Э.БАЛИБАР. Коммунизм и свобода — что общего?

Этьен БАЛИБАР (фр. Étienne Balibar, род. 1942 г.) — французский философ, профессор политической философии Университета Париж X — Нантер и Калифорнийского университета в Ирвайне, преподаватель французского и английского языков и современной литературы. В 1960-х годах Балибар, учившийся в Высшей нормальной школе, проявил себя как способный ученик и сотрудник философа Луи АЛЬТЮССЕРА. Совместно с другими студентами Альтюссера (например, Жаком РАНСЬЕРОМ) он принимал участие в семинаре, посвящённом «Капиталу» Карла МАРКСА, и последующем издании сборника «Читать Капитал».

В изданной в 1976 году книге «О диктатуре пролетариата» Балибар критикует руководство Французской коммунистической партии (ФКП) за отказ от концепции революционной диктатуры пролетариата, усматривая корни этого отхода в 1936 году, когда Сталин провозгласил конец классовой борьбы и «общенародное государство» в СССР. В 1989 году совместно с Иммануилом ВАЛЛЕРСТАЙНОМ опубликовал сборник «Раса, нация, класс. Двусмысленные идентичности». В «Массах, классах и идеях» Балибар утверждает, что в «Капитале» исторический материализм Маркса входит в противоречие с его критической теорией, особенно в изучении категории труда. Соответственно, он делает вывод, что формы революционной субъектности не могут постоянно оставаться неизменными (такие формы организации рабочего класса, как политическая партия и профсоюз, также будут рано или поздно исчерпаны).

Предлагаем вашему вниманию русский перевод основных фрагментов лекции Этьена Балибара, прочитанной им в 2011 г. в рамках ежегодного семинара «Коммунизм «нового поколения» (Communisme de Nouvelle Génération) в г. Монлюсон (Франция); перевод сделан с украинского варианта, опубликованного в интернет-журнале «Cпільне», и уточнён по оригиналу.

etienne-balibar____________

Этьен БАЛИБАР

КОММУНИЗМ И СВОБОДА  — ЧТО ОБЩЕГО?

Говоря абстрактно, есть несколько возможностей. Можно сказать, что «коммунизм» и «свобода» — два отличных понятия, между которыми надо навести мосты; надо найти связи между ними, как между «коммунизмом» и «демократией» или другими вариантами, которые приходят в голову. В крайнем случае, можно предположить, что это две противоположности, и нужно найти единство противоположностей или диалектическое решение — возможно, сама история отчасти при определённых обстоятельствах нас заставляет это сделать. С другой стороны, формально можно предположить, что эти два термина обозначают одно и то же, то есть, по сути, коммунизм — это свобода или, очевидно, специфически конкретная форма реальных и формальных прав, эффективная форма реализации свободы или максимизации свободы в обществе и в истории. Вероятно, именно так думал Маркс.

Для него мнение, будто «коммунизм» и «свобода» являются противоположными понятиями, бесспорно, казалась бессмыслицей, даже если он осознавал, что другие также ссылаются на идеалы свободы. Для Маркса настоящая свобода — это коммунизм. Поэтому, когда мы имеем дело с историей, которая не является просто историей предательства или историей извращения (а мне так не кажется), то нам нельзя довольствоваться убеждением, что якобы по ту сторону железного занавеса в социалистических странах коммунизм отождествляется с диктатурой и деспотизмом, а у нас здесь он остаётся абсолютно верен своему идеалу или своей теоретической идее.

Всё гораздо сложнее, и очень непросто определить, с какой стороны влияние было вреднее. Конечно, я принадлежу к поколению, которое не было основателем Французской коммунистической партии, Народного фронта, Движения сопротивления или Освобождения; моё поколение пришло к коммунизму в годы голлизма, в частности, в период антиколониальной борьбы. Некоторые тогда склонялись к мысли, что большая ответственность заключалась в подражании советской модели. Я уже тогда считал и до сих пор считаю, что значительную роль сыграли внутренние причины, которые не просто связаны с влиянием «старшего брата» с Востока, но и с дефицитом демократии внутри ФКП. В известной степени с тех пор я никогда не переставал размышлять, вместе со многими другими, насколько те причины зависели от местной специфики.

