Дьёрдь ЛУКАЧ. Демократическая альтернатива сталинизму

Дьёрдь (Георг) ЛУКАЧ (1885-1971) — венгерский и советский философ-неомарксист и литературный критик. После окончания протестантской гимназии изучал философию в университетах Будапешта, Берлина и Гейдельберга. В 1906 году окончил отделение права Будапештского университета. Некоторое время входил в «кружок» Макса ВЕБЕРА, но после Первой мировой его покинул. В 1918 году под влиянием Бела КУНА вступил в Коммунистическую партию Венгрии. В 1919 году был заместителем, и.о. наркома просвещения Венгерской Советской Республики, комиссаром венгерской Красной армии. После падения республики эмигрировал в Вену. В 1928 году был избран генеральным секретарём ЦК КПВ, но вскоре снят с этого поста Исполкомом Коминтерна за «правый уклон». В 1929-1945 годах жил в Москве, где в 1941-м едва не был репрессирован. Зимой 1942 года в Институте философии АН СССР защитил свою работу «Молодой Гегель» как докторскую диссертацию. После войны вернулся в Венгрию, преподавал в «альма матер», а во время Венгерского восстания 1956 года стал министром культуры в оппозиционном правительстве Имре НАДЯ, за что впоследствии был исключён из партии (в 1967 году восстановлен).

Основной философским трудом Лукача до сих пор — и совершенно оправданно — считают его «Историю и классовое сознание» (1923). Немецкий историк философии Г. Шнедельбах назвал это произведение — наряду с «Логико-философским трактатом» Л. Виттгенштейна и «Бытием и временем» М. Хайдеггера — в числе трёх книг, определивших состояние всей немецкой философии ХХ века. Эта работа Лукача в своё время вызвала неоднозначную и в целом негативную реакцию со стороны так называемых ортодоксальных марксистов. Это неслучайно, поскольку в фокусе внимания работы оказались два проблемных комплекса, которые долго оставались вне поля зрения теоретиков Второго Интернационала: проблема целостности (тотальности) и проблема «отчуждения», самостоятельно открытая Лукачем за десять лет до его знакомства с ранними рукописями Маркса (с ними он познакомился уже в Москве в 1930-е).

Как минимум, как считал Лукач, «без категории тотальности исторический материализм превращается в экономический детерминизм, когда полагают, что каждая идеологическая форма имеет свой экономический эквивалент, которым она порождена. Каждая общественно-экономическая формация, доказывал Лукач, образует конкретную тотальность экономического базиса и политической надстройки, бытия и сознания, субъекта и объекта. Причем эта тотальность не есть нечто застывшее и неподвижное, она постоянно меняет свою форму, она исторически становится, превращается в органическую целостность, вырабатывая из себя недостающие органы собственного бытия» (см. подробнее: Мареев С.Н. Из истории советской философии: Лукач – Выготский – Ильенков. — М.: Культурная революция, 2008. — 448 c. — С. 56-57).

Надо отметить, что многие исследователи связывают именно с этой работой Лукача «рождение» неомарксизма, а самого Лукача считают одним из его «отцов-основателей».

Мы, в свою очередь, предлагаем вашему вниманию фрагмент последней крупной работы Дьёрдя Лукача «Демократизация сегодня и завтра» — написанного в 1968 году «политического завещания» Лукача, которое увидело свет только в 1985-м, —  в котором от также обращается к категории тотальности. Фрагмент был опубликован в 14–м номере  журнала «Коммунист» за 1990 г. в переводе С. Земляного, а в электронном виде впервые вышел на сайте несуществующей уже украинской «Организации марксистов».

Поскольку в этом фрагменте речь в основном идёт о социалистической программе Ленина, продолжателем которой, по Лукачу, Сталин ни в коей мере не являлся, то его (фрагмента) появление в рамках нашего проекта может кому-то показаться неслучайным — после опубликованной недавно работы Д. БЕНСАИДА «Скачки! Скачки! Скачки!..». Спорить не станем…

38212-lukacs_______

Дьёрдь ЛУКАЧ

ДЕМОКРАТИЧЕСКАЯ АЛЬТЕРНАТИВА СТАЛИНИЗМУ

Коммунист. 1990. № 14. С. 34-46.

Когда мы отвергли буржуазную демократию в качестве альтернативы социалистической, то сделали это — прежде всего и непосредствен­но -по практически-политическим соображениям, резюмируя современ­ный опыт, который отчётливо показывает, что попытка осуществления этой альтернативы неотвратимо должна повести к ликвидации социа­лизма (и, что в высшей степени вероятно, — самой демократии). И ес­ли мы попытаемся, дабы по необходимости дополнить это отрицание, дать мыслительное прояснение истинной альтернативы, то нам следует подойти к этому вопросу, используя аналогичные методологические средства: мы не можем безоговорочно, догматически-декларативно вы­ставлять социализм вообще (или господствующие сегодня воззрения на его сущность) как другую сторону альтернативы, как противочлен; напротив, нам надо постараться с самого начала общественно-истори­чёски постичь реальный сегодня способ бытия социализма, его теперешнюю самобытность, чтобы исходя из этого попытаться сформули­ровать проблемы демократизации.

Действительное общественное бытие нынешнего социализма — это комплекс тех субститутов, тенденций, теорий, тактик и так далее, кото­рые проистекали из кризиса сталинского периода. Данный кризис по­лучил своё первое теоретически-практическое выражение на XX съез­де КПСС (1956 год) и в теоретически-практических последствиях съезда. Однако невозможно понять теоретически-практическую специ­фику этой реформации, её направленность, ценность и так далее, если мы не определим исходный пункт: что, почему и каким образом и т.п. вообще следовало реформировать и было реформировано.

Стало быть, надо непременно, пусть даже вкратце, остановиться на характеристике сталинского периода.

XX съезд КПСС охарактери­зовал этот период социалистического развития как период «культа личности». Против этого термина и против общественного содержа­ния, которое он подытожил с целью дать синтетическое представление о кризисе, многие проницательные люди тотчас же выдвинули возра­жения. Так, это сделал, прежде всего, Тольятти, который отказался ус­матривать в личных качествах Сталина конечную причину столь глу­бокого и столь значимого для развития социалистического общества кризиса. Он считал необходимым провести серьёзный и обстоятельный экономический, социально-исторический анализ всего предшествующе­го периода. Ведь позитивную или негативную роль Сталина на этом этапе социализма невозможно постичь и прояснить в духе марксист­ско-ленинского метода без подобного исследования. К нашему при­скорбию, надо констатировать, что до сих пор ещё не осуществлён анализ, который отвечал бы этим требованиям.

Своим кратким, в силу обстоятельств, как правило, крайне отры­вочным изложением мы, естественно, не претендуем на то, чтобы удо­влетворить законные потребности в действительно научном анализе сталинского периода. Требование Тольятти, однако, не предполагает обязательности академической полноты исследования. Скорее оно направлено на прояснение руководящих принципов этого столь важного, даже судьбоносного отрезка социалистического развития — в той мере, в какой существует возможность на практике верными решениями о реформах вновь выправить покривившееся, вернуть к здоровой жизни больное.

Если мы хотим выполнить это справедливое требование, то нам надо начать с самого начала: пролетарская революция в России не была — в смысле Маркса — «классическим» воплощением такого все­мирно-исторического перехода. Согласно предсказаниям Маркса, про­летарская революция должна была произойти сперва в наиболее раз­витых капиталистических странах. Наряду с этим Маркс предполагал, что она явится по сути своей интернациональным делом цивилизован­ного мира. Если временно отвлечься от второго признака «классиче­ской» формы революции, то остаётся вопрос об осуществлении социа­лизма в экономически и потому также социально отсталой стране, ко­торым мы должны заняться в первую очередь.

Ленин никогда не сомневался в том, что русская революция пред­ставляет собой нечто необычное, не вполне отвечающее марксистским взглядам. Когда в своей работе «Детская болезнь «левизны» в комму­низме» он говорит о международном значении русской революции, то с полным правом энергично подчёркивает её важность. Тем не менее, он не забывает тотчас же добавить:

«Конечно, было бы величайшей ошибкой преувеличить эту истину, распространить её не только на некоторые из основных черт нашей революции. Точно так же было бы ошибочно упустить из виду, что после победы пролетарской револю­ции хотя бы в одной из передовых стран наступит, по всей вероятно­сти, крутой перелом, именно: Россия сделается вскоре после этого не образцовой, а опять отсталой (в «советском» и в социалистическом смысле) страной» (Полн. собр. соч., т. 41, стр. 3).

Не составляет особого труда уяснить себе, о чём думал Ленин, вы­сказываясь таким образом. Преобразование капиталистического обще­ства в социалистическое выступает — прежде всего и изначально — как экономический вопрос. Чем более развит капитализм в стране победо­носной революции, тем непосредственней, решительней, адекватней в его экономике могут быть быстро и энергично реализованы специфические задачи социализма. Напротив, в стране, которая в этом отношении является «отсталой», на повестку дня неизбежно приходится ставить ряд вопросов, которые в чисто экономическом плане, то есть нормаль­ным образом, по сути своей являются всего лишь задачами развития капитализма. При этом речь идёт о двух вопросах, образующих в эко­номической действительности взаимосвязанный комплекс: с одной сто­роны, о количественном и качественном уровне развития крупной промышленности в решающих при данных условиях областях массово­го производства; с другой стороны, о таком распределении населения по ведущим отраслям производства, которое способно обеспечить необходимое динамическое равновесие, взаимодействие и поступательное развитие, нормальное функционирование сельского хозяйства и инду­стрии в различных частях экономической жизни. Так вот, в 1917 году никто не сомневался в том, что капиталистическое производство Рос­сийской империи было ещё очень далеко от этой ступени.

Если мы признаём это обстоятельство, то следует ли отсюда, что насильственное свержение капиталистического режима в дни Велико­го Октября было «ошибкой», как это с самого начала стремились изо­бразить социал-демократические теоретики? Мы полагаем, что не сле­дует. Великие исторические решения, революционные волеизъявления никогда не выдумываются «чисто теоретически» в кабинетах учёных. Напротив, они являются ответами на альтернативы, которые навязы­ваются пришедшему в движение народу действительностью — от повседневных дел до самых крупных политических решений партий и их вождей. Конкретная же неповторимость ситуаций, в которых принима­лись тогда решения, задавалась, прежде всего, Первой мировой войной. Хотя все решения II Интернационала содержали в себе требования от­пора войне, завоевания социализма путём выхода из кризиса, который она порождает, все социалистические партии, за редкими исключения­ми, своими действиями поддержали империалистическую войну. В этом плане не последовало никаких изменений и с Февральской революци­ей, со свержением царизма; напротив, продолжение войны стало цент­ральной задачей партий меньшевиков и эсеров. Борьба большевиков за государственную власть поэтому естественным образом соединилась со жгучим желанием миллионных масс немедленно окончить вой­ну. Этот реальный, жгуче актуальный, центрально важный для боль­шинства населения вопрос стал решающим моментом в конкретных альтернативах Октября: при существовавших тогда условиях немед­ленно окончить войну можно было лишь при свержении буржуазно-демократического режима.

