СКВОЗЬ СЛОВА К ЗНАЧЕНИЯМ: два взгляда на события в Украине

Одними из важнейших тем, которые постоянно находятся в фокусе нашего внимания — это, во первых, непрекращающийся гражданский конфликт на Украине, перешедший в активную военную стадию, и, во-вторых, формы и степень участия в этом конфликте левых, и степень их вины за происходящее.

Давно не секрет, что Майдан «катком» прошёлся по украинским левым, окончательно и бесповоротно расколов их. Однако за расколом случилось нечто ещё более страшное: украинские левые оказались не только по разные стороны Майдана, но и по разные стороны баррикад, начав стрелять друг в друга. Кто-то предпочёл защищать «рідну єдину Україну» от «российских империалистов» (как вариант — «кремлёвских») в составе вооружённых подразделений ВСУ и украинского МВД, кто-то, напротив — нашёл свою «гренаду» в рядах ополчения Юго-востока.

В связи с чем органичным представляется вопрос: а что у них там, вульгарно говоря, творится в головах?

viina1Вопрос отнюдь не риторический — он требует ответа хотя бы потому, что и революции, и «расколы» начинаются именно в «головах». И всяческие границы — национальные, культурные, любые, — не столько на картах, сколько в головах. А что конкретно творится в головах — это только сам человек может рассказать…

В этом смысле мы не могли пройти мимо материала Якова ЯКОВЕНКО «КРІЗЬ СЛОВА ДО ЗМІСТІВ: два ангажованих погляди на події 2014-2015 рр. в Україні«, опубликованного в украинском журнале «Cпільне» в начале марта, где  автор предпринял попытку понять мотивы тех левых, которые присоединились (посчитали необходимым для себя присоединиться) к вооружённым формированиям по разные стороны конфликта. Основой для статьи послужили интервью двух «комбатантов» — Всеволода ПЕТРОВСКОГО из луганской бригады «Призрак» и Максима ОСАДЧУКА из бывшего добровольческого батальона «Айдар» (ныне — 24-й отдельный штурмовой батальон «Айдар» Министерства обороны Украины).

«Всеволод Петровский и Максим Осадчук — два бывших левых активиста, писал по этому поводу Владимир ИЩЕНКО, анонсируя статью. Ещё год назад они вполне могли участвовать в одной акции или пересечься на какой-то левой конференции. С прошлого лета оказались по разные стороны линии фронта националистической гражданской войны…»

По трагическому стечению обстоятельств, пока статья готовилась к публикации, в зоне боевых действий погиб один из её героев — Всеволод Петровский. В апреле ему должно было исполниться 29 лет…

***

Публикуемый материал мы решили сопроводить фотографиями солдат этой никем не объявленной войны, многих из которых, к сожалению, уже нет в живых. Война собирает свой кровавый урожай… Тут мы однозначно солидарны с нашими друзьями  из «Cпільне» — в том, что смерть каждого человека — это не только трагедия для одних (родных и близких погибшего), но и, как минимум, напоминание для других, что за бесстрастной статистикой потерь военного времени стоят живые люди, у которых есть матери, дети, сёстры, любимые... Война их всех берёт в свой жестокий «оборот».

петровский_prev 1

Всеволод ПЕТРОВСКИЙ

________

Яков ЯКОВЕНКО

СКВОЗЬ СЛОВА К ЗНАЧЕНИЯМ: ДВА АНГАЖИРОВАННЫХ ВЗГЛЯДА НА СОБЫТИЯ 2014-2015 ГОДОВ В УКРАИНЕ.

Учитывая ангажированность текстов и болезненность темы, было принято решение использовать два проблемных текста в качестве материала для анализа, воспринимая эти источники не как отражение определённой реальной картины, а как материал, открывающий перед нами мировоззренческие установки авторов, их риторические стратегии, системы аргументации активных участников протестов и военного конфликта, считающих себя левыми и находящихся с разных сторон конфликта. Такой анализ требует внимания к мелочам и крайне интенсивного чтения. Выводы относительно текста не являются выводами относительно авторов или реальных событий, хотя и могут указывать на реальность лежащую (или «реальность вне текста») за текстом.

Текст Петровского больше похож не на интервью, а на полемическую статью в форме интервью, что даёт гораздо больше материала для анализа, но и усложняет его. К сожалению, объёмы статьи не позволяют остановиться на некоторых моментах более подробно, а кое-что пришлось вообще опустить. В то время как для другого автора, Максима Осадчука, важно обосновать собственное участие в боевых действиях как левого активиста, для Петровского такое обоснование является его непосредственными служебными обязанностями как военного журналиста, а впоследствии и работника политического отдела бригады «Призрак». Несмотря на то, что сравнивать эти тексты не очень правильно, учитывая разницу жанров, всё же такое сравнение выглядит продуктивным.

В тексте мы лишь несколько раз говорим о реальном Майдане, Антимайдане и конфликте на востоке страны. Рассматриваемые тексты в большей или меньшей степени включены в дискурс информационной войны, поэтому могут сказать только что-то о той реальности, которую видят или хотят показать авторы. Однако несколько моментов, намекающих нам на настоящую ситуацию, будут проартикулированы. В основном речь идет не о сознательном манипулировании читателем, а о той «правде», в которой авторы себя убедили.

В таких вопросах, как написание слова «республика», «майдан», «революция» и других с большой или маленькой буквы, сравнения представляется важным. Употребление большой буквы в одних случаях и её неприятие в других может что-то нам сказать.

Другой проблемой является вопрос о записи интервью, ведь они оба являются не расшифровками разговора, а дистанционными ответами на вопросы, которые поставила редакция. Текст Осадчука написан в более сжатые сроки, чем текст Петровского, однако оба имели время на то, чтобы сделать обработку собственных текстов, в частности, подвергнуть их самоцензуре — исходя из тех или иных соображений. Другим очень странным моментом, который затрудняет сравнение, является то, что опросник в двух интервью не просто не совпадает, а существенно отличается в некоторых деталям. Иногда кажется, что вопрос «подстраивали» под ответ «задним числом», что является принятой и распространённой журналистской практикой, но недопустимо для исторического интервьюирования.

Оба автора рассматривают журнал «Cпільне», в номере которого должны были выйти интервью, как трибуну; доказательства этого имеются в их текстах. Однако, если у Осадчука такие приёмы, как заочное полемизирование, обращение к публике, ответ на не заданный вопрос или отсутствие прямого ответа встречаются два-три раза, то текст Петровского изобилует такими формами, а также полемикой и апелляцией к традиции и к нравственному.

0_91827_7f313341_XL_cr1Осадчук несколько раз употребляет относительно всеукраинского Майдана название «революция», а ещё несколько раз — слово «восстание». Первое слово употребляется в связке с другими: украинская, общенародная, демократическая. Или без уточнения — с маленькой буквы, что может свидетельствовать о том, что большая буква зарезервирована автором для другой революции. Слова «Майдан», «Евромайдан» и «Антимайдан» написаны везде с большой буквы, кроме одного места, где говорится о региональных майданах во множественном числе. Это уникальной явление: автор выделяет слова большой буквой (делает именем собственным), независимо от своего отношения к ним. Толчком для этого может быть то, что именно большая буква предложена в опроснике. Несмотря на это, у Петровского эти слова, в отличии от некоторых других, написаны с маленькой буквы.