Для меня проблема не в том, насколько ответственный тот или иной руководитель. Надо было понять, почему логика функционирования организации, которая была прежде (и осталась) организацией, предназначенной поддерживать борьбу за эмансипацию эксплуатируемых, рабочего класса и других вокруг него, могла, тем не менее, приводить к высокой степени парадоксального и часто противоположному результату. Почему организация, стремясь демократизировать и освободить или эмансипировать окружающее капиталистическое общество, сама могла функционировать во многих аспектах внутри своих структур менее демократично, чем общество, которое она претендовала изменить?

Я хорошо осознаю всю проблематичность, ведь в то же время эта организация или эта традиция организации коммунистических партий формировала коммунистическую культуру. Вокруг этой организации выстраивалась целая сеть ассоциаций, сообществ, профсоюзного активизма, которые в большей или меньшей степени находились под влиянием, если не под руководством, партии; они были, по известным словам Сталина, «приводными ремнями» партии (ужасная метафора). Партия была невероятным местом социализации, освобождения, солидарности, доступа к политике для массы граждан, рабочих, а также крестьян и интеллектуалов, которых буржуазное общество, как мы его знаем, исключает из политики и рассматривает как нечто несущественное. Опять же картина не была столь уж чёрно-белая, но эти вопросы и расспросы не становятся от этого менее раздражающими и насущными.

Я хотел бы перенести это расспросы до двух параллельных измерений: с одной стороны, коммунистической идеи (или, как говорит Бадью, «коммунистической гипотезы»), а с другой стороны, вопроса реального движения, отменяющего существующее положение вещей; я хочу подчеркнуть, что это движение является не идеей, а историческим фактом, и, поскольку оно полно противоречий, то наше внимание, прежде всего, должны привлечь именно эти противоречия.

Что касается первого пункта, я чем дальше, тем больше склоняюсь к следующей гипотезе. Несомненно, коммунизм, как его определяли Маркс, Энгельс и их последователи, является центральным аспектом, главным моментом образования, определения и самого описания коммунистической идеи и составляет абсолютно незаменимую часть. У меня совсем нет намерения отрицать эту идею. Однако я считаю, что исторические обстоятельства, в которых мы находимся, подталкивают нас к тому, чтобы, как минимум, релятивизировать важность, которую мы предоставляем марксистскому моменту в истории коммунизма. Это обязывает нас принять во внимание, что продолжительное время до Маркса существовали концепции коммунизма. Маркс предложил очень важную и существенную концепцию коммунизма, — и было бы интересно проанализировать, почему он предпочёл именно её (ведь сначала у него было колебания между коммунизмом и социализмом), но после Маркса, пожалуй, коммунизм не будет точно таким же. Именно эту перспективу я хотел бы рассмотреть.

Чтобы эта гипотеза имела твёрдое основание, надо сказать две вещи. Во-первых, всё, что возникало в истории, не исчезает напрочь. Есть слово коммунизм (надо было бы найти время для исторического обзора этого слова), что в каком-то смысле служит передаче свидетельств от одного момента к другому. Существует длинный интервал забвения или латентности, потом всё возникает снова и завязывается вокруг этого слова. Всё, что появлялось в истории, не исчезает окончательно, но и оно не вечно и не продолжает бесконечно выполнять точно ту же функцию.

Чтобы зафиксировать идеи, выделим три момента истории коммунизма, идеи коммунизма в западном мире (пока оставим остальной мир, хотя он становится всё более важным).

Первый большой момент изобретения коммунизма имел место в Средневековье. Это момент францисканцев, монахов ордена Св. Франциска Ассизского. Эта идея возвращается сегодня во многих частях мира и не только в Европе. Она возродилась в Латинской Америке с теологией освобождения и продолжается на примерах, которые можно взять из нашего непосредственного окружения, у философов, таких, как Тони Негри, который является «рупором» коммунистической идеи. Каково же ключевое понятие коммунистической концепции у францисканцев, которая стоила самым радикальным их них костра? Это францисканская идея бедности.

