Невозможный «честный компромисс»

Предлагаем ващему вниманию перевод новой статьи Статиса КУВЕЛАКИСА, доктора политической философии, преподающего в лондонском Кингс-колледже и входящего в центральный комитет правящей в Греции партии СИРИЗА, автора книги «Философия и революция: от Канта до Маркса» (совместно с Фр. Джеймисоном; 2003), со-редактора «Словаря современного марксизма» (совместно с Ж. Биде; 2001) и «Перезагрузка Ленина. К политике истины» (совместно со Сл. Жижеком; 2007). Статья была опубликована на известном североамериканском левом ресурсе Jacobin и посвящена дебатам внутри греческого общества по поводу взаимоотношений СИРИЗА и Евросоюза.

Полосатый флаг Греции и «звёздный» флаг ЕС на улицах Афин. Фото: Angelos Tzortzinis / AFP / Getty Images

Ссылки, с позитивными или негативными значениями, на «честный компромисс» весьма популярны в Греции. В дискурсе медиа и даже в самом правительстве «достижение честного компромисса»  с так называемыми «институциями», которые включают в себя Европейскую Комиссию, Европейский Центральный Банк и МВФ, стало стратегической целью времени.

Нет необходимости говорить о том, что с точки зрения СИРИЗы этот дискурсивный приём подразумевает отказ от цели порвать с меморандумами и правилами «тройки», на основании чего она победила на выборах.

Но на какие, в данном контексте, непрозрачные качества «честного компромисса» указывает эта всепроникающая отсылка  к нему?

Давайте начнем со второго слова — «компромисс». В греческом и латинском языках термин «компромисс» имеет стойкое значение взаимности. Греческое “symvivasmos” — это соединение “syn” (вместе) и “vaino” (идти), — похоже на латинское “compromissus”, соединяющее вместе “com” (вместе) и “promittere” (обещать).  Соответственно, “компромисс” означает уступки с обеих сторон, возможно неравные, но, по крайней мере, измеримые одним масштабом. Для того, чтобы уступки не оказались бессмысленными, они должны быть если не полностью сбалансированными, то, по крайней мере, иметь возможность быть измеренными всё тем же общим масштабом.

Следовательно, если одна, очевидно — сильнейшая сторона, не предлагает никаких, пусть даже мельчайших, уступок, то это не может быть названо «компромиссом». Термин становится просто «фиговым листком», прикрывающим тотальное подчинение.

Но есть и следующий аспект формулировки — этический. «Честный» в «честном компромиссе» отсылает к «чести». Говоря проще, компромисс такого рода предполагает «кодексы чести», разделяемые обеими сторонами. «Нечестный компромисс» невозможен по причине противоречивости терминов.

Но тут возникает определенная двусмысленность — хотя на первый взгляд это не очевидно: термин имеет в себе нормативное измерение, которое, однако,  в повседневной речи оказывается скрыто. «Компромисс» обычно предполагает «не-идеологическое» отношение. Как «цель» он оказывается ориентированным на «прагматизм».

Контрастируя с этим, «идеология» — это атрибут тех, кто отрицает компромисс, неисправимых «максималистов», опасных приверженцев «жёсткой линии» или просто безобидных «мечтателей». Упоминание  компромисса предполагает этическую и политическую функцию, которая, однако, остается неявной, действующей скрытно. В этом смысле мы можем говорить о компромиссе ещё и как о идеологии.

Значит ли это, что концепт компромисса должен быть отброшен или компромисс вообще не возможен? Очевидно, нет. Но что тогда должно быть критерием желательности и целесообразности?

Существует только один критерий: политика как искусство деятельности в определённой конъюнктуре.

Здесь обнаруживается настоящий смысл известного текста Ленина о компромиссе, который, к сожалению, часто оказывался неправильно истолкован в различных ситуациях. В нём Ленин высмеивает тех, кто отказывается от компромисса в принципе, во имя какой-то «моральной чистоты», желания всегда иметь «чистые» руки. Но он также отказывается и от мнения, что компромисс, опять же — в принципе, — является целью сам по себе.

Все зависит от конкретного анализа конкретной ситуации. Именно в этот момент, о котором Ленин говорил в сентябре 1917-го и только на короткое время («всего на несколько дней или одну-две недели»), компромисс возможен и желателен «для цели хоть малейшей возможности развития революции мирным образом».

Но вскоре конъюнктура изменилась и разговор о «компромиссе» стал невозможным, но не потому, что такая идея достойна порицания с точки зрения моральных принципов, но потому, что это оказалось политически нереалистично.  Революция больше не могла развиваться мирным путем. Соответственно, выбор уже находился не между «компромиссом» и «разрывом».