Социальный состав протестных выступлений, их причины и роль различных агентов Осадчук описывает в следующих фрагментах:

«Начало Майдана в Крыму стоит отсчитывать с 1 декабря 2014 года, когда в Симферополе оппозиционные на тот момент партии, общественные организации и просто люди, возмущенные жестоким разгоном студентов в Киеве, вышли на демонстрацию».

В этом фрагменте текста, в перечне агентов, можно вычитать их роль, — по крайней мере, с точки зрения Осадчука. По крайней мере, на момент начала протестов. Указаны также мотивации данных агентов: для партий — это оппозиционность (переменная характеристика), для «просто людей» — реакция на акт государственного насилия. Это нечётко выраженный тезис о «широкой социальной базе» протестов, который несколько раз встречается в тексте. Интересно, что не указана мотивация протестов для общественных организаций, из чего можно сделать, в том числе, и тот вывод, что для автора их участие в протесте очевидно, нормально, в то время как участие партий и «просто людей» требует пояснения. Кроме перечня агентов и их мотиваций, стоит обратить внимание на выделенный пассаж. В нём автор оправдывает, с одной стороны, определенный уровень сотрудничества с партиями в тот период, а с другой — возможность выступления против этих партий и их политики сейчас. Если фрагмент «возмущенные жестоким разгоном студентов в Киеве» отнести не к последнему агенту в списке, а ко всем трём, то общественные организации и люди риторически противопоставляются оппозиционным партиям за счет уточнения или условия, при котором участие партий в протесте было возможно — их оппозиционность «на тот момент».

«Представители оппозиционных партий (Батькивщина, Свобода, УДАР) действительно инициировали акции крымского Майдана на первых порах, но со временем он стал широкой дискуссионной и политической площадкой, в деятельности которой принимали участие самые разные протестные силы: от местных ультраправых до анархистов и антифашистов. На каком-то этапе было принято решение не вести партийную агитацию в рамках крымского Майдана, а утвердить вместо этого совместный список требований и общую эстетику (национальный флаг и символика). Не все левые активисты, принимавшие участие в майдановских собраниях, остались этим довольны».

В этом фрагменте автор так стремится подчеркнуть тезис о менее весомом, чем считается, участии в протестах партийной оппозиции, что впадает в тавтологическое накопление слов и уточнений с соответствующей коннотацией: партии действительно инициировали протест на первых порах, но со временем ситуация изменилась. Далее так же отмечается, что политическая платформа протеста была настолько широкой, что это преодолевало партийный партикуляризм и делало общенациональные символы единственно возможным способом выражения. При этом автор считает необходимым подчеркнуть, что часть участников протестов выступала против этого из-за своей политической позиции. Критика такого консенсуса, соответственно, звучит изнутри и является частью «общедемократической революции», критикой со стороны более последовательных революционеров, а не частью «контрреволюции». Автор не говорит ничего о своём отношении, принадлежности или непринадлежности к группе.

Тезис о «межклассовом» характер протестов автор развивает дальше:

«Большую часть постоянных участников регионального Майдана составляла интеллигенция: журналисты, преподаватели, гражданские активисты, представители партийной оппозиции. Были представлены студенты, мелкий бизнес и некоторое количество рабочих, ранее задействованных в социальных протестах».

В этом фрагменте тезис о широкой социальной базе протестов повторён в более заострённом виде. Перечисленные представители общества в том или ином виде маркируются как прогрессивные; такая характеристика переносится на протест в целом и предоставляет ему атрибут универсальности в координатах, заданных Французской революцией. Мы не найдем в тексте слов «нация», «народ» или «третье сословие», однако их можно прочесть в подобных перечнях участников и определениях типа «общедемократическая революция» или «восстание против диктатора».

0_91841_a123d459_XL_cr1Петровский не отрицает, что организатором и спонсором «антимайдановских движений» изначально была тогдашняя правящая партия, однако утверждает, что на тот момент именно этот факт и помешал движению стать массовым:

«Пока держалась старая власть – естественно, антимайдановские движения координировались и финансировались партией регионов. И, в том числе, поэтому не было широкого вовлечения жителей региона в эти движения. Что бы не говорили о Донбассе, здесь никогда не было фанатичной преданности Януковичу […] Несколько демонстрантов сорвали с находящегося неподалеку офиса регионалов их партийный флаг и сожгли его на крыльце администрации.

[…] Люди почувствовали, что есть шанс построить общество без ярма крупного капитала – и крайне негативно реагировали на любые попытки Ахметова, Ефремова и других представителей ФПГ внедрить своих людей в ядро протестного движения. К сожалению – из-за огромного финансового и административного потенциала этих структур – полностью избежать этого проникновения не удалось. Это признал, сразу после своего освобождения из плена, и Павел Губарев, заявив, что на начальном этапе деньги у Ахметова брали все. Но и сегодня, в процессе внутренних конфликтов, между командирами ополчения нет худшего обвинения, чем назвать оппонента ахметовским ставленником».

Здесь словосочетание «антимайдановские движения» употреблено во множественном числе, что говорит нам о наличии нескольких субъектов или структур протеста. Эти структуры смогли привлечь жителей региона лишь тогда, когда перестали ассоциироваться со «старой властью» — возможно, это метафора из словаря Французской революции («antient regime»). Автор не утверждает, что появились новые движения, а лишь говорит о большей вовлечённости населения в старые. Основных агентов протестного движения автор описывает в другом месте:

«Идейными вдохновителями выступлений, которые переросли в Русскую весну, стали две силы: представители местных пророссийских движений (естественно, это не секрет, получившие неплохое финансирование от определенных сил в России) и активисты местных отделений КПУ. В Донецке, например, КПУ организовывало круглосуточные дежурства у памятника Ленину – с которых и началось низовое протестное движение в моем городе. В Славянске секретарь местной партъячейки Хмелевой стоял у истоков создания ополчения – еще задолго до появления Стрелкова. Но постепенно представители компартии были отстранены от активного участия в политической жизни республик […] коммунистическую партию ДНР, которую он пытался создать осенью, не допустили к ноябрьским выборам в парламент республики».

Наиболее интересным в этом пассаже (и ещё в одном месте) представляется использование безличных форм, указывающих на мощных анонимных субъектов, являющихся внешней для движений силой. Подчеркнуто, что вовлечена была не вся КПУ как структура, а только местные активисты этой партии. «Определенные силы в России» — очень расплывчатый эвфемизм для обозначения чего-то не очень хорошего, которое и называть не стоит, в отличие от негативно маркированного «либерального крыла Кремля». Под этим словосочетанием можно понимать что угодно, только не российскую левую. Скорее всего речь идет о правых и ультраправых организациях.