Бедность — это не пренебрежительное понятия; речь не идёт о культе нищеты: бедняки, о которых говорят тексты францисканцев, это не нищие, которые просят милостыню (или если делают это, то по собственному выбору), или бедолаги, которые скатились до предела обездоленности (это не пауперизм). Это те, кто отказывается от частной собственности, но не для того, чтобы вообще ничем не владеть, а разделять блага совместно. Именно в этом направлении, естественно, францисканцы подбирали впечатляющие высказывания, фигурирующие в Евангелии или у Св. Павла: «Не имея ничего своего, они обладают всем». Им принадлежит весь мир: всё в их распоряжении, все продукты питания, все культурные, материальные блага … на основе обмена. Естественно, это связано с идеей общинности, идеей чрезвычайно требовательной и, возможно, даже тягостной. Не заставляйте меня говорить, что этот идеал только освобождающий; уже на тот момент видим, что коммунистическая идея, кроме своей эмансипативной или освобождающей силы, может обладать и тёмной стороной; в любом случае она может включать в себя пропасти, в которые её ввергает попытка осуществления.

Вторая коммунистическая идея происходит от Бабёфа, бланкистов. Маркс много позаимствовал у этой идеи, которая, кстати, есть в «Манифесте»: целая серия высказываний прямо происходит из неё; также это касается идеи «диктатуры пролетариата» или «деспотических средств». Эта идея, прежде всего, основывается на равенстве. Она не противоречит францисканской «бедности», но это уже нечто иное. Во-первых, это скорее политическая идея, чем социальная, общинная. Она очень глубоко укоренена в традиции французского коммунизма. В нём имеется мощная эгалитарная составляющая. Он сегодня очень интересно оживает в некоторых интеллектуалах-активистах, которые нас окружают, для которых коммунизм — это прежде всего вопрос равенства. Именно здесь в наиболее острой форме возникает вопрос, есть ли противоречие между равенством и свободой.

Иначе говоря, может ли равенство быть установлена диктаторскими средствами? Бланки и Бабёф были не чужды этой мысли, которую потом унаследовал марксизм… Это также традиция, которая была очень сильна в анархизме или прудонизме.

Нечего и говорить, что в таком обществе, как наше, в котором неравенства растут по экспоненте и оказываются не только в товарах потребления или условиях существования, но и в доступе к власти и овладении условиями собственной жизни, идея равенства или эгалитарные составляющие мне кажется как никогда весомыми. Однако Маркс занимал в этом вопросе не такую простую позицию. Он не был большим фанатом эгалитаризма самого по себе. Так, идея, что любой индивид, независимо от своих способностей, может одинаково получать полномочия и публичное слово только через радикально-демократическую форму, не центральная у Маркса, за исключением пассажей, где он интересуется прямой демократией, изучая Парижскую коммуну, которая полностью относится к этой традиции.

Что же было свойственно Марксу, даже если он что-то сохранил от идеи сообщества (или совместного разделения благ) или идеи равенства? Это то, что было названо социализмом.. Можно и нужно долго дискутировать по поводу нюансов, различий смысла, но, как ни крути, коммунизм Маркса — это коммунизм рабочего движения, борющегося против анархии капиталистического производства и против деспотии капитала. Он глубоко связан с идеей обобществления средств производства, перевода их организации на общественно-коллективную основу и планирование производства в модерном капиталистическом обществе.

На мой взгляд, нет сомнения, что определённые корни упадка советской системы содержатся в принятии централизованных политических форм, которые внутри партии поддерживали монополию на власть, существовавшую со стороны государства, во имя эффективности.

Если государство буржуа высоко централизованное, надо, чтобы и партия революционеров была централизована, имела военную дисциплину. Так писал Ленин. Но был другой аспект вопроса марксистского коммунизма, который совмещал элемент освобождения и эмансипации. Тёмной или негативной стороной была, очевидно, идея, что современное производство идёт к более высокому обобществлению, централизации, планированию и что коммунизм будет означать ещё один, дополнительный элемент. Однако произошло так, что капитализм сам изобрёл свои формы централизации, обобществления, в частности формы, которые зависят от финансового капитализма. Он сумел так или иначе преодолеть анархию производства и по крайней мере на определённый период нашёл формы регуляции, перед которыми социалистическое или советское планирование, вместо того, чтобы выглядеть передовым, выглядело отсталым.