К каким социальным последствиям ведёт затяжка до полного военного поражения с принятием этого решения, показывает вся история Веймарской республики вплоть до захвата вла­сти Гитлером.

Сделанный Октябрём выбор из внутриполитических альтернатив также не основан на простом «да» или «нет» по отношению к сверже­нию господства буржуазии. Центральная проблема социального разви­тия России в XIX веке — ликвидация всё ещё цепких пережитков фео­дализма, возникновение эксплуатируемого уже не столько по-феодальному, сколько по-капиталистически крестьянства — тогда тоже приня­ла крайне острую форму: несмотря на ожесточённое сопротивление «демократического режима», непрерывно ширились крестьянские восстания, стихийный раздел земли. Следовательно, и здесь вопрос конк­ретно стоял так, что без свержения буржуазно-демократического ре­жима фактически невозможным было действительное решение кресть­янского вопроса. Стало быть, имелось два взрывоопасных вопроса рос­сийского общества, которые, не имея с чисто теоретической точки зре­ния прямо социалистического характера, при тогдашних конкретных обстоятельствах могли получить удовлетворяющее подавляющее большинство трудящихся масс решение только путём революционного свер­жения господства буржуазии. Октябрь 1917 года, таким образом, вы­явил революционную ситуацию в самом широком смысле этого слова: господствующие классы уже больше не могли править по-старому, а угнетённые, эксплуатируемые массы уже не могли дальше жить по-старому (ленинское определение революционной ситуации). Выбор 1917 года поэтому вообще нельзя обсуждать без учёта этой социальной подпочвы.

Что тем самым политически оправдывается выбор в пользу неклас­сического решения задачи перехода к социализму, не подлежит сомне­ниям. Но самое убедительное оправдание мотивов не способно устра­нить экономических последствий. Впрочем, в качестве центральных вопросов дальнейшего развития они выступили лишь несколько лет спустя. Сначала молодая Республика Советов должна была выстоять в борьбе за существование с немецким империализмом, позже — с вой­сками всяческих интервентов. Она обнаружила при этом такую силу, такую решимость масс, такую способность к превосходному политиче­скому и военному руководству, которые повысили и углубили в широ­ких мировых кругах притягательную силу молодого социалистическо­го государства. Лишь после успешного окончания гражданской войны экономическая проблематика неклассической формы перехода откры­то стала центральной для жизни Советской России.

Когда Ленин обратился в теории к этому проблемному комплексу, он не забыл подчеркнуть, что речь идёт о чём-то существенно новом. «Даже Маркс не догадался написать ни одного слова по этому поводу и умер, не оставив ни одной точной цитаты и неопровержимых указа­ний», — отмечал он в 1922 году (Полн. собр. соч., т. 45, стр. 84).

Правда, сама проблема кажется имеющей чисто экономическую природу, и Ленин вновь и вновь указывает на все экономическо-практические по­следствия, которые отсюда проистекают. Её решающий, центральный пункт Ленин усматривает в том, что в экономической ситуации, ос­тавшейся в наследство от гражданской войны, была расшатана и даже сведена на нет смычка между пролетариатом и миллионными массами крестьян. Он заявляет:

«…Задача нэпа, основная, решающая, всё ос­тальное себе подчиняющая, — это установление смычки между той но­вой экономикой, которую мы начали строить (очень плохо, очень не­умело, но всё же начали строить на основе совершенно новой социа­листической экономики, нового производства, нового распределения), и крестьянской экономикой, которой живут миллионы и миллионы крестьян» (там же, стр. 76).

Уже это целеполагание показывает, что хотя Ленин в общетеоре­тическом плане никогда не высказывался по поводу специфического характера социализма как формации, в практически-интуитивном пла­не он, по существу, ясно его понял. В прежних формациях изменение экономической структуры, с общественной точки зрения, обыкновен­но происходит со стихийной необходимостью, —  что, естественно, от­нюдь не исключает вторжения в жизнь отдельных экономических полаганий отдельных людей, как сознательно (конечно, зачастую с лож­ным сознанием) направляемой практики, — в то время как первая же крупная мера переходного к социализму периода, обобществление средств производства, их концентрация в руках рабочего класса имеет своим необходимым последствием обязательность осознания общест­вом соотнесенных с тотальностью экономики общественных актов. Именно благодаря этому они должны из господ социального развития стать его слугами. Конкретная социальная структура, её преобразова­ние должны общественно-сознательно проистекать из экономики, направляемой таким образом, подготавливая их в бытии и сознании в соответствии с функциями социализма как этапа подготовки к коммунизму. Ленин, стало быть, видит с полной ясностью, что верно распо­знанный им феномен нарушенных взаимоотношений между городом и деревней в действительности связан прежде всего с тем, что вслед за уничтожением унаследованной от капитализма частной собственности на средства производства начинается новый период общественной ак­тивности людей. Поскольку чисто стихийный рост экономической жизни людей теперь объективно-экономически должен будет ими на­правляться, упорядочиваться, постольку третий из «Тезисов о Фейер­бахе» Маркса, согласно которому «воспитатель сам должен быть вос­питан», приобретает непоколебимую актуальность.

Органом подобного самовоспитания — то есть, если исходить из всемирно-исторической точки зрения, самовоспитания к действительно человеческому бытию в том смысле, в каком понимал его Маркс, — яв­ляется социалистическая демократия. Социально-экономическое раз­витие человеческого рода тем самым выдвинуло вопрос, который до сих пор среди последователей Маркса только Лениным был поставлен как центральный вопрос переходного периода и положен в основу ленин­ских целеполаганий. Тот факт, что воспитатель — общественный слой, руководящий революцией, — сам должен быть воспитан, с одной сторо­ны, идёт вразрез с любым утопизмом, с предположением, будто с по­мощью какого-то изощренного, мнимо экстраординарного познания можно привести человечество в процессе его развития к совершенному состоянию, когда все проблемы будут устранены. С другой стороны, он идет вразрез с механистически истолкованным материализмом, кото­рый хотел бы любое решение выдать просто-напросто за стихийно-не­обходимый продукт развития производства. Для Маркса мир экономи­ки («царство необходимости») раз и навсегда является базисом того самосозидания человеческого рода, которое он назвал «царством сво­боды». Определив его сущностное содержание как «развитие челове­ческих сил, которое является самоцелью», он тем самым одновременно ясно выразил то, что подобная практика должна качественно отли­чаться от экономической практики (даже взятой в самом широком её толковании), стало быть, что она никак не может возникнуть как про­стой, стихийно-необходимый продукт последней, хотя — и в этом со­стоит живое противоречие общественной жизни, которым порождает­ся новое, — такого рода жизненная практика «может расцвести лишь на этом царстве необходимости, как на своём базисе» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 25, ч. II, стр. 387).

Неклассический характер революции 1917 года, следовательно, обусловлен, прежде всего, тем, что социализм нужно было реализовывать на том этапе развития, когда фактически достигнутая производст­вом и распределением высота развития была ещё далеко не достаточ­ной, чтобы служить базисом даже для подготовки «царства свободы». Таким образом, становится необходимым прохождение промежуточно­го периода, на котором следует наверстать эту экономическую отста­лость; промежуточного периода, на котором быстрое и радикальное поступательное развитие экономики должно занять центральное место в теперь уже сознательном управлении общественной жизнью. Очевидно, это положение дел и учитывал Ленин, когда он, как отмечалось, говорил о том, что если бы социализм победил в экономически более развитой стране, то к ней бы неизбежно перешла ведущая, путеуказующая роль в построении социализма.

Великая, доселе никем ещё — в том числе и Лениным — теорети­чески не сформулированная центральная проблема такого некласси­ческого социалистического строительства, такой подготовки к комму­низму состоит, стало быть, в следующем: какого рода отношение должно быть установлено между чисто экономической практикой, которая призвана просто наверстать эту отсталость, и между нацеленными прямо на социалистическое содержание, поддерживающими социали­стическую демократию актами, институтами и так далее? Очевидным явля­ется то (и Ленин никогда не терял из виду это обстоятельство), что прежняя теория, в том числе в лице самих Маркса и Энгельса, не дала, не могла дать никакого теоретического разрешения этого вопроса о пропорциях. Ими было установлено — и это имеет решающее значение в общественно-онтологическом плане, — что намеченная к достижению цель — «царство свободы», правда, является чем-то качественно отлич­ным от экономического «царства необходимости», но «царство свободы» вообще может быть воздвигнуто лишь на основе «царства необхо­димости». Этой констатацией выражена как общественная зависи­мость, реализующаяся в отношении между надстройкой и базисом, так одновременно и качественное различие этих определений. Ибо «царство свободы» уже представляет собой нечто намного большее, нежели то, что в классовых обществах выполняло функции надстройки.

Онтологический скачок подготавливается уже тем, что при социализме всё определенней должны приобретать единый и непосредственно общественный характер телеологические полагания,  на  которые опирается экономическая практика.