Социальный состав «вовлеченного» (как в цитате Петровского — прим. авт.) в активный протест населения Петровский описывает так:

«…встречал людей из разных социальных групп. Были и учителя, и бизнесмены, и представители рабочего класса. Последних, по ощущениям, большинство. Дело в специфике региона. Если киевский майдан пополнялся, в основном, за счет столичного «среднего класса» и жителей деиндустриализованной украинской провинции – то на митинги в Донецк и Луганск массово приезжали люди из промышленных городков и поселков. В том числе, естественно, и горняки […] множество и тогда, на первых митингах в Донецке, и сегодня – в любом из подразделений вооруженных сил Новороссии».

Осадчук не пытается представить рабочий класс как численно большую или наиболее активную часть протестующих. В отличие от Петровского, Осадчук даже подчеркивает низкую явку этого элемента («некоторое количество»). С другой стороны, эта группа наделяется важной положительной характеристикой. В то время как большинство населения не приняли эту «революцию» как «свою» и так или иначе сыграли на стороне «контрреволюции», часть рабочих уже возвысилась до осознания собственных классовых интересов («ранее задействованных в социальных протестах») и присоединилась к «общедемократической революции». Речь идет о зарождении «класса для себя», или о передовой, авангардной части пролетариата; и хотя в рамках данного текста я стараюсь воздерживаться от озвучивания своего мнения или отношения, однако здесь считаю нужным кое-что отметить. Утверждать наличие в тех или иных протестах самостоятельной рабочей политики мы сможем только по их результатам. Иначе всегда есть риск записать в «прогрессивные» или «реакционные» силы ту или иную часть рабочих, плетущихся в хвосте той или иной фракции буржуазии, только на основе наших неотрефлексированных сантиментов.

1458927_cr1Универсальными причинами Майдана, по мнению Осадчука, является полицейское насилие, авторитарное государство, падение социальных стандартов. «Милиция» названа «полицией» в тексте дважды, сознательно или уже на уровне «рефлекса» левого активиста, для которого эти понятия принципиально разные. Он испытывает потребность вспомнить о падении социальных стандартов как двигателе протестной активности, что влечёт за собой (или наоборот, является следствием) признание «социальной» составляющей в «революции»:

«Среди причин, спровоцировавших взрыв протестной активности в регионе, стоит выделить две группы: “общемайдановские” и локальные. Первые хорошо известны и универсальны для всех майданов: недовольство полицейским насилием, авторитарным государством и падением социальных стандартов. Вторая группа связана с реалиями жизни АРК при власти Партии регионов: присвоение чиновниками и бизнесом все больших площадей общественного и курортного пространства, “криминальная рента”, попытки подавить всякую оппозиционную деятельность и так далее».

«Ранее невиданный в независимой Украине всплеск полицейского насилия против мирных протестующих оттеснил на второй план требование евроинтеграции…».

Реалии Автономной Республики Крым (АРК) связываются здесь с господством одной политической силы — «Партии регионов». Непонятно, зачем было выделять вторую группу причин, ведь описанные явления не является спецификой Крыма, а отличают этот регион от других разве только его масштабы. Возможно, здесь автор обращается к различным категориям потенциальных читателей: 1) послание к крымчанам заключается в том, что выступления против власти были в их интересах; 2) послание к тем, кто сегодня дегуманизирует сограждан с «проблемных» территорий и переводит на них вину за существующее положение вещей; из такой интерпретации следует, что автор думает о потенциальной аудитории журнала «Спільне» (в котором должно было быть опубликовано интервью), и это в той или иной степени определяет его ответы на вопросы.

Революцией, по мнению Осадчука, Майдан стал не сразу, а лишь после определённого момента. Этим моментом автор называет конец Евромайдана — акций, основным требованием которых было продолжение курса на евроинтеграцию Украины. Этот момент совпадает с началом первого этапа революции — «восстание против диктатора» — и с моментом, когда определённая часть левых уже не стояла в стороне от этого процесса:

«Группы симферопольских марксистов и анархистов стали активно участвовать в событиях с того момента, как Евромайдан стал собственно Майданом. Ранее невиданный в независимой Украине всплеск полицейского насилия против мирных протестующих оттеснил на второй план требование евроинтеграции, заменив его лозунгом восстания против диктатора. 1-го декабря стало началом общенародной демократической революции. Участие крымских левых в Майдане было разноплановым: мы выступали на митингах и собраниях, раздавали листовки, проводили семинары, посвященные необходимости придания движению более ярко выраженного антиолигархического характера. Уличные антифа охраняли Майдан от атак титушек, а позже обеспечивали безопасность участников движения за единую Украину».

В первом предложении автор в ответ на вопрос об участии левых в протестах называет две категории — марксистов и анархистов, располагая их не по алфавитному принципу. Из этого можно сделать вывод, что в идентичности автора на первом месте стоит марксизм, а на втором — анархизм или определённые его элементы. По крайней мере, автор считает нужным артикулировать наличие двух отличных групп, а не редуцирует их к общей дефиниции.

С другой стороны, такая расшифровка дефиниции «левые» может пониматься как общая политика именования (определение слов как положительных, исключение негативно нагруженных слов), как политика введения слова в границы дозволенного, в пределы дискурса Майдана. Марксист или анархист, соответственно, изображается как внутренний критик, а сам протест не монополизируется правым консенсусом.

0_91842_4da25fc4_XL_cr1Во фрагменте присутствует тезис о наличии нескольких этапов протеста. Настоящий Майдан для автора — это конец Евромайдана. «Восстание против диктатора» — «общенародная демократическая революция». Восстание или революция не классовые, не партийные, а именно против определенного типа правления. «Антиолигархического характер» был изначально, левые (к которым автор себя причисляет посредством местоимения «мы») хотели добиться «более ярко выраженного [антиолигархического характера]».

Это тоже достаточно характерный момент: избегание слова «капитализм» как идеологического маркера и желание придать протесту больше легитимности в глазах левого читателя. Однако, нет, пожалуй, сегодня такой политической силы, которая не использовала бы антиолигархическую риторику. Говоря об участии «уличных антифа» в этих событиях, автор с помощью утверждения преемственности между Майданом и движением за единую Украину обосновывает участие в обеспечении безопасности участников последнего. С другой стороны, здесь мы имеем подчеркнутую границу: Майдан и движение за единую Украину для автора хоть и связанные, но разные вещи, доказательство чего мы находим в другом фрагменте текста:

«Последней массовой акцией в рамках революции был большой митинг, организованный Меджлисом крымскотатарского народа под стенами парламента АРК 27-го февраля […] На следующую ночь русский спецназ занял основные здания власти на полуострове. Началась оккупация. Последующие протестные акции в Крыму проходили уже в рамках движения за единую Украину».

