссии, интересующихся важными для нас проблемами. Не существенно, если их ответы различны, они разделяют отвергаемую другими проблематику и постановку вопросов. Однако каждый из них знает или чувствует, что бедствия, поразившие маленькие революционные организации, не миновали. И они не более, чем вчера, верят в возможность решения проблем, которые возникли бы снова, если бы была воссоздана организация.

Для того, чтобы выяснить, умеем ли мы плавать, нет другого способа, кроме как войти в воду. Очевидно, что при этом, мы можем утонуть. Но можно также выбрать для начала место, где мы можем стоять.

Сначала надо постараться узнать, возможно ли в настоящий момент зарождение организации, которую я имел в виду, существуют ли люди, которые могли бы принять в ней участие. Затем нужно постараться определить определённой число пунктов соглашения, необходимых и достаточных для начала коллективной деятельности. Исходя из общей системы координат проблем и идей, можно начать воплощение принципа постепенного самоопределения организации вместе со всем тем, что этим предполагается. Нужно чтобы люди были готовы к постоянной и продолжительной коллективной деятельности, сколько бы ни было частного характера. Нужно также, чтобы люди были готовы к рассмотрению отношений, которые между и зарождаются, и вообще говоря, внутренние проблемы организации в их связи с внешними проблемами.

Другими словами, нужно понять и принять, что группа слагается из индивидуумов из плоти и крови, а не из чистых политических сознаний. Можно найти красивое, но практически бесполезное решение этих проблем на бумаге. Но то, что определяет успешное поведение людей в организации, далеко превосходит их «идеи». Это их жизнь, их личность, их занятия, опыт, отношения, которые завязываются между ними в организации, и так далее. Всё это имеет особенно сильное влияние, тем более, что поле деятельности революционной организации не представляет для этого тех «объективных» препятствий, которые имеются в других формах общественной деятельности. Когда, например, речь идёт о производительном труде, отчуждённом или нет, существует «объективное» принуждение, стремящееся свести к минимум; упомянутые выше факторы. Иначе обстоит дело, когда речь идёт о коллективе, в определённом смысле, несколько повисшем в воздухе, который сам из себя должен извлечь то главное, что он думает, что он хочет делать и то как он хочет и должен это делать.

Теперь, если ваш вопрос значит: предположим, что эта организация существует, какими должны быть её цели? — я, разумеется, отвечу, что ей самой нужно их определить и что они в значительной части зависят от конъюнктурных факторов. Со своей стороны, я считаю, что огромные задачи стоят в плане разъяснения революционной проблематики, разоблачения ошибок и мистификаций, распространения справедливых и доказуемых идей и надлежащей информации, точной и имеющей значение. А также распространение нового отношения к идеям и теориям. Ибо нужно одновременно сломать тот способ отношения к идеям и к теории, который люди в настоящий момент поддерживают, тип в сущности религиозный. И нужно одновременно показать, что это не позволяет нам говорить, всё, что угодно. Столь же важным мне кажется то, что организация принимает участие в борьбе там, где она разворачивается, что организация превращается в инструмент этой борьбы, при условии, что это участие не было бы сфабриковано или спущено сверху. Установление новых отношений между революционерами, в том смысли, который мы ходим дать этому слову, и социальным окружением начинается с убеждения в том, что организация должна так же учиться у людей с улицы, как они у неё. Но это ещё ничего не значит, не будучи конкретизировано, и здесь также открывается огромное поле для революционной деятельности.

Перевод — Натальи ОСИПОВОЙ

By
@
backtotop