Таким образом, социализм (а тем более коммунизм) является фор­мацией, в которой общественное целое и его развитие всё сильнее подчиняются единому телеологическому управлению и всё больше ут­рачивают ту свойственную капитализму структуру, при наличии которой из приобретающих всё большую общественную концентрацию стихийных полаганий подобного рода должна, в конце концов, полу­чаться нормально функционирующая причинность целого. Не подле­жит сомнению, что и здесь тоже имеются переходные фазы: Энгельс констатировал их уже на примере акционерных обществ, а Ленин распространил это наблюдение на монополию. Но при всей правильности выделения таких промежуточных фаз они не должны затушевы­вать скачка, который происходит между двумя формациями: сущест­венно новым в развитии человечества является то, что движение эко­номики получает единое телеологическое регулирование, что, стало быть, телеология из простого момента причинно-закономерного обще­ственного развития должна стать его ключевой категорией. То, что Маркс даже такое регулирование все еще называл «царством необхо­димости», является, безусловно, правильным и обоснованным с общест­венно-онтологической точки зрения. Ведь экономика является и оста­ётся процессом материального воспроизводства общества и человека в обществе, где отдельный человек в конечном счёте остаётся его объ­ектом, где его разум должен ограничиться максимально правильным постижением объективно оптимальных возможностей. Тут не может быть места для действий, в качестве самоцелей служащих человеческому роду. Конечно, это ни в малейшей степени не ослабляет скачкооб­разности изменения, которое совершается при обобществлении средств производства: во-первых, тем самым исключается обществен­ный феномен приспособления индивидом или группами общественных функций экономики к обслуживанию своих эгоистических частных интересов; во-вторых, и в тесной взаимосвязи с этим возникает объек­тивная возможность сознательной постановки экономического разви­тия на службу более высоким родовым интересам, что при частной собственности на средства производства всегда должно было оставать­ся в лучшем случае побочным продуктом.

Таким образом, свидетельством глубокого осмысления Лениным этих взаимосвязей, его стремления поставить на службу грядущему «царству свободы» их познание и даже догадки об их характере является то, что при постановке тех или иных вопросов, например, при попытке чисто экономически преодолеть отсталость России, которая вследствие мировой и гражданской войн приняла катастрофические размеры, он всё предпринимаемое в этом русле подчинял мерам, спо­собствующим формированию при социализме общесоциалистической общественности. Мы исходили из этой его концепции, когда говорили, что в расшатывании и даже простом ослаблении отношения между про­летариатом и крестьянством он усматривал центральную опасность этого кризиса в переходный период. С его точки зрения, социализм есть социальная, социально осознанная (доведённая до осознания) общность всех трудящихся, необходимая для того, чтобы благодаря их собственному труду, благодаря их собственному опыту поднять их ма­териальное и духовное существование до социальной осмысленности разумного взаимодействия.

Сегодня вопросом второстепенной важности является то, были ли — и если были, то в какой мере — практически осуществимыми пла­ны Ленина. Не следует забывать, что в процессе конкретизации «новой экономической политики» очень скоро наступила смертельная болезнь Ленина, которая всё больше делала его неспособным к регулярно-не­прерывной организаторской работе. Сообразно с этим всё, что мы зна­ем о его деятельности в этот период, имеет характер предложений по проведению экспериментов. По поводу такого характера своих высказываний Ленин также не имел никаких иллюзий. В любом случае, он всё меньше был в состоянии действительно, практически-конкретно проследить за их проведением и проделать, либо проконтролировать самокритику, необходимость которой диктовала практика. Он сам смотрел на них как на попытки постичь возникающую наново общест­венную действительность в её самых глубоких тенденциях, и приме­нить познание для подготовки социалистического существования тру­дящихся. Этот пробный характер всех запланированных им мер вы­ражается уже в том, что в его тогдашних концепциях играло весьма подчинённую роль экономически-плановое хозяйство, ставшее впо­следствии в центр всего. Бросается в глаза редкая у Ленина афористическая абстрактность и оголённость перспектив его впоследствии часто цитировавшегося положения о том, что социализм есть «Советская власть плюс электрификация всей страны». О том, как Ленин хотел реализовать эту конкретную цель, впрочем, можно судить по определённой методологии, не утратившей и сегодня своего теоретического значения: методологии сознательного мысленного экспериментирова­ния в обстановке, теоретически-закономерный характер которой далеко ещё не достаточно прояснён светом познания. При этом мы пола­гаем, что часто встречающиеся у Ленина слова Наполеона I: «On s’engage et puis on voit»*, — и сегодня могли бы составить здоровый мето­дологический противовес множеству плановых фантазий. Вследствие своей абстрактной аподиктичности, очень часто основанной на не слишком корректных экстраполяциях, вследствие того, что они исполь­зуются в манипулятивных целях, эти фантазии как небо от земли да­леки от реального предвидения реальных тенденций общественной действительности.

* См.: Ленин В.И. О нашей революции (По поводу записок Н. Суханова): «Помнится Наполеон писал: «On s’engage et puis … on voit». В вольном русском переводе это значит: «Сначала надо ввязаться в серьезный бой, а там уже будет видно». (Полн.  собр. соч., т. 45, стр. 381 – Прим. пер.)

Эту опасность Ленин в известной мере предвидел. Не случайно на протяжении всего периода болезни его главной заботой была усиливающаяся бюрократизация политической жизни — как государства, так и партии. Кто внимательно проштудирует ленинские работы поры подготовки революции, тот легко убедится, что самодеятельность тру­дящихся — от повседневной жизни до большой политики — составляла для него главный признак их зрелости для социалистических преобразований. Более того, Ленин должен был не только смотреть со сторо­ны, а подчас помогать и способствовать тому, чтобы в гражданскую вой­ну непосредственные безотлагательные задачи, прежде всего военные, а потом, в силу их практического верховенства, также идущие с ними рука об руку гражданские, всё больше приобретали бюрократические формы. После победоносного окончания периода гражданской войны одной из главных его забот был демонтаж этих форм при возвращении к нормальной жизни общества. Яснее всего эта тенденция вырази­лась в дилеммах дискуссии о профсоюзах. В то время как Троцкий проповедовал нечто вроде огосударствления профсоюзов, чтобы использовать их организационные возможности в интересах повышения производства (это казалось ему целесообразным ещё и потому, что в рабочем государстве-де не нужна особая защита рабочих от собственного государства), Ленин подчёркивал, что в действительности это рабочее государство — с бюрократическими извращениями. Соответственно он резюмирует свою позицию по этому вопросу следующим образом:

«Наше теперешнее государство таково, что поголовно организо­ванный пролетариат защищать себя должен, а мы должны эти рабочие организации использовать для защиты рабочих от своего государства и для защиты рабочими нашего государства» (Полн. собр. соч., т. 42, стр. 208).

А кто знаком с ленинскими работами и письмами последних лет жизни, тот знает, как упорно и ожесточённо Ленин вёл борьбу с бюрократизмом во всех областях государственной и общественной жизни, как он хотел исключить из партии весьма ценимых им товари­щей (например, Орджоникидзе) за то, что они нарушали эти принципы пролетарского демократизма, сохраняя известные замашки времён гражданской войны.

Ленин, однако, уже гораздо раньше занял по это­му вопросу правильную и решительную позицию. В главном своём труде по вопросу демократизации, в «Государстве и революции», он заводит речь о концепции «отмирания» государства. Такое отмирание может произойти в силу того обстоятельства, что

«избавленные от ка­питалистического рабства, от бесчисленных ужасов, дикостей, нелепо­стей, гнусностей капиталистической эксплуатации, люди постепенно привыкнут к соблюдению элементарных, веками известных, тысяче­летиями повторявшихся во всех прописях, правил общежития, к соблю­дению их без насилия, без принуждения, без подчинения, без особо­го аппарата для принуждения, который называется государством» (Полн. собр. соч., т. 33, стр. 89).

Как всегда Ленин сосредоточивает внимание на стоящей перед ним задаче. Это значит, что он вообще не касается более отдалённой проблемы, поставленной Марксом («царство свободы»), и сосредоточивает внимание исключительно на отмира­нии государства. Но занятая им позиция, если взять целиком её общую методологическую суть, тем не менее, направлена на весь комплекс во­просов. Важно, прежде всего, то, что он и здесь держит в поле зрения всю повседневную жизнь людей. Он весьма далёк от желания навязать демократии при социализме какой-то «ситуайенский» характер (от фр. cytoyen – «гражданин». – Прим. пер.). Непосредственно перед цитированным местом он высказывает отрицатель­ное отношение — правда, касаясь других аспектов вопроса — к той точке зрения, будто демократия при социализме является «просто только расширением демократии» (имеется ввиду буржуазная демократия). Напротив, она является её противоположностью. Прежде всего потому, что она должна быть не идеалистической надстройкой над стихийным материализмом буржуазного общества, а материальным движущим фактором самого общественного мира, конечно уже более не базируясь, на его всё ещё многочисленных природных границах, подобно полису, а базируясь на его общественно-материальном бытии, приобретающем здесь завершённость. Вот почему её задача заключается в том, чтобы реально пронизать всю материальную жизнь все людей, выразить их социальность как продукт собственной деятельности всех людей, начиная с повседневных дел и кончая решающими для общества вопросами. В эпохи, когда на повестку дня становится революция, это движение снизу вверх и сверху вниз происходит с взрывообразной стихийностью.

Следует напомнить о том, что великие, поворотные во­просы в жизни Советской России, как внутриполитические, так и внешнеполитические, могли приводить в движение общественное мне­ние всего мира, в стране и за рубежом. По-иному обстоит дело в периоды «консолидации», когда, например, тайная дипломатия, тайны военных приготовлений неизбежно остаются в большой мере вне сфе­ры досягаемости общественного мнения в данной стране. К этому вопросу мы позже ещё вернёмся в другой связи. А здесь центральным для нас является вопрос о том, каким образом социалистическая демо­кратия может утвердиться в повседневной жизни людей.

Ленин гово­рит о привычке как о важнейшей движущей силе отмирания государства, так как она позволяет людям наладить своё общежитие со своими ближними «без насилия, без принуждения, без подчинения». Конечно, привычка — это чрезвычайно общая «социологическая» категория, ко­торая должна играть значительную роль во всяком функционирующем обществе; в таком общем толковании она, однако, является совершенно нейтральной по отношению к тому, как привычка воздействует на повседневную практику людей. То, что имеет здесь в виду Ленин, далеко выходит за рамки подобной абстрактно-социологической всеобщности. Он подразуме­вает общественно-телеологический процесс, в котором все акты, институты и т. п. государства и общества рассчитаны на приучение лю­дей к указанным Лениным способам поведения.