Революционный процесс прерывается «оккупацией», и дальнейшая протестная активность в Крыму отделена Осадчуком от революции, по крайней мере, на риторическом уровне. Из этого и ещё из нескольких моментов видно, что контрреволюция имеет для автора, прежде всего, внешний характер, о чём говорит, в частности, употребленная им для характеристики политического руководства современной России историческая метафора — «жандарм Европы». Возможно, именно поэтому употреблена несколько странная формулировка «русский спецназ», — вместо «российский». Интересно, что автор не говорит о вине России как таковой, а лишь о империалистической политике высшего руководства — Кремля:

«… если бы не империалистическая политика Кремля, снова ставшего “жандармом Европы” — самым реакционным государством на континенте, никакой войны не было бы…” Гражданская война в Украине” – это низкопробный идеологический конструкт, на деле мы имеем классическую иностранную интервенцию».

С другой стороны, структура предложения довольно странная и можно предположить, что слово «Кремль» вставлено автором вместо слова «Россия» в результате самоцензуры, или что на базовом уровне эти слова являются синонимами. Сейчас получается, что «Кремль» стал «жандармом Европы», то есть «реакционным государством» на континенте. Но Кремль — не государство…

В другом месте, когда автор говорит о предстоящих потрясениях в России, он также считает необходимым добавить к этому слову прилагательное «имперская». Важной мелочью является употребление автором слова «снова», когда он говорит о Кремле. С помощью этого слова создается континуитет между самодержавной империей и современным политическим руководством. Это не только отражает «историческое мышление» автора и левой среды в целом (в данном случае в пределах идеологемы «экспансивного авторитаризма»*), но также может свидетельствовать об успехах современной российской «политики памяти», которая пытается объединить символическое наследие Российской империи с наследием определённых периодов существования СССР.

* см., напр.: Europe-Asia Studies, Vol. 64, No. 4, Taylor & Francis, pp. 695-713.

Последствия военных действий автор оценивает пессимистично, война как таковая для него выступает регрессивным фактором. Однако степень этого регресса зависит от хода войны:

«… Донбасс как регион отброшен в своем развитии на много лет назад, и его восстановление точно не будет простым и быстрым. Все нюансы и вектор развития (или дальнейшего упадка) как Донбасса, так и вообще Украины будут зависеть от исхода войны, от грядущих потрясений в имперской России и, само собой, от продолжения революционного процесса в нашей стране».

По этому фрагменту можно увидеть определенный инвариант интернационализма. В другом месте мы видели, что целью боевых действий Осадчук считает дать отпор интервенции и продолжить революционный процесс в Украине. В этом фрагменте можно прочесть желание, чтобы в самой России произошло «превращения войны империалистической в гражданскую». Перечисленные через запятую условия развития или упадка региона можно прочитать как этапы — результат войны влияет на «потрясения» в России.

Итак, по мнению автора, участие в АТО является актом помощи российским левым. Продолжение революционного процесса в Украине автор не ставит в зависимость от событий в России, а выделяет как более или менее самостоятельный фактор. Имеется топос марксистского мировоззрения в его позитивистской вариации, а именно идея линейного прогресса, завязанного на уровне развития производительных сил и «отката», связанного с разрушением этой базы. Употреблено слово «восстановление», следовательно то, что было до этого, автор не считает совершенно уничтоженным, тем, что необходимо «реконструировать» или «перестраивать». Также это можно проинтерпретировать в определенном контексте как признание своего участия в разрушение региона и как готовность внести свой вклад в его восстановление.

362450605_cr1Оставляя без внимания характеристику России (являющейся темой отдельного разговора), стоит обратить внимание на механизм обоснования участия в войне. Это обоснование достигается за счёт разных названий другой стороны конфликта. Воевать на стороне Украины против России «левый» не может, но воевать на стороне «украинской революции» против «империалистического кремля» — может, — или даже обязан. В не меньшей, если не в большей степени, это же касается обозначения Украины как фашистского государства. Потому что «антиимпериалистическая война» заканчивается с изгнанием врага за границу, а «борьба с фашизмом» может закончиться только с уничтожением соответствующей стороны конфликта — «безоговорочной капитуляцией».

В рамках такой интерпретации событий, которую мы видим у Осадчука, решение присоединиться к АТО не выглядит аномальным. Представленное в предыдущем цитированном фрагменте из его текста завуалированное «меньшее зло» сравнивается с «очевидным злом»:

«Я считаю, что революцию нужно защищать: как от внутреннего врага, так и от внешнего. В последний год Путин показал свою натуру всему миру, а настолько очевидное зло надо останавливать любой ценой. Мне больно видеть, что происходит сейчас с моим Крымом, где до оккупации не было никаких национальных конфликтов, а сейчас трупы крымских татар, не поддержавших аннексию, находят в канавах чуть ли не каждую неделю, не говоря уж про формирование вертикали власти, не брезгующей откровенным террором против инакомыслящих. Моего друга анархиста Александра Кольченко ФСБ кинула в тюрьму по надуманному обвинению на 10 лет. Я не хочу, чтобы весь этот ужас захлестнул всю Украину».

Очевидный топос «защитника» — не пустить «ужас» на другие территории. Вероятно, что большинство не правых (идеологически. — прим. ред.) участников боевых действий именно так себе представляют свою роль, что может в будущем стать основанием для создания отечественной версии региональной идеологемы — «стены Европы». В это «зло» Осадчук вкладывает национальные конфликты, государственный террор (убийства) и «вертикаль власти». Употреблено слово «аннексия», принадлежащее к тому же семантическому гнезду, что и слова «интервенция» и «империализм». Пассаж о Крыме и о судьбе друга — единственный откровенно эмоциональный момент всего интервью. Характерно, что более сильный в пределах нашей риторической культуры эмоциональный аргумент автор оставил для вопроса о своем участии в АТО, а не для защиты оснований, по которым участие не выглядит аномальным.

Описание участников АТО у Осадчука мало чем отличается от описания участников протестов, создавая преемственность между «общедемократической революцией» и военными действиями, которые ведутся «людьми общедемократических» взглядов из всех регионов и социальных слоев:

«Среди участников АТО представлены все регионы Украины. В нашем, например, взводе есть тернопольцы, луганчане, харьковчане и три крымчанина. Тут есть железнодорожники, таксисты, механики, журналисты, учителя, безработные и даже депутаты местных советов. Если говорить об АТО в целом, то как ультраправые, так и левые пребывают в меньшинстве. Большинство составляют люди общедемократических или умеренно-патриотических взглядов».

Похожее находим и у Петровского, в том числе и в цитированных выше фрагментах. Только, рядом с утверждением континуальности между протестами и «ополчением», он настаивает на местном происхождении подавляющего большинства участников боевых действий со стороны непризнанных республик, хотя и не отрицает важность участия бойцов-добровольцев с гражданством России и с различными политическими взглядами.