«Разрыв» был неминуем в любом случае. Выбор был только между разрывом Корниловским и Ленинским, другими словами между контрреволюционным толчком и радикализацией революционного процесса. В этих обстоятельствах поиск компромисса значил бы как политическое бессилие, а бессилие в такой радикальной ситуации значило бы самоуничтожение.

Продолжающийся конфликт внутри СИРИЗы и греческого общества по поводу степени возможности компромисса – это не конфликт между «реалистами», то есть теми, кто желает его, и «принципиальными», «максималистами» или «идеологами» — кто отрицает его и желает «разрыва».

Дискуссия в таких терминах может привести только к ловушке, такому виду политики, который становится зависимой от абстрактных моральных норм, а значит и превращающейся в простое морализаторство. Такая ситуация воспроизводит изначальный дискурс, натурализирующий политику тем, что само по себе не может позволить ей выйти за определённые рамки.

Если посмотреть на это с другой точки зрения, то становится ясно, что «компромисс» в настоящих условиях и в таких терминах невозможен, что такого рода принудительное напоминание об этике делает невидимыми актуальные проблемы, деполитизирует их и представляет в виде этических предпочтений: «реалисты» против «принципиальных», «прагматики» против «утопистов» и так далее.

Что на самом деле можно увидеть в текущей дискурсивной борьбе, это то, что «честный компромисс» невозможен, потому что именно предпосылки для него возможны. Сильнейшая сторона, Европейский Союз, не заинтересована в компромиссе, но только в регулярном унижении, которое само по себе предполагает нечестность.

Невозможность компромисса, конечно же, зависит от асимметрии баланса сил, которая делает компромисс необязательным, а значит и ненужным для сильнейшей стороны. Но не всё сводится лишь к этому.

В течение единственного периода в истории, когда капитализм в странах «мирового центра» функционировал на основе «классового компромисса», а именно — последовавшие за Второй мировой войной десятилетия, — значительную роль играл тот факт, что западная буржуазия участвовала в антифашистской борьбе вместе с презираемыми ею классами — пусть не долгое, но значимое время.

Этот небольшой, но, без сомнения, значительный общий ландшафт сохранялся даже в первые фазы «холодной войны», по крайней мере в Европе. Греция прошла через аналогичный опыт в течение борьбы против милитаристской диктатуры (1967-74), которая подготовила площадку для последующего политического компромисса и положила окончательный конец  репрессивному режиму, аналогичному концу гражданской войны (1949).

Неолиберальная контрреволюция, которую, как метко подметили и Наоми Кляйн, и Дэвид Харви, стартовала с танками Пиночета, знаменующими конец эксперимента чилийского «Народного единства».

Баланс сил, сохраняемый послевоенным классовым компромиссом, сокрушительно перевернулся в пользу капитала. Общие ссылки на ценности антифашистской борьбы, фундаментально важные для создания и легитимации послевоенного социального государства, испарились. Они были заменены антикоммунизмом «холодной войны» под маской «анти-тоталитаризма» смешанным с возвеличиванием ценностей рынка, прибыли и «свободной конкуренции».

Буржуазный мир и установленный в Европе порядок больше не репрезентировался Де Голлем, Макмилланом или Жаном Монне, но — Меркель, Дейсселблумом и Драги.

«Шоковая терапия», примененная в Греции в течение последних пяти лет – это не что иное как радикальная (по стандартам западноевропейской страны) версия точно такой же неолиберальной контрреволюции. Те, кто осуществляли её внутри и за пределами страны — палачи разграбления и открытого подчинения. Полные насилия и вульгарности, они являются полной противоположностью тем, кто искал бы компромисс. В этих условиях единственной деятельностью униженных может быть открытие перспектив политического, социального и этического перерождения.

Это предполагает решительное возобновление того, что Грамши, цитируя французского марксиста Жоржа Сореля, назвал «духом расщепления» низших классов, их возможность разбить идеологическую и этическую гегемонию властвующих групп, раскрыть скрытый антагонизм социальных отношений и выработать своё собственное мировоззрение и свою собственную «этическую реформу».

Только расщепление здесь и сейчас «честно» — именно потому, что это средство как для уничтожения существующих условий, так и предвестник новой радикальной объединяющей политики и этики в борьбе за освобождение масс.

Перевод с англ. — Г.К.