Какой могла бы быть ведущая идея «четвёртого коммунизма»? Коммунизма, который не был бы коммунизмом бедности, равенства, общества или обобществления, даже если он сохраняет от них кое-что, пытаясь разрешить их неопределённости и противоречия. Мне хочется сказать, что это коммунизм индивидуальности или индивидуализации.

На первый взгляд это парадоксально, потому что название коммунизма ассоциируется для многих среди нас с сопротивлением индивидуализму, сопротивлением атомизации индивидов. Есть два известных тексты, в которых Маркс гневно бичует буржуазный индивидуализм из-за того, что капитал использует определённые понятия индивидуальности, негативной свободы, свободы конкуренции. Известная фраза Розы Люксембург: «Что такое свобода буржуазного строя? Это свобода свободной лисы в свободном курятнике», где всё определяют соотношение сил. В этом смысле, идея коммунизма наследует традиции, о которой я говорил: она оказывает существенную связь с солидарностью, сообществом или с общим распределением и даже (почему бы не сказать?) с братством. Это способ сопротивляться тому, как капиталистическое общество натравливает нас друг против друга, даже когда наши жизненные условия ничем существенно не отличаются, разрушает или расстраивает все связи солидарности и общности.

В текстах Маркса есть и другая идея, что коммунизм откроет возможность всестороннего развития индивида. Этот довольно абстрактный вопрос у Маркса мы обязаны сегодня поставить конкретно, потому что в нынешнем обществе возникает большое противоречие, драматически заострённое кризисом, в котором мы оказались: сегодня ужасно разрушаются условия индивидуальной автономии и индивидуальной свободы (особенно среди молодёжи, — из-за массовой безработицы, деградации учебных заведений, коммунальных услуг, культурных учреждений), тогда как стремительно развиваются социальные условия, позволяющие индивидам реализовать себя, а значит, распоряжаться определённой автономией. Если вы отменяете возможность определённой автономии молодёжи, автономии найти свой шанс в обществе, вы порождаете то, что социолог Робер Кастель называет désafiliation («дезафилиацией», — разрывом связей) или отрицательной индивидуальностью. При таких условиях индивид вынужден постоянно вести себя как мелкий предприниматель собственной жизни, торгуясь о своих дипломах или своей рабочей силе на том или ином рынке, в то время как в реальности он лишён каких-либо социальных условий для независимости и самоконтроля.

Именно на этой почве надо найти альтернативы. Они не состоят просто-напросто в защите институтов, которые в данный момент атакуются неолиберализмом, даже если они очень важны. На этой почве надо изобрести что-то новое, отталкиваясь от различных форм сопротивления, борьбы, творческого воображения тех, кого это касается в первую очередь. Вот, собственно, к чему я вёл: нужно переосмыслить реальное движение коммунизма, отменяющего существующее положение вещей. Я не очень полагаюсь на идею «коммунистического общества»: не знаю, оно будет существовать или нет. Тем не менее, я очень ценю борьбу общества, его солидарность, которая возникает против последствий неолиберализма. Такой практический коммунизм сохраняет нечто от своих давних идеалов — бедности, равенства, обобществления, — но он пытается добавить что-то новое для настоящего и будущего.