0_91829_d476dfb_XL_cr1Осадчук заочно возражает против точки зрения, что в «карательных» батальонах воюют фашисты из Галиции, а Петровский, что на стороне непризнанных республик воюют преимущественно ультраправые добровольцы из России, контрактники из запаса или даже регулярные воинские и специальные службы РФ. Оба также подчеркивают участие «людей труда». В том же абзаце, где Осадчук объясняет разницу между количеством правых и левых, задействованных в АТО, он оправдывает низкое участие левых:

«С другой стороны, правых здесь в десятки раз больше левых. Последних, по моим данным, едва ли наберется 50 человек. Это связано в том числе и с различиями в политической культуре. Фашисты видят в бесконечной войне цель жизни, а для многих левых война неприемлема в принципе, даже если эта она носит справедливый характер».

Интересно, что автор испытывает потребность оправдать левых, не участвующих в «справедливой войне» на стороне, на его взгляд, более прогрессивного проекта. Место для критики он оставляет с помощью оборота «в том числе и с», что дает внимательному читателю сигнал о том, что существуют другие причины такой ситуации. Итак, автор оправдывает среду перед обществом (или другим сообществом), которое осуждает такое неучастие, но оставляет за собой право на критику этой среды. Несогласованности в последнем предложении говорят нам о том, что если правка текста и имела место, то происходила она в последний момент, впопыхах, чего не скажешь о тексте Петровского.

Тезис о «справедливой войне» Осадчук развивает дальше, когда согласно критериям отношения к войне и непризнанным республикам очерчивает шкалу «украинских левых», где крайними точками служат позиции «Автономної спілки трудящих» (АСТ) и партии «Боротьба»:

«Об “украинских левых” как о сколько-нибудь целостном феномене после Майдана говорить не приходится. Мне в целом импонируют взгляды АСТ на войну и ДНР/ЛНР. “Боротьба” стала откровенно контрреволюционной организацией, а многие “левые интеллектуалы” и ЛО занимают условно срединную позицию, будучи не способны выйти из плена абстрактного и бессильного пацифизма. В целом Майдан и последующие события показали почти полную политическую импотентность украинских «новых левых», что, конечно, печально».

В противоположность концепта «справедливой войны» или войны на защиту революции, Петровский применяет определение «отечественная» и «народная» война, апеллируя в плане языка к традиции войн 1812 года и 1941-1945 годов, а не к французской традиции конца XVIII века и 1871 года, как Осадчук. Языковая призма, сквозь которую авторы понимают конфликт, не менее важна, чем именование и дегуманизация противника. У Осадчука наряду со словом «оккупанты» (которые являются контрреволюционерами) употребляется слово «сепаратисты», следовательно наличие местного элемента в процессе и какая-то его, пусть минимальная, субъектность признается:

«Многие местные жители, ранее поддержавшие сепаратистов, успели поменять свое мнение в ходе войны, глядя на очевидную неспособность руководства “народных республик” обеспечить нормальную жизнь на подконтрольных территориях. При этом я не могу сказать, что местные однозначно симпатизируют украинскому государству».

Лексикон Петровского для обозначения врага гораздо более широкий и, кроме общего слова «оккупанты», мы имеем целую россыпь других названий: нацики, каратели, бандиты, неонацисты, националисты, наци-скинхеды, «коричневый гной».

Важным критерием потери легитимности властью непризнанных республик для Осадчука является неспособность их руководства наладить эффективное хозяйство на подконтрольных территориях. На самом деле здесь автор бессознательно воспроизводит одно из древнейших оправданий для территориальных захватов, даже включенный в теории суверенитета времен абсолютизма. Сегодня эта идея присутствует в концепции «failed-state», родившейся в США в начале 1990-х годов, а в последнее время растиражированной значительной частью российских СМИ. Например, очень похожая идеологема была использована в 1939 году для оправдания аннексий части земель 2-й Речи Посполитой (у нас принято говорить о присоединение Западной Украины и Западной Белоруссии к СССР и/или воссоединении Западной Беларуси с БССР. — прим. ред.).

0_9181e_bc3a445a_XL_cr1Такое неосознанное воспроизведение штампов тех российских СМИ, что безответственно разжигают шовинистические настроения, становится всё более частым явлением для украинского информационного пространства, а насмешка над наиболее дикими конструктами расширяет границы общественно приемлемого. Но это тема для отдельного текста.

Тезис об отсутствии симпатий к «украинскому государству» (не к «Украине») может намекать на то, что это отношение обусловлено характером этого государства. Другое государство, или общественный проект имели бы больше шансов получить симпатии населения и объединить страну вокруг себя. Этот тезис идет сразу после предложения, в котором заключено в кавычки словосочетание «народные республики», сомнение в «народности» этих образований автор словно распространяет также и на тот проект, который сейчас реализуется в тылу. Фронт довольно часто отмежевывается или противопоставляется автором политическому и военному руководству государства:

«Оперативное руководство батальонами осуществляют советы полевых командиров непосредственно на позициях. После Иловайского котла украинские военные научились скептично относиться к указам генералов и штабистов. Политпартии пытаются сделать батальоны лояльными себе через комбатов-нардепов, однако на местах уровень доверия к чиновникам и политикам находится на нуле, причем у абсолютного большинства бойцов. Среди всех лиц, причастных к командованию, можно выделить две условные фракции: «ястребов», настаивающих на продолжении войны до освобождения Донецка и Луганска, и сторонников стабилизации границы по линии нынешнего перемирия, по крайней мере на ближайший период».

Эстетизация военного, хотя и не в таких масштабах, как у Петровского, заметна в первом предложении. Автор стремится подчеркнуть определенный уровень независимости вооруженных формирований от политических партий и от государства в целом. С помощью первого автор заочно полемизирует с тезисом о том, что эти вооруженные формирования могут стать орудием в политической борьбе — костяком военного переворота. С помощью первого и второго автор переносит на военные формирования атрибуты Майдана. Далее речь идёт о двух «фракциях» с попыткой устраниться от артикуляции своего отношения через описательную форму. Можно предположить, что автор не может себе ответить на вопрос о том, кто прав. Первой группе он дает имя, которое расшифровывает и берет в кавычки, употребляя слово «освобождение», а для второй группы использует слово «стабилизация» и вставляет оправдательный пассаж — «по крайней мере на ближайший период». Реконструируя его рассуждения, можно предположить, что затягивание и углубления конфликта (или этапа революции) автор считает вредным, но не может понять, какой из предложенных сценариев ведет к этому затягиванию, а какой помогает его избежать.

О двух партиях говорит также и Петровский, «голуби» у него — это партия контрреволюции:

«Внутреннюю борьбу в Новороссии определяет противостояние двух концепций. Первая – создание Большой Новороссии как широкомасштабного исторического и социального проекта для бывшего Юго-Востока Украины и неотъемлемой части Русского мира. Именно этот проект – имеющий ярко выраженную социальную, антиолигархическую составляющую – являлся доминирующим на первых этапах борьбы. Именно за Новороссию (а не самостийную ДНР) ехали воевать первые добровольцы Славянска. Именно Новороссию – народную, социалистическую сегодня продолжает отстаивать Алексей Мозговой, один из самых популярных полевых командиров… Но идеи Новороссии входят в конфликт со второй концепцией, которую в последние месяцы насильственно продвигает “либеральное крыло” Кремля…

Первая составляющая этой концепции – отказ от национализации и прочего опасного для кремлевских элит “коммунизма”. Вторая – отказ от расширения Новороссии и даже от возвращения оккупированных территорий ДНР и ЛНР. Консервация двух марионеточных “маленьких Приднестровий” в искусственных “минских границах”. Третий пункт (логично вытекающий из двух первых) – отказ от попыток построить народовластие и самодостаточную экономическую систему».