Источник — Jacobin

__________

Читать по теме:

Греция: выход из кризиса — версия левых

ΣΥΡΙΖΑ: возвращение в 60-е, или кто такие левые радикалы


Add Your Comment

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*


пять − = 4

Мы в facebook

Мы Вконтакте

Мы в facebook

Мы Вконтакте

Невозможный «честный компромисс»

19ATHENS-master675 14/06/2015

Предлагаем ващему вниманию перевод новой статьи Статиса КУВЕЛАКИСА, доктора политической философии, преподающего в лондонском Кингс-колледже и входящего в центральный комитет правящей в Греции партии СИРИЗА, автора книги «Философия и революция: от Канта до Маркса» (совместно с Фр. Джеймисоном; 2003), со-редактора «Словаря современного марксизма» (совместно с Ж. Биде; 2001) и «Перезагрузка Ленина. К политике истины» (совместно со Сл. Жижеком; 2007). Статья была опубликована на известном североамериканском левом ресурсе Jacobin и посвящена дебатам внутри греческого общества по поводу взаимоотношений СИРИЗА и Евросоюза.

Полосатый флаг Греции и «звёздный» флаг ЕС на улицах Афин. Фото: Angelos Tzortzinis / AFP / Getty Images

Ссылки, с позитивными или негативными значениями, на «честный компромисс» весьма популярны в Греции. В дискурсе медиа и даже в самом правительстве «достижение честного компромисса»  с так называемыми «институциями», которые включают в себя Европейскую Комиссию, Европейский Центральный Банк и МВФ, стало стратегической целью времени.

Нет необходимости говорить о том, что с точки зрения СИРИЗы этот дискурсивный приём подразумевает отказ от цели порвать с меморандумами и правилами «тройки», на основании чего она победила на выборах.

Но на какие, в данном контексте, непрозрачные качества «честного компромисса» указывает эта всепроникающая отсылка  к нему?

Давайте начнем со второго слова — «компромисс». В греческом и латинском языках термин «компромисс» имеет стойкое значение взаимности. Греческое “symvivasmos” — это соединение “syn” (вместе) и “vaino” (идти), — похоже на латинское “compromissus”, соединяющее вместе “com” (вместе) и “promittere” (обещать).  Соответственно, “компромисс” означает уступки с обеих сторон, возможно неравные, но, по крайней мере, измеримые одним масштабом. Для того, чтобы уступки не оказались бессмысленными, они должны быть если не полностью сбалансированными, то, по крайней мере, иметь возможность быть измеренными всё тем же общим масштабом.

Следовательно, если одна, очевидно — сильнейшая сторона, не предлагает никаких, пусть даже мельчайших, уступок, то это не может быть названо «компромиссом». Термин становится просто «фиговым листком», прикрывающим тотальное подчинение.

Но есть и следующий аспект формулировки — этический. «Честный» в «честном компромиссе» отсылает к «чести». Говоря проще, компромисс такого рода предполагает «кодексы чести», разделяемые обеими сторонами. «Нечестный компромисс» невозможен по причине противоречивости терминов.

Но тут возникает определенная двусмысленность — хотя на первый взгляд это не очевидно: термин имеет в себе нормативное измерение, которое, однако,  в повседневной речи оказывается скрыто. «Компромисс» обычно предполагает «не-идеологическое» отношение. Как «цель» он оказывается ориентированным на «прагматизм».

Контрастируя с этим, «идеология» — это атрибут тех, кто отрицает компромисс, неисправимых «максималистов», опасных приверженцев «жёсткой линии» или просто безобидных «мечтателей». Упоминание  компромисса предполагает этическую и политическую функцию, которая, однако, остается неявной, действующей скрытно. В этом смысле мы можем говорить о компромиссе ещё и как о идеологии.

Значит ли это, что концепт компромисса должен быть отброшен или компромисс вообще не возможен? Очевидно, нет. Но что тогда должно быть критерием желательности и целесообразности?

Существует только один критерий: политика как искусство деятельности в определённой конъюнктуре.

Здесь обнаруживается настоящий смысл известного текста Ленина о компромиссе, который, к сожалению, часто оказывался неправильно истолкован в различных ситуациях. В нём Ленин высмеивает тех, кто отказывается от компромисса в принципе, во имя какой-то «моральной чистоты», желания всегда иметь «чистые» руки. Но он также отказывается и от мнения, что компромисс, опять же — в принципе, — является целью сам по себе.

Все зависит от конкретного анализа конкретной ситуации. Именно в этот момент, о котором Ленин говорил в сентябре 1917-го и только на короткое время («всего на несколько дней или одну-две недели»), компромисс возможен и желателен «для цели хоть малейшей возможности развития революции мирным образом».

Но вскоре конъюнктура изменилась и разговор о «компромиссе» стал невозможным, но не потому, что такая идея достойна порицания с точки зрения моральных принципов, но потому, что это оказалось политически нереалистично.  Революция больше не могла развиваться мирным путем. Соответственно, выбор уже находился не между «компромиссом» и «разрывом».