Перевод с франц. — Андрея РЕПЫ, русская редакция — Александра УЛЬЯНЫЧЕВА

Источник — Cпільне: журнал соціальної критики

____________

Читать ещё:

Этьен БАЛИБАР. Якобинец по имени Маркс


  1. Альтюссер использовал метод симптомного чтения для анализа текстов Маркса, чтобы отличить его новую проблематику от схожей в языковом смысле проблематики классической политической экономии. По аналогии с фрейдовским методом интерпретации снов, симптомное чтение не есть буквальное прочтение текста

Add Your Comment

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*


восемь − = 0

Мы в facebook

Мы Вконтакте

Мы в facebook

Мы Вконтакте

Э.БАЛИБАР. Коммунизм и свобода — что общего?

etienne-balibar_ск 22/06/2015

Этьен БАЛИБАР (фр. Étienne Balibar, род. 1942 г.) — французский философ, профессор политической философии Университета Париж X — Нантер и Калифорнийского университета в Ирвайне, преподаватель французского и английского языков и современной литературы. В 1960-х годах Балибар, учившийся в Высшей нормальной школе, проявил себя как способный ученик и сотрудник философа Луи АЛЬТЮССЕРА. Совместно с другими студентами Альтюссера (например, Жаком РАНСЬЕРОМ) он принимал участие в семинаре, посвящённом «Капиталу» Карла МАРКСА, и последующем издании сборника «Читать Капитал».

В изданной в 1976 году книге «О диктатуре пролетариата» Балибар критикует руководство Французской коммунистической партии (ФКП) за отказ от концепции революционной диктатуры пролетариата, усматривая корни этого отхода в 1936 году, когда Сталин провозгласил конец классовой борьбы и «общенародное государство» в СССР. В 1989 году совместно с Иммануилом ВАЛЛЕРСТАЙНОМ опубликовал сборник «Раса, нация, класс. Двусмысленные идентичности». В «Массах, классах и идеях» Балибар утверждает, что в «Капитале» исторический материализм Маркса входит в противоречие с его критической теорией, особенно в изучении категории труда. Соответственно, он делает вывод, что формы революционной субъектности не могут постоянно оставаться неизменными (такие формы организации рабочего класса, как политическая партия и профсоюз, также будут рано или поздно исчерпаны).

Предлагаем вашему вниманию русский перевод основных фрагментов лекции Этьена Балибара, прочитанной им в 2011 г. в рамках ежегодного семинара «Коммунизм «нового поколения» (Communisme de Nouvelle Génération) в г. Монлюсон (Франция); перевод сделан с украинского варианта, опубликованного в интернет-журнале «Cпільне», и уточнён по оригиналу.

etienne-balibar____________

Этьен БАЛИБАР

КОММУНИЗМ И СВОБОДА  — ЧТО ОБЩЕГО?

Говоря абстрактно, есть несколько возможностей. Можно сказать, что «коммунизм» и «свобода» — два отличных понятия, между которыми надо навести мосты; надо найти связи между ними, как между «коммунизмом» и «демократией» или другими вариантами, которые приходят в голову. В крайнем случае, можно предположить, что это две противоположности, и нужно найти единство противоположностей или диалектическое решение — возможно, сама история отчасти при определённых обстоятельствах нас заставляет это сделать. С другой стороны, формально можно предположить, что эти два термина обозначают одно и то же, то есть, по сути, коммунизм — это свобода или, очевидно, специфически конкретная форма реальных и формальных прав, эффективная форма реализации свободы или максимизации свободы в обществе и в истории. Вероятно, именно так думал Маркс.

Для него мнение, будто «коммунизм» и «свобода» являются противоположными понятиями, бесспорно, казалась бессмыслицей, даже если он осознавал, что другие также ссылаются на идеалы свободы. Для Маркса настоящая свобода — это коммунизм. Поэтому, когда мы имеем дело с историей, которая не является просто историей предательства или историей извращения (а мне так не кажется), то нам нельзя довольствоваться убеждением, что якобы по ту сторону железного занавеса в социалистических странах коммунизм отождествляется с диктатурой и деспотизмом, а у нас здесь он остаётся абсолютно верен своему идеалу или своей теоретической идее.

Всё гораздо сложнее, и очень непросто определить, с какой стороны влияние было вреднее. Конечно, я принадлежу к поколению, которое не было основателем Французской коммунистической партии, Народного фронта, Движения сопротивления или Освобождения; моё поколение пришло к коммунизму в годы голлизма, в частности, в период антиколониальной борьбы. Некоторые тогда склонялись к мысли, что большая ответственность заключалась в подражании советской модели. Я уже тогда считал и до сих пор считаю, что значительную роль сыграли внутренние причины, которые не просто связаны с влиянием «старшего брата» с Востока, но и с дефицитом демократии внутри ФКП. В известной степени с тех пор я никогда не переставал размышлять, вместе со многими другими, насколько те причины зависели от местной специфики.