«Какая может быть экономическая состоятельность, когда огромные Донецко-Макеевская, Луганская, Горловско-Енакиевская, Мариупольская агломерации разрезаны по живому линией фронта (тем более, если она станет официальной линией границы)? Когда большинство электростанций, магистральный газопровод, единственный порт, крупнейшие металлургические и машиностроительные предприятия находятся на оккупированных территориях? Это невозможно».

Отказ от дальнейших боевых действий и соблюдения мира для Петровского означает отказ от народовластия, экономической самодостаточности и самостоятельности, от «коммунизма», который грозит кремлевским элитам. «Большая Новороссия» является «историческим и социальным проектом», имманентным атрибутом которого являются «антиолигархическая, социальная составляющая» (не «антикапиталистическая, социалистическая»). Она является составной частью универсального, не взятого в кавычки «Русского мира», а совсем не партикулярной, «самостоятельной» (как Украина) частью ДНР. Этот проект тяготеет к экономической самодостаточности, и его нельзя «резать по живому» — две метафоры, которые традиционно применяются в отношении Советского Союза. За эту универсальность «ехали» (кто и откуда?) воевать в Славянск. Также в тексте трижды встречается словосочетание «Русская весна» с положительными коннотациями и без кавычек (кроме первого раза). В другом месте Петровский пишет о сообществе «советских людей» и «интернационализме» имперской идентичности:

«В ментальном плане Донбасс был, в большей степени, не российским, а советским. Это регион, в котором – в силу исторических особенностей его освоения – реально удалось создать ту самую интернациональную общность советских людей. Русский язык, ассоциация себя с общерусским культурным пространством здесь – не признак русской этничности».

«Я не хочу, ни в коей мере, быть адвокатом русского национализма – но явное мировоззренческое различие между им и национализмом украинским я вижу. “Бандеровские” идеи — это национализм этнический, национализм “земли и крови”. В урбанизированном интернациональном регионе подобные “хуторянские” концепции выглядят дикостью – под каким соусом их не подавай. Русский национализм, в том виде, в котором он продвигается в Новроссии – это концепция имперская, подразумевающая расширение русского мира как надэтнической, объединяющей структуры».

Следовательно, можно предположить, что Петровский рассматривает «Большую Новороссию» как зародыш будущего обновления «надэтнического единства», как универсалистский проект, а не как очередной партикулярно-«самостийный». С другой стороны, пока нет «экономической самодостаточности» и имеется зависимость от многих видов ресурсов, эти идеи не стоит озвучивать прямо, а нападать можно только на «либеральную» часть Кремля. В общем, критика российского политического руководства в тексте присутствует, просто очень осторожная, завуалированная. С этой точки зрения участие в военных действиях добровольцев из России с красными звездами ли, с триколорами ли, не выглядит тем, от чего нужно открещиваться.

359174934_cr1В предыдущем фрагменте прочитывается высказывание, которое можно характеризовать как социальный расизм, когда высшая урбанистическая культура противопоставляется низкой аграрной. Подобное Петровский позволяет себе в другом месте, когда сравнивает протесты в Киеве и Донецке по социальному и региональному происхождением участников, однако там это не так очевидно. Но вернемся к вопросу войны. Выше уже отмечалось, что борьба с фашизмом не заканчивается на урегулировании границы, и этим тезисом Петровский заканчивает свой текст:

«Да, я, как и все мои товарищи, оставшиеся на этой земле, выступаю категорически против продолжения «перемирных» спекуляций. Нам не нужно “худого мира” – слишком уж он прохудился. […] Я верю только в МИР после полного освобождения Донбасса от оккупантов и всей Украины – от затопившего ее коричневого гноя».

О военных действиях и военных преступлениях Осадчук говорит коротко (самый короткий ответ во всем интервью) и достаточно откровенно. Признается в частности то, что мирное население страдает от военных действий, в том числе, и украинской армии:

«Это делают как сами оккупанты, так и временами украинские войска. Последние главным образом, в порядке ответных действий хотя и не всегда. Военные преступления совершаются обеими сторонами, как и на любой войне».

Обстрел населённых пунктов назван «военным преступлением», есть много фактов таких преступлений и/или имеют место другие виды, так как употреблено множественное число. Из ответа не очень понятно, идет ли речь о том, что «оккупанты» обстреливают подконтрольные им территории, или мирные объекты в целом. В опроснике речь шла именно о территории, а не о населенных пунктах или гражданских объектах. Большинство таких обстрелов со стороны армии происходит в ответ на огонь из населённого пункта или гражданского объекта, так называемая «ответка». Преступления, в том числе, и украинской армии, признаются и квалифицируются как таковые, но объясняются тем, что войны без них не бывает.

Ответ на этот вопрос у Петровского гораздо более обширный и противоречивый. Сначала он «сочно» описывает мирные жертвы обстрелов. Далее он сводит все обвинения своей стороны к наиболее абсурдному (хотя и пишет, что не хочет это обсуждать, но только это и обсуждает) — ополченцы обстреливают сами себя. В следующем предложении он признает, что обстрелы населённых пунктов, занятых противником — обычная практика обеих сторон, но представляет это признание как отрицание выдумок «украинский пропаганды»:

«Горячечный бред украинской пропаганды о “террористах которые обстреливают сами себя” обсуждать не хочется. Надеюсь, меня сейчас читают люди, не потерявшие здравый смысл. Населенные пункты, которые контролирует ополчение, обстреливают украинские силовики. А по тем, что подконтрольны украинцам, бьют ополченцы (и там, увы, тоже есть жертвы среди гражданских – хотя их количество несоизмеримо с погибшими от украинских снарядов). Утверждения о неких “провокациях для дискредитации” нелепы с военной точкой зрения. Даже если предположить, что ополченцы – действительно маньяки-террористы (и забыть о том, что под обстрелами живут, в том числе, их дети, жены и матери), остается непонятным – кто будет тратить драгоценные снаряды на стрельбу по своим городам в тот момент, когда тебя осаждает противник».