Известные элементы такой телеологии, естественно, существуют в каждом обществе. Однако, например, вся структура права в классо­вых обществах с объективной необходимостью приобретает такой ха­рактер, что люди стихийно привыкают к тем способам поведения, которые мы, следуя, конечно, Марксу, уже описали выше; требования и запреты закона, где это только возможно, должны ограничивать преимущественно действия других, а не собственные действия; последние подчинены «экономическому эгоизму» всякого индивида. Привычка к правильным действиям, следовательно, неизбежно усиливает эгоизм повседневного человека, побуждающий его рассматривать своих ближ­них как простой предел собственного существования и практики. Мы знаем также, что, согласно Марксу, буржуазное право, конечно, не без определённых видоизменений, остаётся в силе в период социализма. Таким образом, нечто не просто стихийно возникшее должно вступить в общественную действительность, дабы привыкание к теперь уже та­ким образом формируемому, таким образом функционирующему об­ществу пробуждало в людях — а потенциально во всех людях — именно такие привычки. Стало быть, следует в корне революционизировать не только идеологию, но прежде всего материальное бытие и деятель­ность в повседневной жизни. Уже в «Манифеста Коммунистической партии» буржуазное общество и коммунизм были противопоставлены друг другу в том плане, что в буржуазном обществе прошлое господст­вует над настоящим, а при коммунизме — настоящее над прошлым. Это значит, что в буржуазном обществе конечные основания человеческой практики оставляют для решений людей, по существу, лишь то пространство, которое очерчивается внутри самодвижения материаль­ного базиса практики объективной необходимостью, в то время как при коммунизме реально возможными должны стать такие целеполагания относительно жизненной основы практики, которые позволяют достичь её качественного преобразования.

Внутренняя диалектика в ленинском учении о привыкании, стало быть, с самого начала имела одной из существенных своих интенций содействие установлению господства настоящего над прошлым. Поэто­му Ленин ещё в эпоху «военного коммунизма» с любовно-критическим вниманием следил за всеми общественными починами этого рода и поддерживал их. Его страстная борьба с буржуазными тенденциями ос­нована только на том, что он очень рано и в высшей степени критично осознал, что бюрократические манипуляции в конечном счёте бесплодны, но также — а в субъективном плане, наверное, прежде все­го — на том, что он увидел тенденцию, которую неизбежно содержит в себе любая бюрократизация, тенденцию закреплять господство про­шлого над настоящим, к чему ведёт порождаемая такой практикой рутина. Поэтому он усматривает в движении, давшем жизнь так называемым коммунистическим субботникам, такую тенденцию в общественных действиях людей к освобождающейся из-под власти прошлого самодеятельности, которая способна повести к социалистической демократии, к подготовке «царства свободы» и через неизбежно дли­тельный, полный противоречий и отступлений процесс — к его вопло­щению в жизнь. Подобные тенденции хотя и имеют своей неотъемле­мой основой, необходимым исходным пунктом данную конкретную экономику и соответствующим образом определяются ею, тем не менее не являются непреложным продуктом вырастающего из прошлого эко­номического состояния, а представляют собой подступы к установле­нию в первый раз господства настоящего над прошлым. Поэтому Ленин высказывается о социальной сущности коммунистических суб­ботников следующим образом:

«Но коммунистического в нашем хозяй­ственном строе пока нет ничего. «Коммунистическое» начинается только тогда, когда появляются субботники, то есть бесплатный, не нормированный никакой властью, никаким государством, труд отдельных лиц на общественную пользу в широком масштабе» (Полн. собр. соч., т. 40, стр. 35-36).

Ясно, что когда такие движения бюрократически планируются и организуются, они обязательно утрачивают именно этот свой характер и превращаются в нормальные составные части нормальной конк­ретной экономики; а платят ли за них деньги или они являются бес­платными «сверхурочными» рабочими часами — с этой точки зрения совершенно безразлично.

Не случайным является то, что именно эти установки Ленина про­будили универсальное восхищение и универсальную ненависть в от­ношении социалистического переворота. Ведь совершенно очевидным было отчаянное состояние экономики молодой Советской России. Но именно своеобразная реакция Ленина на это состояние, который при бескомпромиссном реализме разоблачения недостатков экономики, её отсталости и так далее никогда не забывал с глубоким сочувствием отзываться на малейшие подвижки в попытках осуществить тенденции со­циалистического будущего и при этом не забывал рассматривать в качестве центральной практической задачи социалистическую демо­кратизацию, составляющую незаменимый элемент строительства социализма, — именно она, эта своеобразная реакция, была человеческой основой этих столь бурных страстей.

Во всяком случае, достойно внимания то, что ленинская тенденция — даже при том, что его новая, демократическая тенденция не всегда получала понимание — с её направленностью на очеловечение человека оказала очень большое и глубокое влияние вне России. По­зволю себе сослаться на свою статью «Моральное призвание Коммунистической партии»**, в которой рассматриваются именно эти взгляды Ленина на коммунистические субботники, хотя марксизм истолковывался здесь не без идеалистических пристрастий.

** См. статью в: Лукач Д. Политические тексты. — М.: Три квадрата, 2006. — С. 173-182. — Прим. ред.

Поскольку Ленин как марксист в противовес вульгаризаторским теориям социал-демократии всегда подчёркивал, что с отмиранием государства отомрёт также демократия, что осуществлённый коммунизм — это формация, где уже не является актуальным вопрос о демократии, глубочайше демократическая — социалистически демократическая — позиция Ленина по переходному периоду сегодня во многом предана забвению.

При этом, конечно, немалую роль играет заинтересованность буржуазных идеологов в том, чтобы возвести сталинские искажения демократии к Ленину. Как бюрократические тенденции к консервации принципов Сталина, так и идеологические тенденции тех, кто ведёт против них «холодную войну», равным образом характеризуются стремлением по возможности возвести к Ленину теорию и практику Сталина.

Лишь марксистская критика деятельности Сталина способна выявить теоретический и практический разрыв, который в действительности существует между ними. Ей следовало бы также на исторических фактах показать, что Сталин именно в крупных стратегических вопросах отнюдь не был защитником ленинской линии в большей мере, нежели те, кто стал впоследствии его оппонентами. Так, после возвращения в Россию Ленин вынужден был одинаково подвергнуть критике Каменева и Сталина за одно и то же непонимание характера революции.

Но коль скоро мы завели здесь речь о проблеме преемственности, то поучительно было бы констатировать, где и в какой связи у Лени­на содержится понимание преемственности, включающее в себя её положительную оценку. Некоторым из читателей, очевидно, бросилось в глаза, что в приведённой выше цитате о привыкании Ленин рассматривает те правила человеческого общежития и сотрудничества, кото­рые характеризуют социалистическую демократию не как радикально новые, возникшие вообще лишь в ходе развития принципы, а как эле­ментарные, тысячелетиями действовавшие силы, которые, правда, мог­ли обрести социальную всеобщность лишь при социализме. Здесь в ле­нинской методологии выступает то, что столь глубоко связывает его с Марксом и столь же глубоко отделяет от Сталина и его последовате­лей: органичное соединение признания преемственности определённых исторических тенденций развития и необходимого изменения их функций во время великих революционных переходов и переворотов. Истинное методологическое опровержение всякого утопизма основы­вается именно на этой концепции исторической преемственности: у утопистов нечто радикально новое вносится разумом в мир, соглас­но марксизму, напротив, само общественно-историческое развитие на определённых поворотных пунктах оборачивается новым; при этом, в глубочайшем согласии с человеческой сущностью, не никогда не существовавшее доселе должно вступить в мир, а наоборот, на всё общество должны распространиться, стать всеобщими «лишь» определённые человеческие установки, формы поведения и т. п., которые доселе мог­ли реализовываться только в порядке «исключений», без особых последствий. И здесь происходит скачок, и здесь совершается революци­онный поворот, но он поднимает на едва ли предполагаемую прежде высоту «лишь» уже имевшиеся и оказывавшие воздействие моменты общественного бытия человека — именно путём их социального обобщения. Этот процесс описывает Ленин в своих рассуждениях о при­выкании. Но такова его общая, марксистская методология. О самом марксизме Ленин сказал:

«Марксизм завоевал себе своё всемирно-исто­рическое значение как идеологии революционного пролетариата тем, что марксизм отнюдь не отбросил ценнейших завоеваний буржуазной эпохи, а, напротив, усвоил и переработал всё, что было ценного в бо­лее чем двухтысячелетием развитии человеческой мысли и культуры» (Полн. собр. соч., т. 41, стр. 337).

Наверное, нелишне было бы по крайней мере в общих чертах обозначить и этот аспект марксизма Ленина. Ибо тут с двух сторон обна­руживается его противоречие с важнейшими сегодня ложными тече­ниями. С одной стороны — с теми, кто полагает, что исторически имеет место лишь выбор между старым и новым, между стагнацией и возникновением чего-то радикально нового.

Замечания Ленина обращены против направлений этого рода, каким в своё время был «Пролеткульт». Опять же при этом уместно было бы отметить, что в ждановской теории марксизма последний характеризуется как нечто ради­кально новое; стало быть, в общеметодологическом плане она недале­ко ушла от футуристских концепций развития искусства.

С другой стороны, и вместе с тем у Сталина и его теоретических последовате­лей, которые сегодня часто воображают, что порвали с «культом личности», была широко распространена фетишизация преемственности. Считается (или по меньшей мере заявляется), что несомненные определённые, реальные достижения этого периода (о них мы ещё поговорим позже) должны исключать радикальный разрыв с его методами. Данная точка зрения является столь же глубоко неисторичной, немарксистской, как и вышеупомянутая.

Завершая эту часть наших, к сожалению, очень беглых заметок, мы должны отметить, что нигде в наследии Ленина нет непогрешимого рецепта систематического решения вопросов переходного периода, подобно тому, как сам Ленин не мог почерпнуть такового в наследии Маркса и Энгельса. Следовательно, не стоит заниматься досужими до­мыслами по поводу того, каким образом он смог бы конкретно совла­дать с проблематикой переходного периода, если бы сохранил работо­способность и прожил дольше, в какой мере он располагал объектив­ной возможностью найти образцовое решение тех проблем, которые проистекали из неклассической сути русской революции, и провести его в жизнь. Несмотря на это, мы полагаем, что наша попытка осве­тить важнейшие принципиальные и методологические основания его тогдашней практики является небесполезной. Речь не идёт о том, что­бы дать здесь историю этого периода в целом.

Естественно, создание её крайне желательно.

Но если что сегодня крайне важно, так это ясное познание радикальности того разрыва с основаниями метода Ленина, который совершили его преемники; познание того, как это необ­ходимо должно было повести во многих отношениях к разрыву с мар­ксизмом, хотя подавляющее большинство ведущих деятелей этого пе­риода были глубоко убеждены, что применяют к современной действительности настоящий метод Маркса. Отсюда, естественно, возникает иллюзия, будто они продолжили дальше глубочайшие замыслы Ленина, что является не меньшим заблуждением.

