ВЛАДИМИР ЛЕНИН. Штрихи к недорисованному портрету

В день рождения Владимира Ильича ЛЕНИНА редакция LEFT.BY предлагает читателям познакомиться с довольно старой, но, к сожалению, недостаточно известной у нас книгой белорусского художника и писателя Товарища У «Дети огня» —  книгой о революциях и об их творцах. В ней есть, разумеется, и раздел, посвященный нашему юбиляру — «Штрихи к недорисованному портрету». Предлагаем фрагмент из этого раздела.

le_____

В одной из бесчисленных антиленинских книжек Ленин, в компании соратников узнавший об удачном исходе штурма Зимнего, заливаясь истерическим смехом, восклицает что-то вроде:

Теперь держитесь! Теперь нас всех перевешают на фонарях!

С каким настроением, на самом деле, Ленин взваливал на себя бремя власти? Оставим истерический смех писателям романов, но согласимся с тем, что перспектива фонарей была вполне осязаема. Ухватиться за власть в совершенно разрегулированном, фактически разрушенном, государстве, отстоять ее в жестокой войне, в полностью враждебном окружении, заново отстроить — по новому, доселе невиданному, принципу — государственный аппарат, находясь буквально под прицельным огнем — и при этом ни разу не задуматься о возможности краха? Вряд ли такое было возможно.

Как известно, сразу после прихода к власти Ленин издал ряд совершенно декларативных декретов. Значение их, на текущий момент, было скорее агитационное, чем практическое. Причем обращалась новая власть не только к настоящим, но и к будущим поколениям. К чести мыслящих современников Ленина нужно сказать, что они понимали всю серьезность этого обращения.

«Вы не должны думать, что зна­чение Ленина — дело прошлого, потому что Ленин умер, — пи­сал Бернард Шоу. — Мы должны думать о будущем, о значении Ленина для будущего, а значение его для будущего таково, что если опыт, который Ленин предпринял, — опыт социализма — не удастся, то современная цивилизация погибнет, как уже мно­го цивилизаций погибло в прошлом. Мы знаем теперь из исто­рии, что существовало очень много цивилизаций и что они, дос­тигнув той точки развития, до которой дошел теперь западный капитализм, гибли и вырождались».

«Капиталистическое варварство сильнее всякой цивилизации», — сказал сам Ленин. Владимир Ильич в любой момент готов был «слететь» и старался оставить как можно более глубокий след в народном сознании и в народном бессознательном. Этим обусловлен был и знаменитый план «монументальной пропаганды». Большевистский прорыв поначалу представлялся Ленину чем-то вроде прорыва парижских коммунаров, «штур­мовавших небо» и уничтоженных при штурме.

«В период Смольного, — пишет в своих воспоминаниях Троцкий, — Ле­нин с жадной нетерпеливостью стремился ответить декретами на все стороны хозяйственной, политической, административ­ной и культурной жизни. Им руководила отнюдь не страсть к бюрократической регламентации, а стремление развернуть про­грамму партии на языке власти. Он знал, что революционные декреты выполняются пока лишь на очень небольшую долю. Но обеспечение исполнения и проверки предполагало правильно действующий аппарат, опыт и время. Между тем, никто не мог сказать, сколько времени нам будет предоставлено. Декреты имели в первый период более пропагандистское, чем админист­ративное значение. Ленин торопился сказать народу, что такое новая власть, чего она хочет, и как собирается осуществлять свои цели. Он переходил от вопроса к вопросу, с великолепной неутомимостью, созывал небольшие совещания, заказывал справки специалистам и рылся в книгах сам. Я ему помогал.

В Ленине было очень могуче чувство преемственности того дела, которое он выполнял. Как великий революционер, он по­нимал, что значит историческая традиция. Останемся ли у вла­сти или будем сброшены, предвидеть нельзя. Надо при всех ус­ловиях внести как можно больше ясности в революционный опыт человечества. Придут другие и, опираясь на намеченное и начатое нами, сделают новый шаг вперед. Таков был смысл за­конодательной работы первого периода. Движимый той же мыслью, Ленин нетерпеливо требовал скорейшего издания классиков социализма и материализма на русском языке. Он до­бивался, чтоб как можно больше поставлено было революцион­ных памятников, хотя бы самых простых, бюстов, мемориаль­ных досок, во всех городах, а если можно, то и в селах; закре­пить в воображении масс то, что произошло; оставить как мож­но более глубокую борозду в памяти народа».