Для меня проблема не в том, насколько ответственный тот или иной руководитель. Надо было понять, почему логика функционирования организации, которая была прежде (и осталась) организацией, предназначенной поддерживать борьбу за эмансипацию эксплуатируемых, рабочего класса и других вокруг него, могла, тем не менее, приводить к высокой степени парадоксального и часто противоположному результату. Почему организация, стремясь демократизировать и освободить или эмансипировать окружающее капиталистическое общество, сама могла функционировать во многих аспектах внутри своих структур менее демократично, чем общество, которое она претендовала изменить?

Я хорошо осознаю всю проблематичность, ведь в то же время эта организация или эта традиция организации коммунистических партий формировала коммунистическую культуру. Вокруг этой организации выстраивалась целая сеть ассоциаций, сообществ, профсоюзного активизма, которые в большей или меньшей степени находились под влиянием, если не под руководством, партии; они были, по известным словам Сталина, «приводными ремнями» партии (ужасная метафора). Партия была невероятным местом социализации, освобождения, солидарности, доступа к политике для массы граждан, рабочих, а также крестьян и интеллектуалов, которых буржуазное общество, как мы его знаем, исключает из политики и рассматривает как нечто несущественное. Опять же картина не была столь уж чёрно-белая, но эти вопросы и расспросы не становятся от этого менее раздражающими и насущными.

Я хотел бы перенести это расспросы до двух параллельных измерений: с одной стороны, коммунистической идеи (или, как говорит Бадью, «коммунистической гипотезы»), а с другой стороны, вопроса реального движения, отменяющего существующее положение вещей; я хочу подчеркнуть, что это движение является не идеей, а историческим фактом, и, поскольку оно полно противоречий, то наше внимание, прежде всего, должны привлечь именно эти противоречия.

Что касается первого пункта, я чем дальше, тем больше склоняюсь к следующей гипотезе. Несомненно, коммунизм, как его определяли Маркс, Энгельс и их последователи, является центральным аспектом, главным моментом образования, определения и самого описания коммунистической идеи и составляет абсолютно незаменимую часть. У меня совсем нет намерения отрицать эту идею. Однако я считаю, что исторические обстоятельства, в которых мы находимся, подталкивают нас к тому, чтобы, как минимум, релятивизировать важность, которую мы предоставляем марксистскому моменту в истории коммунизма. Это обязывает нас принять во внимание, что продолжительное время до Маркса существовали концепции коммунизма. Маркс предложил очень важную и существенную концепцию коммунизма, — и было бы интересно проанализировать, почему он предпочёл именно её (ведь сначала у него было колебания между коммунизмом и социализмом), но после Маркса, пожалуй, коммунизм не будет точно таким же. Именно эту перспективу я хотел бы рассмотреть.

Чтобы эта гипотеза имела твёрдое основание, надо сказать две вещи. Во-первых, всё, что возникало в истории, не исчезает напрочь. Есть слово коммунизм (надо было бы найти время для исторического обзора этого слова), что в каком-то смысле служит передаче свидетельств от одного момента к другому. Существует длинный интервал забвения или латентности, потом всё возникает снова и завязывается вокруг этого слова. Всё, что появлялось в истории, не исчезает окончательно, но и оно не вечно и не продолжает бесконечно выполнять точно ту же функцию.

Чтобы зафиксировать идеи, выделим три момента истории коммунизма, идеи коммунизма в западном мире (пока оставим остальной мир, хотя он становится всё более важным).