Источник — интернет-архив WayBack Machine


Add Your Comment

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*


девять − = 1

Мы в facebook

Мы Вконтакте

Мы в facebook

Мы Вконтакте

Дьёрдь ЛУКАЧ. Демократическая альтернатива сталинизму

38212-lukacs_cr 08/06/2015

Дьёрдь (Георг) ЛУКАЧ (1885-1971) — венгерский и советский философ-неомарксист и литературный критик. После окончания протестантской гимназии изучал философию в университетах Будапешта, Берлина и Гейдельберга. В 1906 году окончил отделение права Будапештского университета. Некоторое время входил в «кружок» Макса ВЕБЕРА, но после Первой мировой его покинул. В 1918 году под влиянием Бела КУНА вступил в Коммунистическую партию Венгрии. В 1919 году был заместителем, и.о. наркома просвещения Венгерской Советской Республики, комиссаром венгерской Красной армии. После падения республики эмигрировал в Вену. В 1928 году был избран генеральным секретарём ЦК КПВ, но вскоре снят с этого поста Исполкомом Коминтерна за «правый уклон». В 1929-1945 годах жил в Москве, где в 1941-м едва не был репрессирован. Зимой 1942 года в Институте философии АН СССР защитил свою работу «Молодой Гегель» как докторскую диссертацию. После войны вернулся в Венгрию, преподавал в «альма матер», а во время Венгерского восстания 1956 года стал министром культуры в оппозиционном правительстве Имре НАДЯ, за что впоследствии был исключён из партии (в 1967 году восстановлен).

Основной философским трудом Лукача до сих пор — и совершенно оправданно — считают его «Историю и классовое сознание» (1923). Немецкий историк философии Г. Шнедельбах назвал это произведение — наряду с «Логико-философским трактатом» Л. Виттгенштейна и «Бытием и временем» М. Хайдеггера — в числе трёх книг, определивших состояние всей немецкой философии ХХ века. Эта работа Лукача в своё время вызвала неоднозначную и в целом негативную реакцию со стороны так называемых ортодоксальных марксистов. Это неслучайно, поскольку в фокусе внимания работы оказались два проблемных комплекса, которые долго оставались вне поля зрения теоретиков Второго Интернационала: проблема целостности (тотальности) и проблема «отчуждения», самостоятельно открытая Лукачем за десять лет до его знакомства с ранними рукописями Маркса (с ними он познакомился уже в Москве в 1930-е).

Как минимум, как считал Лукач, «без категории тотальности исторический материализм превращается в экономический детерминизм, когда полагают, что каждая идеологическая форма имеет свой экономический эквивалент, которым она порождена. Каждая общественно-экономическая формация, доказывал Лукач, образует конкретную тотальность экономического базиса и политической надстройки, бытия и сознания, субъекта и объекта. Причем эта тотальность не есть нечто застывшее и неподвижное, она постоянно меняет свою форму, она исторически становится, превращается в органическую целостность, вырабатывая из себя недостающие органы собственного бытия» (см. подробнее: Мареев С.Н. Из истории советской философии: Лукач – Выготский – Ильенков. — М.: Культурная революция, 2008. — 448 c. — С. 56-57).

Надо отметить, что многие исследователи связывают именно с этой работой Лукача «рождение» неомарксизма, а самого Лукача считают одним из его «отцов-основателей».

Мы, в свою очередь, предлагаем вашему вниманию фрагмент последней крупной работы Дьёрдя Лукача «Демократизация сегодня и завтра» — написанного в 1968 году «политического завещания» Лукача, которое увидело свет только в 1985-м, —  в котором от также обращается к категории тотальности. Фрагмент был опубликован в 14–м номере  журнала «Коммунист» за 1990 г. в переводе С. Земляного, а в электронном виде впервые вышел на сайте несуществующей уже украинской «Организации марксистов».

Поскольку в этом фрагменте речь в основном идёт о социалистической программе Ленина, продолжателем которой, по Лукачу, Сталин ни в коей мере не являлся, то его (фрагмента) появление в рамках нашего проекта может кому-то показаться неслучайным — после опубликованной недавно работы Д. БЕНСАИДА «Скачки! Скачки! Скачки!..». Спорить не станем…

38212-lukacs_______

Дьёрдь ЛУКАЧ

ДЕМОКРАТИЧЕСКАЯ АЛЬТЕРНАТИВА СТАЛИНИЗМУ

Коммунист. 1990. № 14. С. 34-46.

Когда мы отвергли буржуазную демократию в качестве альтернативы социалистической, то сделали это — прежде всего и непосредствен­но -по практически-политическим соображениям, резюмируя современ­ный опыт, который отчётливо показывает, что попытка осуществления этой альтернативы неотвратимо должна повести к ликвидации социа­лизма (и, что в высшей степени вероятно, — самой демократии). И ес­ли мы попытаемся, дабы по необходимости дополнить это отрицание, дать мыслительное прояснение истинной альтернативы, то нам следует подойти к этому вопросу, используя аналогичные методологические средства: мы не можем безоговорочно, догматически-декларативно вы­ставлять социализм вообще (или господствующие сегодня воззрения на его сущность) как другую сторону альтернативы, как противочлен; напротив, нам надо постараться с самого начала общественно-истори­чёски постичь реальный сегодня способ бытия социализма, его теперешнюю самобытность, чтобы исходя из этого попытаться сформули­ровать проблемы демократизации.

Действительное общественное бытие нынешнего социализма — это комплекс тех субститутов, тенденций, теорий, тактик и так далее, кото­рые проистекали из кризиса сталинского периода. Данный кризис по­лучил своё первое теоретически-практическое выражение на XX съез­де КПСС (1956 год) и в теоретически-практических последствиях съезда. Однако невозможно понять теоретически-практическую специ­фику этой реформации, её направленность, ценность и так далее, если мы не определим исходный пункт: что, почему и каким образом и т.п. вообще следовало реформировать и было реформировано.

Стало быть, надо непременно, пусть даже вкратце, остановиться на характеристике сталинского периода.

XX съезд КПСС охарактери­зовал этот период социалистического развития как период «культа личности». Против этого термина и против общественного содержа­ния, которое он подытожил с целью дать синтетическое представление о кризисе, многие проницательные люди тотчас же выдвинули возра­жения. Так, это сделал, прежде всего, Тольятти, который отказался ус­матривать в личных качествах Сталина конечную причину столь глу­бокого и столь значимого для развития социалистического общества кризиса. Он считал необходимым провести серьёзный и обстоятельный экономический, социально-исторический анализ всего предшествующе­го периода. Ведь позитивную или негативную роль Сталина на этом этапе социализма невозможно постичь и прояснить в духе марксист­ско-ленинского метода без подобного исследования. К нашему при­скорбию, надо констатировать, что до сих пор ещё не осуществлён анализ, который отвечал бы этим требованиям.

Своим кратким, в силу обстоятельств, как правило, крайне отры­вочным изложением мы, естественно, не претендуем на то, чтобы удо­влетворить законные потребности в действительно научном анализе сталинского периода. Требование Тольятти, однако, не предполагает обязательности академической полноты исследования. Скорее оно направлено на прояснение руководящих принципов этого столь важного, даже судьбоносного отрезка социалистического развития — в той мере, в какой существует возможность на практике верными решениями о реформах вновь выправить покривившееся, вернуть к здоровой жизни больное.

Если мы хотим выполнить это справедливое требование, то нам надо начать с самого начала: пролетарская революция в России не была — в смысле Маркса — «классическим» воплощением такого все­мирно-исторического перехода. Согласно предсказаниям Маркса, про­летарская революция должна была произойти сперва в наиболее раз­витых капиталистических странах. Наряду с этим Маркс предполагал, что она явится по сути своей интернациональным делом цивилизован­ного мира. Если временно отвлечься от второго признака «классиче­ской» формы революции, то остаётся вопрос об осуществлении социа­лизма в экономически и потому также социально отсталой стране, ко­торым мы должны заняться в первую очередь.

Ленин никогда не сомневался в том, что русская революция пред­ставляет собой нечто необычное, не вполне отвечающее марксистским взглядам. Когда в своей работе «Детская болезнь «левизны» в комму­низме» он говорит о международном значении русской революции, то с полным правом энергично подчёркивает её важность. Тем не менее, он не забывает тотчас же добавить:

«Конечно, было бы величайшей ошибкой преувеличить эту истину, распространить её не только на некоторые из основных черт нашей революции. Точно так же было бы ошибочно упустить из виду, что после победы пролетарской револю­ции хотя бы в одной из передовых стран наступит, по всей вероятно­сти, крутой перелом, именно: Россия сделается вскоре после этого не образцовой, а опять отсталой (в «советском» и в социалистическом смысле) страной» (Полн. собр. соч., т. 41, стр. 3).

Не составляет особого труда уяснить себе, о чём думал Ленин, вы­сказываясь таким образом. Преобразование капиталистического обще­ства в социалистическое выступает — прежде всего и изначально — как экономический вопрос. Чем более развит капитализм в стране победо­носной революции, тем непосредственней, решительней, адекватней в его экономике могут быть быстро и энергично реализованы специфические задачи социализма. Напротив, в стране, которая в этом отношении является «отсталой», на повестку дня неизбежно приходится ставить ряд вопросов, которые в чисто экономическом плане, то есть нормаль­ным образом, по сути своей являются всего лишь задачами развития капитализма. При этом речь идёт о двух вопросах, образующих в эко­номической действительности взаимосвязанный комплекс: с одной сто­роны, о количественном и качественном уровне развития крупной промышленности в решающих при данных условиях областях массово­го производства; с другой стороны, о таком распределении населения по ведущим отраслям производства, которое способно обеспечить необходимое динамическое равновесие, взаимодействие и поступательное развитие, нормальное функционирование сельского хозяйства и инду­стрии в различных частях экономической жизни. Так вот, в 1917 году никто не сомневался в том, что капиталистическое производство Рос­сийской империи было ещё очень далеко от этой ступени.