По мере того, как большевики начинали упрочиваться во вла­сти, опасения Ленина за будущее социалистического советского проекта вовсе не исчезали, а скорее даже обострялись. «Наша партия может теперь, пожалуй, попасть в очень опасное поло­жение — именно, в положение человека, который зазнался. Это положение довольно глупое, позорное и смешное. Известно, что неудачам и упадку политических партий очень часто предшест­вовало такое состояние, в котором эти партии имели возмож­ность зазнаться», — говорил Ленин на своем юбилее в 1920 го­ду, отказавшись выслушивать восторженные славословия со­ратников. В 1922 году, когда враг, кажется, окончательно разбит и в стране начинается строительство нового социалистического порядка, на XI съезде РКП(б) в одной из своих последних зна­чительных речей Ленин изъясняется еще более тревожно:

«Нам очень много приходится слышать, мне особенно по должности, сладенького коммунистического вранья, “комвра­нья”, кажинный день, и тошнехонько от этого бывает иногда убийственно. И вот вместо этого комвранья приходит номер “Смены вех” и говорит напрямик: “У вас это вовсе не так, это вы только воображаете, а на самом деле вы скатываетесь в обычное буржуазное болото, и там будут коммунистические флажки болтаться со всякими словечками.” Такую вещь очень полезно посмотреть, которая пишется не потому, что в коммунистическом государстве принято так писать или запре­щено иначе писать, а потому, что это действительно есть клас­совая правда, грубо, открыто высказанная классовым врагом».

«Отступать после победоносного великого наступления страшно трудно, — пророчески замечает Ленин, он имеет в виду «Новую экономическую политику», но его размышления при­менимы и к последующей истории Советского государства. — Тут имеются совершенно иные отношения; там дисциплину ес­ли и не поддерживаешь, все сами собой прут и летят вперед; тут и дисциплина должна быть сознательной и в сто раз нужнее, потому что, когда вся армия отступает, ей не ясно, она не видит, где остановиться, а видит лишь отступление, — тут иногда дос­таточно и немногих панических голосов, чтобы все побежали».

Побежали даже не в 91-м, но гораздо раньше, когда коммуни­стический режим потерял даже остатки былого пафоса. Ленин предвидел и это, сказав как будто для тех, кто будет жить после него: «Никакая сила в мире не может взять назад того, что Со­ветское государство было создано. Это — всемирно­историческая победа. Сотни лет государства строились по бур­жуазному типу, и впервые была найдена форма государства не буржуазного. Может быть, наш аппарат и плох, но говорят, что первая паровая машина, которая была изобретена, была то­же плоха, и даже неизвестно, работала ли она. Но не в этом де­ло, а дело в том, что изобретение было сделано. Пускай первая паровая машина по своей форме и была непригодна, но зато те­перь мы имеем паровоз. Пусть наш государственный аппарат из рук вон плох, но все-таки он создан, величайшее историческое изобретение сделано».

Рисунок — Товарищ У

________

Читать полностью:

Товарищ У. Дети огня


Add Your Comment

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*


8 − один =

Мы в facebook

Мы Вконтакте

Мы в facebook

Мы Вконтакте

ВЛАДИМИР ЛЕНИН. Штрихи к недорисованному портрету

le 22/04/2015

В день рождения Владимира Ильича ЛЕНИНА редакция LEFT.BY предлагает читателям познакомиться с довольно старой, но, к сожалению, недостаточно известной у нас книгой белорусского художника и писателя Товарища У «Дети огня» —  книгой о революциях и об их творцах. В ней есть, разумеется, и раздел, посвященный нашему юбиляру — «Штрихи к недорисованному портрету». Предлагаем фрагмент из этого раздела.

le_____

В одной из бесчисленных антиленинских книжек Ленин, в компании соратников узнавший об удачном исходе штурма Зимнего, заливаясь истерическим смехом, восклицает что-то вроде:

Теперь держитесь! Теперь нас всех перевешают на фонарях!

С каким настроением, на самом деле, Ленин взваливал на себя бремя власти? Оставим истерический смех писателям романов, но согласимся с тем, что перспектива фонарей была вполне осязаема. Ухватиться за власть в совершенно разрегулированном, фактически разрушенном, государстве, отстоять ее в жестокой войне, в полностью враждебном окружении, заново отстроить — по новому, доселе невиданному, принципу — государственный аппарат, находясь буквально под прицельным огнем — и при этом ни разу не задуматься о возможности краха? Вряд ли такое было возможно.

Как известно, сразу после прихода к власти Ленин издал ряд совершенно декларативных декретов. Значение их, на текущий момент, было скорее агитационное, чем практическое. Причем обращалась новая власть не только к настоящим, но и к будущим поколениям. К чести мыслящих современников Ленина нужно сказать, что они понимали всю серьезность этого обращения.

«Вы не должны думать, что зна­чение Ленина — дело прошлого, потому что Ленин умер, — пи­сал Бернард Шоу. — Мы должны думать о будущем, о значении Ленина для будущего, а значение его для будущего таково, что если опыт, который Ленин предпринял, — опыт социализма — не удастся, то современная цивилизация погибнет, как уже мно­го цивилизаций погибло в прошлом. Мы знаем теперь из исто­рии, что существовало очень много цивилизаций и что они, дос­тигнув той точки развития, до которой дошел теперь западный капитализм, гибли и вырождались».