Первый большой момент изобретения коммунизма имел место в Средневековье. Это момент францисканцев, монахов ордена Св. Франциска Ассизского. Эта идея возвращается сегодня во многих частях мира и не только в Европе. Она возродилась в Латинской Америке с теологией освобождения и продолжается на примерах, которые можно взять из нашего непосредственного окружения, у философов, таких, как Тони Негри, который является «рупором» коммунистической идеи. Каково же ключевое понятие коммунистической концепции у францисканцев, которая стоила самым радикальным их них костра? Это францисканская идея бедности.

Бедность — это не пренебрежительное понятия; речь не идёт о культе нищеты: бедняки, о которых говорят тексты францисканцев, это не нищие, которые просят милостыню (или если делают это, то по собственному выбору), или бедолаги, которые скатились до предела обездоленности (это не пауперизм). Это те, кто отказывается от частной собственности, но не для того, чтобы вообще ничем не владеть, а разделять блага совместно. Именно в этом направлении, естественно, францисканцы подбирали впечатляющие высказывания, фигурирующие в Евангелии или у Св. Павла: «Не имея ничего своего, они обладают всем». Им принадлежит весь мир: всё в их распоряжении, все продукты питания, все культурные, материальные блага … на основе обмена. Естественно, это связано с идеей общинности, идеей чрезвычайно требовательной и, возможно, даже тягостной. Не заставляйте меня говорить, что этот идеал только освобождающий; уже на тот момент видим, что коммунистическая идея, кроме своей эмансипативной или освобождающей силы, может обладать и тёмной стороной; в любом случае она может включать в себя пропасти, в которые её ввергает попытка осуществления.

Вторая коммунистическая идея происходит от Бабёфа, бланкистов. Маркс много позаимствовал у этой идеи, которая, кстати, есть в «Манифесте»: целая серия высказываний прямо происходит из неё; также это касается идеи «диктатуры пролетариата» или «деспотических средств». Эта идея, прежде всего, основывается на равенстве. Она не противоречит францисканской «бедности», но это уже нечто иное. Во-первых, это скорее политическая идея, чем социальная, общинная. Она очень глубоко укоренена в традиции французского коммунизма. В нём имеется мощная эгалитарная составляющая. Он сегодня очень интересно оживает в некоторых интеллектуалах-активистах, которые нас окружают, для которых коммунизм — это прежде всего вопрос равенства. Именно здесь в наиболее острой форме возникает вопрос, есть ли противоречие между равенством и свободой.

Иначе говоря, может ли равенство быть установлена диктаторскими средствами? Бланки и Бабёф были не чужды этой мысли, которую потом унаследовал марксизм… Это также традиция, которая была очень сильна в анархизме или прудонизме.

Нечего и говорить, что в таком обществе, как наше, в котором неравенства растут по экспоненте и оказываются не только в товарах потребления или условиях существования, но и в доступе к власти и овладении условиями собственной жизни, идея равенства или эгалитарные составляющие мне кажется как никогда весомыми. Однако Маркс занимал в этом вопросе не такую простую позицию. Он не был большим фанатом эгалитаризма самого по себе. Так, идея, что любой индивид, независимо от своих способностей, может одинаково получать полномочия и публичное слово только через радикально-демократическую форму, не центральная у Маркса, за исключением пассажей, где он интересуется прямой демократией, изучая Парижскую коммуну, которая полностью относится к этой традиции.

Что же было свойственно Марксу, даже если он что-то сохранил от идеи сообщества (или совместного разделения благ) или идеи равенства? Это то, что было названо социализмом.. Можно и нужно долго дискутировать по поводу нюансов, различий смысла, но, как ни крути, коммунизм Маркса — это коммунизм рабочего движения, борющегося против анархии капиталистического производства и против деспотии капитала. Он глубоко связан с идеей обобществления средств производства, перевода их организации на общественно-коллективную основу и планирование производства в модерном капиталистическом обществе.

На мой взгляд, нет сомнения, что определённые корни упадка советской системы содержатся в принятии централизованных политических форм, которые внутри партии поддерживали монополию на власть, существовавшую со стороны государства, во имя эффективности.