Наконец, даже сведённые к наиболее абсурдному обвинения автор не опровергает по существу, ведь ни одна из причин не исключает такой возможности, а лишь показывает представление автора о вероятности этой практики. Однако, гораздо более интересным является то, о чем автор молчит. А молчит он об использовании мирного населения в качестве живого щита (провоцирование «ответок»), что является гораздо более распространённым обвинением, которое находим, в частности, в тексте Осадчука. В следующих двух абзацах ответа на этот вопрос автор пишет о неточности применяемой артиллерии и об ответственности украинской армии, забывая, очевидно, что в первом абзаце признал такую ​​практику обоюдной. Такие противоречия можно объяснить конфликтом идентичности, или внутренним конфликтом между исследователем и должностным лицом, «бойцом информационного фронта». Утверждение обоих авторов о большей или меньшей (или равной, если бы кто-то её озвучил) доле жертв или преступных актов выглядят безосновательными, ведь ни один из них не имеет доступа даже к тем фрагментарных данных, которыми обладают штабы. Однако, вероятно, именно такое настроение у большинства комбатантов в зоне конфликта — враг виновен в большей степени.

0_9181f_36c701cc_XL_cr1

В отличии от ситуации с употреблением большой буквы у Осадчука, у Петровского слова «майдан», «евромайдан», «антимайдан» написаны с маленькой буквы, взяты в кавычки или заменены на словосочетания типа «антимайдановские движения». В словосочетании «Юго-Восток Украины», что встречается несколько раз, все слова начинаются с большой буквы, подчеркивая обособленность региона, его самодостаточность, независимость и определенное единство:

«Начинался так же, как и по всему бывшему Юго-Востоку Украины – с неприятия евромайдана – на котором ежедневно реяли флаги националистов и неонацистов, кричалки про “нескачущих москалей” и “героев нации”».

Если бы автор хотел утвердить независимость этих двух составляющих, он мог бы применить конструкцию «Юг и Восток», поэтому три большие буквы в этом словосочетание возвращают нас к контексту проекта Новороссии, с соответствующей ментально-географической конструкцией.

Перед этим словосочетанием мы имеем слово «бывший», что подчеркивает, с одной стороны, изначальную обособленность этих территорий, а с другой – или конец существования данных регионов в составе Украины, или конец Украины. Можно заметить, что в этом предложении слово «евромайдан» так же, как и слово «майдан» на протяжении всего интервью употребляется со строчной буквы. В перечне конкретных инициатив Киева, приведших к войне, мы находим идеологически значимые маркеры:

«Что стало толчком к силовому противостоянию на востоке? Захват власти в Киеве, “ленинопады”, идиотское постановление об отмене закона о региональных языках, назначение на Востоке губернаторов-олигархов…».

Текст Петровского говорит с читателем языком эмоций, а не «рацио», аргументы вязнут в болоте патетики и литературного рококо. Ответ чуть ли не на каждый вопрос он сопровождает пассажем, который апеллирует к чувствам вероятного читателя. Текст просто изобилует такими мелкими моментами. В частности, в одном пассаже автор называет Павла Губарева по имени рядом с упоминанием об его аресте вместе с другими активистами:

«…тогда мы впервые услышали о “Pусской весне”, Народном ополчении Донбасса и Павле Губареве. В середине марта, после ареста Павла и многих других активистов…».

Невольно возникает симпатия к человеку названному просто по имени, который пострадал от изображенных массовыми репрессий государственного аппарата. Это же касается следующего пассажа, содержащегося под тем же вопросом интервью — рассказ автора о себе и своей активности:

«Нам не приходилось стрелять в противника. Но от опасностей войны такой статус не защищает. Из дюжины людей, которые входили в первый состав моего отдела, трое прошли через украинский плен. Были освобождены в сентябре, по обмену. Вернулись переломанные, после нескольких недель пыток и издевательств. Среди них – Юрий Юрченко, театральный режиссер и драматург, гражданин Франции, который в мае приехал добровольцем в Славянск… А еще двоих – дагестанца Вагида Эфендиева и Афанасия Коссе (гражданина Греции, родившегося в Донбассе) уже нет в живых. Оба погибли в донецком аэропорту. В ноябре, с разницей в несколько дней».

Можно увидеть, как далёко приходится заходить автору, чтобы рассказать то, что он хочет, а не отвечать исключительно на вопросник интервьюера. В этом пассаже вызываются симпатии к мирным (и это отмечено) людям культуры, что «прошли через» плен, двое из которых впоследствии были убиты. Для левой аудитории, чувствительной к романтике соцреализма, у автора есть пассаж о социальном составе инсургентов:

«Вы знаете, шахтер, который работает в забое, не может скрыть свою профессию – у него вокруг глаз ободок из угольной пыли. Людей с такими глазами было множество и тогда, на первых митингах в Донецке, и сегодня – в любом из подразделений вооруженных сил Новороссии».

В тексте ни одна другая группа так не акцентируется и не описывается с такой нежностью и теплотой. Свои, близкие, рабочие люди, будто вышли к нам из песен Расторгуева. Правда, в других местах автор неохотно пишет о другом (социально и идеологически) контингенте. Но этот фрагмент привлекает симпатии читателя с левыми сантиментами. В общем автор говорит о интерклассовом, народном, или даже интернациональном характере как протестов, так и военных действий:

«Просто люди самых разных гражданских профессий, большинство из которых приехали сюда без боевого опыта за плечами. Но (sic! – прим. авт.) большинство подразделений составлено, в основном, из местных жителей. Но какой-то общей закономерности в социальном составе нет […] Разные люди приходят в ополчение […]».

В первых абзацах использован классический литературный прием, служащий для того, чтобы читатель ассоциировал себя с автором или героем повествования. Петровский дважды подчеркивает, как он сомневался в рождающемся движении. В следующем абзаце он пишет об «Одесской трагедии», как о событии, после которого сомнений уже не было:

«Не могу сказать, что наше участие было очень уж активным – прямо скажем, тогда мы сильно недооценили масштаб разворачивающихся событий – и участвовали в них постольку поскольку. Несколько раз дежурили ночью у памятника. Вышли под красными флагами […] Не было уверенности в том, что движение идет по правильному пути и не будет окончательно разгромлено в ближайшее время. […]».

«Вернулся в общественную жизнь я на следующий день после Одесской трагедии. Тогда у меня – как и у многих жителей Юго-Востока – отпали “интеллигентские сомнения”…».

Автор берет сомневающегося читателя, проектирует в тексте сомнение на себя в прошлом, а затем рассеивает его с помощью формальных приемов. О важности этого события в символическом поле свидетельствует превращение его в имя собственное с помощью большой буквы и частотность упоминаний в тексте (четыре раза).

1458923_cr1Своих бывших однопартийцев Петровский обвиняет в том, что те слишком мало делали для проекта Новороссии, обвиняет партийное руководство в «грантоедстве» и попытке «приватизировать» смерть одного из активистов. Также присутствует то, что можно квалифицировать как антизападный изоляционизм, а именно — он больше обвиняет людей, сидящих в эмиграции в Берлине, чем тех, кто находится в Москве или Крыму:

«Вот только моральной поддержкой все, в основном, и ограничивается. Не для всех. Андрей Бражевский, участник объединения, погиб возле дома профсоюзов в Одессе. Другие “боротьбисты” позже были арестованы в этом же городе. Ну, а лидеры движения, при этом, сидят в эмиграции – кто в Крыму, кто в Москве, а кто и в Берлине. Получают какие-то гранты, проводят какие-то митинги, делают заявления. В поддержку восставшего Фергюссона, например… Вот только в Новороссии давно их, почему-то, давно не видно».