Если мы признаём это обстоятельство, то следует ли отсюда, что насильственное свержение капиталистического режима в дни Велико­го Октября было «ошибкой», как это с самого начала стремились изо­бразить социал-демократические теоретики? Мы полагаем, что не сле­дует. Великие исторические решения, революционные волеизъявления никогда не выдумываются «чисто теоретически» в кабинетах учёных. Напротив, они являются ответами на альтернативы, которые навязы­ваются пришедшему в движение народу действительностью — от повседневных дел до самых крупных политических решений партий и их вождей. Конкретная же неповторимость ситуаций, в которых принима­лись тогда решения, задавалась, прежде всего, Первой мировой войной. Хотя все решения II Интернационала содержали в себе требования от­пора войне, завоевания социализма путём выхода из кризиса, который она порождает, все социалистические партии, за редкими исключения­ми, своими действиями поддержали империалистическую войну. В этом плане не последовало никаких изменений и с Февральской революци­ей, со свержением царизма; напротив, продолжение войны стало цент­ральной задачей партий меньшевиков и эсеров. Борьба большевиков за государственную власть поэтому естественным образом соединилась со жгучим желанием миллионных масс немедленно окончить вой­ну. Этот реальный, жгуче актуальный, центрально важный для боль­шинства населения вопрос стал решающим моментом в конкретных альтернативах Октября: при существовавших тогда условиях немед­ленно окончить войну можно было лишь при свержении буржуазно-демократического режима.

К каким социальным последствиям ведёт затяжка до полного военного поражения с принятием этого решения, показывает вся история Веймарской республики вплоть до захвата вла­сти Гитлером.

Сделанный Октябрём выбор из внутриполитических альтернатив также не основан на простом «да» или «нет» по отношению к сверже­нию господства буржуазии. Центральная проблема социального разви­тия России в XIX веке — ликвидация всё ещё цепких пережитков фео­дализма, возникновение эксплуатируемого уже не столько по-феодальному, сколько по-капиталистически крестьянства — тогда тоже приня­ла крайне острую форму: несмотря на ожесточённое сопротивление «демократического режима», непрерывно ширились крестьянские восстания, стихийный раздел земли. Следовательно, и здесь вопрос конк­ретно стоял так, что без свержения буржуазно-демократического ре­жима фактически невозможным было действительное решение кресть­янского вопроса. Стало быть, имелось два взрывоопасных вопроса рос­сийского общества, которые, не имея с чисто теоретической точки зре­ния прямо социалистического характера, при тогдашних конкретных обстоятельствах могли получить удовлетворяющее подавляющее большинство трудящихся масс решение только путём революционного свер­жения господства буржуазии. Октябрь 1917 года, таким образом, вы­явил революционную ситуацию в самом широком смысле этого слова: господствующие классы уже больше не могли править по-старому, а угнетённые, эксплуатируемые массы уже не могли дальше жить по-старому (ленинское определение революционной ситуации). Выбор 1917 года поэтому вообще нельзя обсуждать без учёта этой социальной подпочвы.

Что тем самым политически оправдывается выбор в пользу неклас­сического решения задачи перехода к социализму, не подлежит сомне­ниям. Но самое убедительное оправдание мотивов не способно устра­нить экономических последствий. Впрочем, в качестве центральных вопросов дальнейшего развития они выступили лишь несколько лет спустя. Сначала молодая Республика Советов должна была выстоять в борьбе за существование с немецким империализмом, позже — с вой­сками всяческих интервентов. Она обнаружила при этом такую силу, такую решимость масс, такую способность к превосходному политиче­скому и военному руководству, которые повысили и углубили в широ­ких мировых кругах притягательную силу молодого социалистическо­го государства. Лишь после успешного окончания гражданской войны экономическая проблематика неклассической формы перехода откры­то стала центральной для жизни Советской России.

Когда Ленин обратился в теории к этому проблемному комплексу, он не забыл подчеркнуть, что речь идёт о чём-то существенно новом. «Даже Маркс не догадался написать ни одного слова по этому поводу и умер, не оставив ни одной точной цитаты и неопровержимых указа­ний», — отмечал он в 1922 году (Полн. собр. соч., т. 45, стр. 84).

Правда, сама проблема кажется имеющей чисто экономическую природу, и Ленин вновь и вновь указывает на все экономическо-практические по­следствия, которые отсюда проистекают. Её решающий, центральный пункт Ленин усматривает в том, что в экономической ситуации, ос­тавшейся в наследство от гражданской войны, была расшатана и даже сведена на нет смычка между пролетариатом и миллионными массами крестьян. Он заявляет:

«…Задача нэпа, основная, решающая, всё ос­тальное себе подчиняющая, — это установление смычки между той но­вой экономикой, которую мы начали строить (очень плохо, очень не­умело, но всё же начали строить на основе совершенно новой социа­листической экономики, нового производства, нового распределения), и крестьянской экономикой, которой живут миллионы и миллионы крестьян» (там же, стр. 76).

Уже это целеполагание показывает, что хотя Ленин в общетеоре­тическом плане никогда не высказывался по поводу специфического характера социализма как формации, в практически-интуитивном пла­не он, по существу, ясно его понял. В прежних формациях изменение экономической структуры, с общественной точки зрения, обыкновен­но происходит со стихийной необходимостью, —  что, естественно, от­нюдь не исключает вторжения в жизнь отдельных экономических полаганий отдельных людей, как сознательно (конечно, зачастую с лож­ным сознанием) направляемой практики, — в то время как первая же крупная мера переходного к социализму периода, обобществление средств производства, их концентрация в руках рабочего класса имеет своим необходимым последствием обязательность осознания общест­вом соотнесенных с тотальностью экономики общественных актов. Именно благодаря этому они должны из господ социального развития стать его слугами. Конкретная социальная структура, её преобразова­ние должны общественно-сознательно проистекать из экономики, направляемой таким образом, подготавливая их в бытии и сознании в соответствии с функциями социализма как этапа подготовки к коммунизму. Ленин, стало быть, видит с полной ясностью, что верно распо­знанный им феномен нарушенных взаимоотношений между городом и деревней в действительности связан прежде всего с тем, что вслед за уничтожением унаследованной от капитализма частной собственности на средства производства начинается новый период общественной ак­тивности людей. Поскольку чисто стихийный рост экономической жизни людей теперь объективно-экономически должен будет ими на­правляться, упорядочиваться, постольку третий из «Тезисов о Фейер­бахе» Маркса, согласно которому «воспитатель сам должен быть вос­питан», приобретает непоколебимую актуальность.

Органом подобного самовоспитания — то есть, если исходить из всемирно-исторической точки зрения, самовоспитания к действительно человеческому бытию в том смысле, в каком понимал его Маркс, — яв­ляется социалистическая демократия. Социально-экономическое раз­витие человеческого рода тем самым выдвинуло вопрос, который до сих пор среди последователей Маркса только Лениным был поставлен как центральный вопрос переходного периода и положен в основу ленин­ских целеполаганий. Тот факт, что воспитатель — общественный слой, руководящий революцией, — сам должен быть воспитан, с одной сторо­ны, идёт вразрез с любым утопизмом, с предположением, будто с по­мощью какого-то изощренного, мнимо экстраординарного познания можно привести человечество в процессе его развития к совершенному состоянию, когда все проблемы будут устранены. С другой стороны, он идет вразрез с механистически истолкованным материализмом, кото­рый хотел бы любое решение выдать просто-напросто за стихийно-не­обходимый продукт развития производства. Для Маркса мир экономи­ки («царство необходимости») раз и навсегда является базисом того самосозидания человеческого рода, которое он назвал «царством сво­боды». Определив его сущностное содержание как «развитие челове­ческих сил, которое является самоцелью», он тем самым одновременно ясно выразил то, что подобная практика должна качественно отли­чаться от экономической практики (даже взятой в самом широком её толковании), стало быть, что она никак не может возникнуть как про­стой, стихийно-необходимый продукт последней, хотя — и в этом со­стоит живое противоречие общественной жизни, которым порождает­ся новое, — такого рода жизненная практика «может расцвести лишь на этом царстве необходимости, как на своём базисе» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 25, ч. II, стр. 387).

Неклассический характер революции 1917 года, следовательно, обусловлен, прежде всего, тем, что социализм нужно было реализовывать на том этапе развития, когда фактически достигнутая производст­вом и распределением высота развития была ещё далеко не достаточ­ной, чтобы служить базисом даже для подготовки «царства свободы». Таким образом, становится необходимым прохождение промежуточно­го периода, на котором следует наверстать эту экономическую отста­лость; промежуточного периода, на котором быстрое и радикальное поступательное развитие экономики должно занять центральное место в теперь уже сознательном управлении общественной жизнью. Очевидно, это положение дел и учитывал Ленин, когда он, как отмечалось, говорил о том, что если бы социализм победил в экономически более развитой стране, то к ней бы неизбежно перешла ведущая, путеуказующая роль в построении социализма.

Великая, доселе никем ещё — в том числе и Лениным — теорети­чески не сформулированная центральная проблема такого некласси­ческого социалистического строительства, такой подготовки к комму­низму состоит, стало быть, в следующем: какого рода отношение должно быть установлено между чисто экономической практикой, которая призвана просто наверстать эту отсталость, и между нацеленными прямо на социалистическое содержание, поддерживающими социали­стическую демократию актами, институтами и так далее? Очевидным явля­ется то (и Ленин никогда не терял из виду это обстоятельство), что прежняя теория, в том числе в лице самих Маркса и Энгельса, не дала, не могла дать никакого теоретического разрешения этого вопроса о пропорциях. Ими было установлено — и это имеет решающее значение в общественно-онтологическом плане, — что намеченная к достижению цель — «царство свободы», правда, является чем-то качественно отлич­ным от экономического «царства необходимости», но «царство свободы» вообще может быть воздвигнуто лишь на основе «царства необхо­димости». Этой констатацией выражена как общественная зависи­мость, реализующаяся в отношении между надстройкой и базисом, так одновременно и качественное различие этих определений. Ибо «царство свободы» уже представляет собой нечто намного большее, нежели то, что в классовых обществах выполняло функции надстройки.

Онтологический скачок подготавливается уже тем, что при социализме всё определенней должны приобретать единый и непосредственно общественный характер телеологические полагания,  на  которые опирается экономическая практика.