«Капиталистическое варварство сильнее всякой цивилизации», — сказал сам Ленин. Владимир Ильич в любой момент готов был «слететь» и старался оставить как можно более глубокий след в народном сознании и в народном бессознательном. Этим обусловлен был и знаменитый план «монументальной пропаганды». Большевистский прорыв поначалу представлялся Ленину чем-то вроде прорыва парижских коммунаров, «штур­мовавших небо» и уничтоженных при штурме.

«В период Смольного, — пишет в своих воспоминаниях Троцкий, — Ле­нин с жадной нетерпеливостью стремился ответить декретами на все стороны хозяйственной, политической, административ­ной и культурной жизни. Им руководила отнюдь не страсть к бюрократической регламентации, а стремление развернуть про­грамму партии на языке власти. Он знал, что революционные декреты выполняются пока лишь на очень небольшую долю. Но обеспечение исполнения и проверки предполагало правильно действующий аппарат, опыт и время. Между тем, никто не мог сказать, сколько времени нам будет предоставлено. Декреты имели в первый период более пропагандистское, чем админист­ративное значение. Ленин торопился сказать народу, что такое новая власть, чего она хочет, и как собирается осуществлять свои цели. Он переходил от вопроса к вопросу, с великолепной неутомимостью, созывал небольшие совещания, заказывал справки специалистам и рылся в книгах сам. Я ему помогал.

В Ленине было очень могуче чувство преемственности того дела, которое он выполнял. Как великий революционер, он по­нимал, что значит историческая традиция. Останемся ли у вла­сти или будем сброшены, предвидеть нельзя. Надо при всех ус­ловиях внести как можно больше ясности в революционный опыт человечества. Придут другие и, опираясь на намеченное и начатое нами, сделают новый шаг вперед. Таков был смысл за­конодательной работы первого периода. Движимый той же мыслью, Ленин нетерпеливо требовал скорейшего издания классиков социализма и материализма на русском языке. Он до­бивался, чтоб как можно больше поставлено было революцион­ных памятников, хотя бы самых простых, бюстов, мемориаль­ных досок, во всех городах, а если можно, то и в селах; закре­пить в воображении масс то, что произошло; оставить как мож­но более глубокую борозду в памяти народа».

По мере того, как большевики начинали упрочиваться во вла­сти, опасения Ленина за будущее социалистического советского проекта вовсе не исчезали, а скорее даже обострялись. «Наша партия может теперь, пожалуй, попасть в очень опасное поло­жение — именно, в положение человека, который зазнался. Это положение довольно глупое, позорное и смешное. Известно, что неудачам и упадку политических партий очень часто предшест­вовало такое состояние, в котором эти партии имели возмож­ность зазнаться», — говорил Ленин на своем юбилее в 1920 го­ду, отказавшись выслушивать восторженные славословия со­ратников. В 1922 году, когда враг, кажется, окончательно разбит и в стране начинается строительство нового социалистического порядка, на XI съезде РКП(б) в одной из своих последних зна­чительных речей Ленин изъясняется еще более тревожно:

«Нам очень много приходится слышать, мне особенно по должности, сладенького коммунистического вранья, “комвра­нья”, кажинный день, и тошнехонько от этого бывает иногда убийственно. И вот вместо этого комвранья приходит номер “Смены вех” и говорит напрямик: “У вас это вовсе не так, это вы только воображаете, а на самом деле вы скатываетесь в обычное буржуазное болото, и там будут коммунистические флажки болтаться со всякими словечками.” Такую вещь очень полезно посмотреть, которая пишется не потому, что в коммунистическом государстве принято так писать или запре­щено иначе писать, а потому, что это действительно есть клас­совая правда, грубо, открыто высказанная классовым врагом».

«Отступать после победоносного великого наступления страшно трудно, — пророчески замечает Ленин, он имеет в виду «Новую экономическую политику», но его размышления при­менимы и к последующей истории Советского государства. — Тут имеются совершенно иные отношения; там дисциплину ес­ли и не поддерживаешь, все сами собой прут и летят вперед; тут и дисциплина должна быть сознательной и в сто раз нужнее, потому что, когда вся армия отступает, ей не ясно, она не видит, где остановиться, а видит лишь отступление, — тут иногда дос­таточно и немногих панических голосов, чтобы все побежали».

Побежали даже не в 91-м, но гораздо раньше, когда коммуни­стический режим потерял даже остатки былого пафоса. Ленин предвидел и это, сказав как будто для тех, кто будет жить после него: «Никакая сила в мире не может взять назад того, что Со­ветское государство было создано. Это — всемирно­историческая победа. Сотни лет государства строились по бур­жуазному типу, и впервые была найдена форма государства не буржуазного. Может быть, наш аппарат и плох, но говорят, что первая паровая машина, которая была изобретена, была то­же плоха, и даже неизвестно, работала ли она. Но не в этом де­ло, а дело в том, что изобретение было сделано. Пускай первая паровая машина по своей форме и была непригодна, но зато те­перь мы имеем паровоз. Пусть наш государственный аппарат из рук вон плох, но все-таки он создан, величайшее историческое изобретение сделано».

Рисунок — Товарищ У

________

Читать полностью:

Товарищ У. Дети огня

By
@
backtotop