«Разрыв» был неминуем в любом случае. Выбор был только между разрывом Корниловским и Ленинским, другими словами между контрреволюционным толчком и радикализацией революционного процесса. В этих обстоятельствах поиск компромисса значил бы как политическое бессилие, а бессилие в такой радикальной ситуации значило бы самоуничтожение.

Продолжающийся конфликт внутри СИРИЗы и греческого общества по поводу степени возможности компромисса – это не конфликт между «реалистами», то есть теми, кто желает его, и «принципиальными», «максималистами» или «идеологами» — кто отрицает его и желает «разрыва».

Дискуссия в таких терминах может привести только к ловушке, такому виду политики, который становится зависимой от абстрактных моральных норм, а значит и превращающейся в простое морализаторство. Такая ситуация воспроизводит изначальный дискурс, натурализирующий политику тем, что само по себе не может позволить ей выйти за определённые рамки.

Если посмотреть на это с другой точки зрения, то становится ясно, что «компромисс» в настоящих условиях и в таких терминах невозможен, что такого рода принудительное напоминание об этике делает невидимыми актуальные проблемы, деполитизирует их и представляет в виде этических предпочтений: «реалисты» против «принципиальных», «прагматики» против «утопистов» и так далее.

Что на самом деле можно увидеть в текущей дискурсивной борьбе, это то, что «честный компромисс» невозможен, потому что именно предпосылки для него возможны. Сильнейшая сторона, Европейский Союз, не заинтересована в компромиссе, но только в регулярном унижении, которое само по себе предполагает нечестность.

Невозможность компромисса, конечно же, зависит от асимметрии баланса сил, которая делает компромисс необязательным, а значит и ненужным для сильнейшей стороны. Но не всё сводится лишь к этому.

В течение единственного периода в истории, когда капитализм в странах «мирового центра» функционировал на основе «классового компромисса», а именно — последовавшие за Второй мировой войной десятилетия, — значительную роль играл тот факт, что западная буржуазия участвовала в антифашистской борьбе вместе с презираемыми ею классами — пусть не долгое, но значимое время.

Этот небольшой, но, без сомнения, значительный общий ландшафт сохранялся даже в первые фазы «холодной войны», по крайней мере в Европе. Греция прошла через аналогичный опыт в течение борьбы против милитаристской диктатуры (1967-74), которая подготовила площадку для последующего политического компромисса и положила окончательный конец  репрессивному режиму, аналогичному концу гражданской войны (1949).

Неолиберальная контрреволюция, которую, как метко подметили и Наоми Кляйн, и Дэвид Харви, стартовала с танками Пиночета, знаменующими конец эксперимента чилийского «Народного единства».

Баланс сил, сохраняемый послевоенным классовым компромиссом, сокрушительно перевернулся в пользу капитала. Общие ссылки на ценности антифашистской борьбы, фундаментально важные для создания и легитимации послевоенного социального государства, испарились. Они были заменены антикоммунизмом «холодной войны» под маской «анти-тоталитаризма» смешанным с возвеличиванием ценностей рынка, прибыли и «свободной конкуренции».

Буржуазный мир и установленный в Европе порядок больше не репрезентировался Де Голлем, Макмилланом или Жаном Монне, но — Меркель, Дейсселблумом и Драги.

«Шоковая терапия», примененная в Греции в течение последних пяти лет – это не что иное как радикальная (по стандартам западноевропейской страны) версия точно такой же неолиберальной контрреволюции. Те, кто осуществляли её внутри и за пределами страны — палачи разграбления и открытого подчинения. Полные насилия и вульгарности, они являются полной противоположностью тем, кто искал бы компромисс. В этих условиях единственной деятельностью униженных может быть открытие перспектив политического, социального и этического перерождения.

Это предполагает решительное возобновление того, что Грамши, цитируя французского марксиста Жоржа Сореля, назвал «духом расщепления» низших классов, их возможность разбить идеологическую и этическую гегемонию властвующих групп, раскрыть скрытый антагонизм социальных отношений и выработать своё собственное мировоззрение и свою собственную «этическую реформу».

Только расщепление здесь и сейчас «честно» — именно потому, что это средство как для уничтожения существующих условий, так и предвестник новой радикальной объединяющей политики и этики в борьбе за освобождение масс.

Перевод с англ. — Г.К.

Источник — Jacobin

__________

Читать по теме:

Греция: выход из кризиса — версия левых

ΣΥΡΙΖΑ: возвращение в 60-е, или кто такие левые радикалы

By
@
backtotop