Таким образом, социализм (а тем более коммунизм) является фор­мацией, в которой общественное целое и его развитие всё сильнее подчиняются единому телеологическому управлению и всё больше ут­рачивают ту свойственную капитализму структуру, при наличии которой из приобретающих всё большую общественную концентрацию стихийных полаганий подобного рода должна, в конце концов, полу­чаться нормально функционирующая причинность целого. Не подле­жит сомнению, что и здесь тоже имеются переходные фазы: Энгельс констатировал их уже на примере акционерных обществ, а Ленин распространил это наблюдение на монополию. Но при всей правильности выделения таких промежуточных фаз они не должны затушевы­вать скачка, который происходит между двумя формациями: сущест­венно новым в развитии человечества является то, что движение эко­номики получает единое телеологическое регулирование, что, стало быть, телеология из простого момента причинно-закономерного обще­ственного развития должна стать его ключевой категорией. То, что Маркс даже такое регулирование все еще называл «царством необхо­димости», является, безусловно, правильным и обоснованным с общест­венно-онтологической точки зрения. Ведь экономика является и оста­ётся процессом материального воспроизводства общества и человека в обществе, где отдельный человек в конечном счёте остаётся его объ­ектом, где его разум должен ограничиться максимально правильным постижением объективно оптимальных возможностей. Тут не может быть места для действий, в качестве самоцелей служащих человеческому роду. Конечно, это ни в малейшей степени не ослабляет скачкооб­разности изменения, которое совершается при обобществлении средств производства: во-первых, тем самым исключается обществен­ный феномен приспособления индивидом или группами общественных функций экономики к обслуживанию своих эгоистических частных интересов; во-вторых, и в тесной взаимосвязи с этим возникает объек­тивная возможность сознательной постановки экономического разви­тия на службу более высоким родовым интересам, что при частной собственности на средства производства всегда должно было оставать­ся в лучшем случае побочным продуктом.

Таким образом, свидетельством глубокого осмысления Лениным этих взаимосвязей, его стремления поставить на службу грядущему «царству свободы» их познание и даже догадки об их характере является то, что при постановке тех или иных вопросов, например, при попытке чисто экономически преодолеть отсталость России, которая вследствие мировой и гражданской войн приняла катастрофические размеры, он всё предпринимаемое в этом русле подчинял мерам, спо­собствующим формированию при социализме общесоциалистической общественности. Мы исходили из этой его концепции, когда говорили, что в расшатывании и даже простом ослаблении отношения между про­летариатом и крестьянством он усматривал центральную опасность этого кризиса в переходный период. С его точки зрения, социализм есть социальная, социально осознанная (доведённая до осознания) общность всех трудящихся, необходимая для того, чтобы благодаря их собственному труду, благодаря их собственному опыту поднять их ма­териальное и духовное существование до социальной осмысленности разумного взаимодействия.

Сегодня вопросом второстепенной важности является то, были ли — и если были, то в какой мере — практически осуществимыми пла­ны Ленина. Не следует забывать, что в процессе конкретизации «новой экономической политики» очень скоро наступила смертельная болезнь Ленина, которая всё больше делала его неспособным к регулярно-не­прерывной организаторской работе. Сообразно с этим всё, что мы зна­ем о его деятельности в этот период, имеет характер предложений по проведению экспериментов. По поводу такого характера своих высказываний Ленин также не имел никаких иллюзий. В любом случае, он всё меньше был в состоянии действительно, практически-конкретно проследить за их проведением и проделать, либо проконтролировать самокритику, необходимость которой диктовала практика. Он сам смотрел на них как на попытки постичь возникающую наново общест­венную действительность в её самых глубоких тенденциях, и приме­нить познание для подготовки социалистического существования тру­дящихся. Этот пробный характер всех запланированных им мер вы­ражается уже в том, что в его тогдашних концепциях играло весьма подчинённую роль экономически-плановое хозяйство, ставшее впо­следствии в центр всего. Бросается в глаза редкая у Ленина афористическая абстрактность и оголённость перспектив его впоследствии часто цитировавшегося положения о том, что социализм есть «Советская власть плюс электрификация всей страны». О том, как Ленин хотел реализовать эту конкретную цель, впрочем, можно судить по определённой методологии, не утратившей и сегодня своего теоретического значения: методологии сознательного мысленного экспериментирова­ния в обстановке, теоретически-закономерный характер которой далеко ещё не достаточно прояснён светом познания. При этом мы пола­гаем, что часто встречающиеся у Ленина слова Наполеона I: «On s’engage et puis on voit»*, — и сегодня могли бы составить здоровый мето­дологический противовес множеству плановых фантазий. Вследствие своей абстрактной аподиктичности, очень часто основанной на не слишком корректных экстраполяциях, вследствие того, что они исполь­зуются в манипулятивных целях, эти фантазии как небо от земли да­леки от реального предвидения реальных тенденций общественной действительности.

* См.: Ленин В.И. О нашей революции (По поводу записок Н. Суханова): «Помнится Наполеон писал: «On s’engage et puis … on voit». В вольном русском переводе это значит: «Сначала надо ввязаться в серьезный бой, а там уже будет видно». (Полн.  собр. соч., т. 45, стр. 381 – Прим. пер.)

Эту опасность Ленин в известной мере предвидел. Не случайно на протяжении всего периода болезни его главной заботой была усиливающаяся бюрократизация политической жизни — как государства, так и партии. Кто внимательно проштудирует ленинские работы поры подготовки революции, тот легко убедится, что самодеятельность тру­дящихся — от повседневной жизни до большой политики — составляла для него главный признак их зрелости для социалистических преобразований. Более того, Ленин должен был не только смотреть со сторо­ны, а подчас помогать и способствовать тому, чтобы в гражданскую вой­ну непосредственные безотлагательные задачи, прежде всего военные, а потом, в силу их практического верховенства, также идущие с ними рука об руку гражданские, всё больше приобретали бюрократические формы. После победоносного окончания периода гражданской войны одной из главных его забот был демонтаж этих форм при возвращении к нормальной жизни общества. Яснее всего эта тенденция вырази­лась в дилеммах дискуссии о профсоюзах. В то время как Троцкий проповедовал нечто вроде огосударствления профсоюзов, чтобы использовать их организационные возможности в интересах повышения производства (это казалось ему целесообразным ещё и потому, что в рабочем государстве-де не нужна особая защита рабочих от собственного государства), Ленин подчёркивал, что в действительности это рабочее государство — с бюрократическими извращениями. Соответственно он резюмирует свою позицию по этому вопросу следующим образом:

«Наше теперешнее государство таково, что поголовно организо­ванный пролетариат защищать себя должен, а мы должны эти рабочие организации использовать для защиты рабочих от своего государства и для защиты рабочими нашего государства» (Полн. собр. соч., т. 42, стр. 208).

А кто знаком с ленинскими работами и письмами последних лет жизни, тот знает, как упорно и ожесточённо Ленин вёл борьбу с бюрократизмом во всех областях государственной и общественной жизни, как он хотел исключить из партии весьма ценимых им товари­щей (например, Орджоникидзе) за то, что они нарушали эти принципы пролетарского демократизма, сохраняя известные замашки времён гражданской войны.

Ленин, однако, уже гораздо раньше занял по это­му вопросу правильную и решительную позицию. В главном своём труде по вопросу демократизации, в «Государстве и революции», он заводит речь о концепции «отмирания» государства. Такое отмирание может произойти в силу того обстоятельства, что

«избавленные от ка­питалистического рабства, от бесчисленных ужасов, дикостей, нелепо­стей, гнусностей капиталистической эксплуатации, люди постепенно привыкнут к соблюдению элементарных, веками известных, тысяче­летиями повторявшихся во всех прописях, правил общежития, к соблю­дению их без насилия, без принуждения, без подчинения, без особо­го аппарата для принуждения, который называется государством» (Полн. собр. соч., т. 33, стр. 89).

Как всегда Ленин сосредоточивает внимание на стоящей перед ним задаче. Это значит, что он вообще не касается более отдалённой проблемы, поставленной Марксом («царство свободы»), и сосредоточивает внимание исключительно на отмира­нии государства. Но занятая им позиция, если взять целиком её общую методологическую суть, тем не менее, направлена на весь комплекс во­просов. Важно, прежде всего, то, что он и здесь держит в поле зрения всю повседневную жизнь людей. Он весьма далёк от желания навязать демократии при социализме какой-то «ситуайенский» характер (от фр. cytoyen – «гражданин». – Прим. пер.). Непосредственно перед цитированным местом он высказывает отрицатель­ное отношение — правда, касаясь других аспектов вопроса — к той точке зрения, будто демократия при социализме является «просто только расширением демократии» (имеется ввиду буржуазная демократия). Напротив, она является её противоположностью. Прежде всего потому, что она должна быть не идеалистической надстройкой над стихийным материализмом буржуазного общества, а материальным движущим фактором самого общественного мира, конечно уже более не базируясь, на его всё ещё многочисленных природных границах, подобно полису, а базируясь на его общественно-материальном бытии, приобретающем здесь завершённость. Вот почему её задача заключается в том, чтобы реально пронизать всю материальную жизнь все людей, выразить их социальность как продукт собственной деятельности всех людей, начиная с повседневных дел и кончая решающими для общества вопросами. В эпохи, когда на повестку дня становится революция, это движение снизу вверх и сверху вниз происходит с взрывообразной стихийностью.

Следует напомнить о том, что великие, поворотные во­просы в жизни Советской России, как внутриполитические, так и внешнеполитические, могли приводить в движение общественное мне­ние всего мира, в стране и за рубежом. По-иному обстоит дело в периоды «консолидации», когда, например, тайная дипломатия, тайны военных приготовлений неизбежно остаются в большой мере вне сфе­ры досягаемости общественного мнения в данной стране. К этому вопросу мы позже ещё вернёмся в другой связи. А здесь центральным для нас является вопрос о том, каким образом социалистическая демо­кратия может утвердиться в повседневной жизни людей.

Ленин гово­рит о привычке как о важнейшей движущей силе отмирания государства, так как она позволяет людям наладить своё общежитие со своими ближними «без насилия, без принуждения, без подчинения». Конечно, привычка — это чрезвычайно общая «социологическая» категория, ко­торая должна играть значительную роль во всяком функционирующем обществе; в таком общем толковании она, однако, является совершенно нейтральной по отношению к тому, как привычка воздействует на повседневную практику людей. То, что имеет здесь в виду Ленин, далеко выходит за рамки подобной абстрактно-социологической всеобщности. Он подразуме­вает общественно-телеологический процесс, в котором все акты, институты и т. п. государства и общества рассчитаны на приучение лю­дей к указанным Лениным способам поведения.