Если государство буржуа высоко централизованное, надо, чтобы и партия революционеров была централизована, имела военную дисциплину. Так писал Ленин. Но был другой аспект вопроса марксистского коммунизма, который совмещал элемент освобождения и эмансипации. Тёмной или негативной стороной была, очевидно, идея, что современное производство идёт к более высокому обобществлению, централизации, планированию и что коммунизм будет означать ещё один, дополнительный элемент. Однако произошло так, что капитализм сам изобрёл свои формы централизации, обобществления, в частности формы, которые зависят от финансового капитализма. Он сумел так или иначе преодолеть анархию производства и по крайней мере на определённый период нашёл формы регуляции, перед которыми социалистическое или советское планирование, вместо того, чтобы выглядеть передовым, выглядело отсталым.

Какой могла бы быть ведущая идея «четвёртого коммунизма»? Коммунизма, который не был бы коммунизмом бедности, равенства, общества или обобществления, даже если он сохраняет от них кое-что, пытаясь разрешить их неопределённости и противоречия. Мне хочется сказать, что это коммунизм индивидуальности или индивидуализации.

На первый взгляд это парадоксально, потому что название коммунизма ассоциируется для многих среди нас с сопротивлением индивидуализму, сопротивлением атомизации индивидов. Есть два известных тексты, в которых Маркс гневно бичует буржуазный индивидуализм из-за того, что капитал использует определённые понятия индивидуальности, негативной свободы, свободы конкуренции. Известная фраза Розы Люксембург: «Что такое свобода буржуазного строя? Это свобода свободной лисы в свободном курятнике», где всё определяют соотношение сил. В этом смысле, идея коммунизма наследует традиции, о которой я говорил: она оказывает существенную связь с солидарностью, сообществом или с общим распределением и даже (почему бы не сказать?) с братством. Это способ сопротивляться тому, как капиталистическое общество натравливает нас друг против друга, даже когда наши жизненные условия ничем существенно не отличаются, разрушает или расстраивает все связи солидарности и общности.

В текстах Маркса есть и другая идея, что коммунизм откроет возможность всестороннего развития индивида. Этот довольно абстрактный вопрос у Маркса мы обязаны сегодня поставить конкретно, потому что в нынешнем обществе возникает большое противоречие, драматически заострённое кризисом, в котором мы оказались: сегодня ужасно разрушаются условия индивидуальной автономии и индивидуальной свободы (особенно среди молодёжи, — из-за массовой безработицы, деградации учебных заведений, коммунальных услуг, культурных учреждений), тогда как стремительно развиваются социальные условия, позволяющие индивидам реализовать себя, а значит, распоряжаться определённой автономией. Если вы отменяете возможность определённой автономии молодёжи, автономии найти свой шанс в обществе, вы порождаете то, что социолог Робер Кастель называет désafiliation («дезафилиацией», — разрывом связей) или отрицательной индивидуальностью. При таких условиях индивид вынужден постоянно вести себя как мелкий предприниматель собственной жизни, торгуясь о своих дипломах или своей рабочей силе на том или ином рынке, в то время как в реальности он лишён каких-либо социальных условий для независимости и самоконтроля.

Именно на этой почве надо найти альтернативы. Они не состоят просто-напросто в защите институтов, которые в данный момент атакуются неолиберализмом, даже если они очень важны. На этой почве надо изобрести что-то новое, отталкиваясь от различных форм сопротивления, борьбы, творческого воображения тех, кого это касается в первую очередь. Вот, собственно, к чему я вёл: нужно переосмыслить реальное движение коммунизма, отменяющего существующее положение вещей. Я не очень полагаюсь на идею «коммунистического общества»: не знаю, оно будет существовать или нет. Тем не менее, я очень ценю борьбу общества, его солидарность, которая возникает против последствий неолиберализма. Такой практический коммунизм сохраняет нечто от своих давних идеалов — бедности, равенства, обобществления, — но он пытается добавить что-то новое для настоящего и будущего.

Перевод с франц. — Андрея РЕПЫ, русская редакция — Александра УЛЬЯНЫЧЕВА

Источник — Cпільне: журнал соціальної критики

____________

Читать ещё:

Этьен БАЛИБАР. Якобинец по имени Маркс

By
@
backtotop