Известные элементы такой телеологии, естественно, существуют в каждом обществе. Однако, например, вся структура права в классо­вых обществах с объективной необходимостью приобретает такой ха­рактер, что люди стихийно привыкают к тем способам поведения, которые мы, следуя, конечно, Марксу, уже описали выше; требования и запреты закона, где это только возможно, должны ограничивать преимущественно действия других, а не собственные действия; последние подчинены «экономическому эгоизму» всякого индивида. Привычка к правильным действиям, следовательно, неизбежно усиливает эгоизм повседневного человека, побуждающий его рассматривать своих ближ­них как простой предел собственного существования и практики. Мы знаем также, что, согласно Марксу, буржуазное право, конечно, не без определённых видоизменений, остаётся в силе в период социализма. Таким образом, нечто не просто стихийно возникшее должно вступить в общественную действительность, дабы привыкание к теперь уже та­ким образом формируемому, таким образом функционирующему об­ществу пробуждало в людях — а потенциально во всех людях — именно такие привычки. Стало быть, следует в корне революционизировать не только идеологию, но прежде всего материальное бытие и деятель­ность в повседневной жизни. Уже в «Манифеста Коммунистической партии» буржуазное общество и коммунизм были противопоставлены друг другу в том плане, что в буржуазном обществе прошлое господст­вует над настоящим, а при коммунизме — настоящее над прошлым. Это значит, что в буржуазном обществе конечные основания человеческой практики оставляют для решений людей, по существу, лишь то пространство, которое очерчивается внутри самодвижения материаль­ного базиса практики объективной необходимостью, в то время как при коммунизме реально возможными должны стать такие целеполагания относительно жизненной основы практики, которые позволяют достичь её качественного преобразования.

Внутренняя диалектика в ленинском учении о привыкании, стало быть, с самого начала имела одной из существенных своих интенций содействие установлению господства настоящего над прошлым. Поэто­му Ленин ещё в эпоху «военного коммунизма» с любовно-критическим вниманием следил за всеми общественными починами этого рода и поддерживал их. Его страстная борьба с буржуазными тенденциями ос­нована только на том, что он очень рано и в высшей степени критично осознал, что бюрократические манипуляции в конечном счёте бесплодны, но также — а в субъективном плане, наверное, прежде все­го — на том, что он увидел тенденцию, которую неизбежно содержит в себе любая бюрократизация, тенденцию закреплять господство про­шлого над настоящим, к чему ведёт порождаемая такой практикой рутина. Поэтому он усматривает в движении, давшем жизнь так называемым коммунистическим субботникам, такую тенденцию в общественных действиях людей к освобождающейся из-под власти прошлого самодеятельности, которая способна повести к социалистической демократии, к подготовке «царства свободы» и через неизбежно дли­тельный, полный противоречий и отступлений процесс — к его вопло­щению в жизнь. Подобные тенденции хотя и имеют своей неотъемле­мой основой, необходимым исходным пунктом данную конкретную экономику и соответствующим образом определяются ею, тем не менее не являются непреложным продуктом вырастающего из прошлого эко­номического состояния, а представляют собой подступы к установле­нию в первый раз господства настоящего над прошлым. Поэтому Ленин высказывается о социальной сущности коммунистических суб­ботников следующим образом:

«Но коммунистического в нашем хозяй­ственном строе пока нет ничего. «Коммунистическое» начинается только тогда, когда появляются субботники, то есть бесплатный, не нормированный никакой властью, никаким государством, труд отдельных лиц на общественную пользу в широком масштабе» (Полн. собр. соч., т. 40, стр. 35-36).

Ясно, что когда такие движения бюрократически планируются и организуются, они обязательно утрачивают именно этот свой характер и превращаются в нормальные составные части нормальной конк­ретной экономики; а платят ли за них деньги или они являются бес­платными «сверхурочными» рабочими часами — с этой точки зрения совершенно безразлично.

Не случайным является то, что именно эти установки Ленина про­будили универсальное восхищение и универсальную ненависть в от­ношении социалистического переворота. Ведь совершенно очевидным было отчаянное состояние экономики молодой Советской России. Но именно своеобразная реакция Ленина на это состояние, который при бескомпромиссном реализме разоблачения недостатков экономики, её отсталости и так далее никогда не забывал с глубоким сочувствием отзываться на малейшие подвижки в попытках осуществить тенденции со­циалистического будущего и при этом не забывал рассматривать в качестве центральной практической задачи социалистическую демо­кратизацию, составляющую незаменимый элемент строительства социализма, — именно она, эта своеобразная реакция, была человеческой основой этих столь бурных страстей.

Во всяком случае, достойно внимания то, что ленинская тенденция — даже при том, что его новая, демократическая тенденция не всегда получала понимание — с её направленностью на очеловечение человека оказала очень большое и глубокое влияние вне России. По­зволю себе сослаться на свою статью «Моральное призвание Коммунистической партии»**, в которой рассматриваются именно эти взгляды Ленина на коммунистические субботники, хотя марксизм истолковывался здесь не без идеалистических пристрастий.

** См. статью в: Лукач Д. Политические тексты. — М.: Три квадрата, 2006. — С. 173-182. — Прим. ред.

Поскольку Ленин как марксист в противовес вульгаризаторским теориям социал-демократии всегда подчёркивал, что с отмиранием государства отомрёт также демократия, что осуществлённый коммунизм — это формация, где уже не является актуальным вопрос о демократии, глубочайше демократическая — социалистически демократическая — позиция Ленина по переходному периоду сегодня во многом предана забвению.

При этом, конечно, немалую роль играет заинтересованность буржуазных идеологов в том, чтобы возвести сталинские искажения демократии к Ленину. Как бюрократические тенденции к консервации принципов Сталина, так и идеологические тенденции тех, кто ведёт против них «холодную войну», равным образом характеризуются стремлением по возможности возвести к Ленину теорию и практику Сталина.

Лишь марксистская критика деятельности Сталина способна выявить теоретический и практический разрыв, который в действительности существует между ними. Ей следовало бы также на исторических фактах показать, что Сталин именно в крупных стратегических вопросах отнюдь не был защитником ленинской линии в большей мере, нежели те, кто стал впоследствии его оппонентами. Так, после возвращения в Россию Ленин вынужден был одинаково подвергнуть критике Каменева и Сталина за одно и то же непонимание характера революции.

Но коль скоро мы завели здесь речь о проблеме преемственности, то поучительно было бы констатировать, где и в какой связи у Лени­на содержится понимание преемственности, включающее в себя её положительную оценку. Некоторым из читателей, очевидно, бросилось в глаза, что в приведённой выше цитате о привыкании Ленин рассматривает те правила человеческого общежития и сотрудничества, кото­рые характеризуют социалистическую демократию не как радикально новые, возникшие вообще лишь в ходе развития принципы, а как эле­ментарные, тысячелетиями действовавшие силы, которые, правда, мог­ли обрести социальную всеобщность лишь при социализме. Здесь в ле­нинской методологии выступает то, что столь глубоко связывает его с Марксом и столь же глубоко отделяет от Сталина и его последовате­лей: органичное соединение признания преемственности определённых исторических тенденций развития и необходимого изменения их функций во время великих революционных переходов и переворотов. Истинное методологическое опровержение всякого утопизма основы­вается именно на этой концепции исторической преемственности: у утопистов нечто радикально новое вносится разумом в мир, соглас­но марксизму, напротив, само общественно-историческое развитие на определённых поворотных пунктах оборачивается новым; при этом, в глубочайшем согласии с человеческой сущностью, не никогда не существовавшее доселе должно вступить в мир, а наоборот, на всё общество должны распространиться, стать всеобщими «лишь» определённые человеческие установки, формы поведения и т. п., которые доселе мог­ли реализовываться только в порядке «исключений», без особых последствий. И здесь происходит скачок, и здесь совершается революци­онный поворот, но он поднимает на едва ли предполагаемую прежде высоту «лишь» уже имевшиеся и оказывавшие воздействие моменты общественного бытия человека — именно путём их социального обобщения. Этот процесс описывает Ленин в своих рассуждениях о при­выкании. Но такова его общая, марксистская методология. О самом марксизме Ленин сказал:

«Марксизм завоевал себе своё всемирно-исто­рическое значение как идеологии революционного пролетариата тем, что марксизм отнюдь не отбросил ценнейших завоеваний буржуазной эпохи, а, напротив, усвоил и переработал всё, что было ценного в бо­лее чем двухтысячелетием развитии человеческой мысли и культуры» (Полн. собр. соч., т. 41, стр. 337).

Наверное, нелишне было бы по крайней мере в общих чертах обозначить и этот аспект марксизма Ленина. Ибо тут с двух сторон обна­руживается его противоречие с важнейшими сегодня ложными тече­ниями. С одной стороны — с теми, кто полагает, что исторически имеет место лишь выбор между старым и новым, между стагнацией и возникновением чего-то радикально нового.

Замечания Ленина обращены против направлений этого рода, каким в своё время был «Пролеткульт». Опять же при этом уместно было бы отметить, что в ждановской теории марксизма последний характеризуется как нечто ради­кально новое; стало быть, в общеметодологическом плане она недале­ко ушла от футуристских концепций развития искусства.

С другой стороны, и вместе с тем у Сталина и его теоретических последовате­лей, которые сегодня часто воображают, что порвали с «культом личности», была широко распространена фетишизация преемственности. Считается (или по меньшей мере заявляется), что несомненные определённые, реальные достижения этого периода (о них мы ещё поговорим позже) должны исключать радикальный разрыв с его методами. Данная точка зрения является столь же глубоко неисторичной, немарксистской, как и вышеупомянутая.

Завершая эту часть наших, к сожалению, очень беглых заметок, мы должны отметить, что нигде в наследии Ленина нет непогрешимого рецепта систематического решения вопросов переходного периода, подобно тому, как сам Ленин не мог почерпнуть такового в наследии Маркса и Энгельса. Следовательно, не стоит заниматься досужими до­мыслами по поводу того, каким образом он смог бы конкретно совла­дать с проблематикой переходного периода, если бы сохранил работо­способность и прожил дольше, в какой мере он располагал объектив­ной возможностью найти образцовое решение тех проблем, которые проистекали из неклассической сути русской революции, и провести его в жизнь. Несмотря на это, мы полагаем, что наша попытка осве­тить важнейшие принципиальные и методологические основания его тогдашней практики является небесполезной. Речь не идёт о том, что­бы дать здесь историю этого периода в целом.

Естественно, создание её крайне желательно.

Но если что сегодня крайне важно, так это ясное познание радикальности того разрыва с основаниями метода Ленина, который совершили его преемники; познание того, как это необ­ходимо должно было повести во многих отношениях к разрыву с мар­ксизмом, хотя подавляющее большинство ведущих деятелей этого пе­риода были глубоко убеждены, что применяют к современной действительности настоящий метод Маркса. Отсюда, естественно, возникает иллюзия, будто они продолжили дальше глубочайшие замыслы Ленина, что является не меньшим заблуждением.

Источник — интернет-архив WayBack Machine

By
@
backtotop