Трагические события в Одессе имеют очень важное место в повествовании о Новороссии. Консолидация коллектива вокруг жертв — это хрестоматийное явление для национальных мифологий, от Жанны Д’Арк до Кёнигсплаца. Мобилизационный потенциал национальных трагедий трудно переоценить, и если виктимизация и глорификация «Небесной сотни» важны для одного проекта, то «Одесская трагедия» важна для другого:

«Все изменилось после одесского Куликова поля. Пацаны, которые еще вчера безразлично пили пиво где-нибудь во дворе, в 100 метрах от ОГА, на следующий день уже обсуждали, где добыть оружие. Трагедия Одессы, а особенно – совершенно дикая реакция на нее проукраинской публики (все эти “шашлыки из колорадов”) показала, что теперь это уже не чужая война. Это общая война за выживание. Так в очередной раз украинская “патриотическая” публика сделала для развития сепаратизма в разы больше чем Стрелков, Путин и все пророссийские активисты Юго-Востока вместе взятые… Ну а потом было 9 мая в Мариуполе, расстрел гражданских во время референдума в Красноармейске, первые артобстрелы Славянска, авиаудар по Луганской ОГА… Даже тогда еще никто не мог представить всей глубины ада, который украинские “освободители” вскоре устроят осажденным городам Донбасса».

Употребляется словосочетание «проукраинская публика», хотя речь идет о шовинизме, а не о симпатии к национальному проекту. Таким образом, шовинизм показан органической частью украинской идентичности. С другой стороны, плодотворным представляется исследование влияния социальных сетей на конструирование образа врага, а также опасность разжигания шовинистических настроений не только со стороны обычных пользователей, но и вполне сознательных сторонников определённых социальных проектов. Взятое в кавычки слово «патриотическая» показывает, что сам автор или принимает это как эвфемизм для обозначения ультраправых, или считает, что существует некий настоящий и приемлемый для левого патриотизм, критериям которого украинская публика не отвечает.

0_91834_d2b658c3_XL_cr1В следующем фрагменте автор говорит об отсутствии понимания того, что нарушение территориальной целостности государства вызовет определённую реакцию репрессивного аппарата этого государства:

«Повторюсь – никто, голосуя на референдуме, не ждал войны с десятками тысяч жертв и полного разрушения всего привычного уклада жизни. Но это не значит, что те, кто остался здесь, хотели бы вернуться в состав Украины. Той Украины, армия которых на протяжении долгих месяцев занимается физическим истреблением этих людей. Да, люди хотят, чтобы война закончилась. Закончилась победой».

Это говорит нам о том, насколько важную роль сыграла относительно безболезненная аннексия Крыма, насколько на крымский сценарий рассчитывали активные участники сепаратистского движения. Подтверждение этому содержится в другом фрагменте:

«События в Крыму и многозначительные заявления Путина о том, что “русские своих не бросают” помогли окончательно оформить этот протест как пророссийский […] ожидания большинства были наивными. Очень многие верили в то, что у нас теперь будет “как в Крыму” – и Донбасс быстро и бескровно войдет в состав России».

Приведено уже много фрагментов, апеллирующих к эмоциям читателя, этого должно быть достаточно для подкрепления вывода об эмоциональной перегруженности текста Петровского. В предпоследнем фрагменте и в нескольких других можно увидеть отношение автора к военным действиям, а именно к отстаиванию войны до победного конца, к «освобождению» от «оккупантов» по крайней мере территорий ДНР и ЛНР. Что касается военной демократии, то Петровский воспринимает «ополчение» как временную структуру, которой присущи скорее негативные явления, на базе которой следует создавать регулярную армию:

«Было немало печальных эпизодов, когда под вывеской ополчения прятался обыкновенный криминал – с рэкетом, «крышеванием» и прочими приветами из 90-х. Это реальность непривлекательная, но неизбежная в условиях гражданской войны. По мере формирования на базе ополчения регулярной армии, эти негативные явления постепенно вычищаются».

В определенных пунктах авторы говорят почти то же, только о движении, к которому присоединились, и о своих противниках. И несмотря на то, что разница есть и она важна, это сходство требует объяснения. В частности, оба считают, что господство в их движениях националистической символики, риторики и повестки обусловленных «исторически», есть некоторая аномалия, вина за которую во многом лежит на левых организациях.

«Эстетика и риторика демократической революции в Украине, которые действительно можно назвать национально-патриотическими, были заданы исторически. Трагические эпизоды советского опыта в Украине воспринимаются особенно болезненно, а так называемая КПУ всегда была верной шавкой олигархического режима Януковича. При этом националистические силы активно действовали во всех сферах жизни украинского общества с 1991 года. Поэтому когда восстание столкнулось с необходимостью политической артикуляции своих требований, которые сами по себе имели мало общего с каким-либо национализмом, оно не нашло для себя другого языка, кроме национал-патриотического, услужливо предложенного многочисленными правыми» (Осадчук).

«Вернусь к теме национализма – триколоров, “русскомирства”, православия и остальных немилых сердцу левака явлений, с которыми прочно ассоциируется Новороссия. Да, все это есть. И левые могут винить только себя в том, что они не смогли направить это движение в более привлекательное для себя русло. Мы занимались теоретическими спорами, внутритусовочными разборками. Но начало переломных исторических событий у нас на родине стало для нас полной неожиданностью. А вот местные пророссийские активисты (которых мы считали забавными маргиналами) оказались к этому готовы. Они смогли возглавить этот протест и дать ему желаемый окрас. Да, не без значительной финансовой и организационной помощи Малофеева, Дугина и других людей, хорошо известных тем, кто следит за ситуацией. Но смогли…» (здесь и далее — Петровський)

«Что остается, в этой ситуации, делать левым, которые ассоциируют себя с этим регионом? Не лезть на рожон, накладывая анафему на всех, кто выступает под “неправильным” флагом. А воспринимать революцию такой, какой нам ее дала историческая реальность»

«О КПУ я уже ответил выше. Участвовали активно, но не смогли сохранить свое влияние. Но так называемые украинские несистемные левые, к которым относил себя и я, увы, показали себя еще хуже. Они, за редкими исключениями, продемонстрировали, что являются не более чем левыми либералами. По отношению к происходящему на Донбассе «евролевые» заняли, в лучшем случае, отстраненно-критическую позицию. А в худшем – сами пошли в карательные батальоны под нацистскими флагами».

Осадчук использует специфически маркированное определение «шавка», традиционно применяющееся уличными ультраправыми для обозначения левых. Этот термин он пытается зарезервировать за КПУ, за теми, кто поддержал Януковича и выполняет заказ олигархов, «переводя» для «левеющей» публики классическое высказывание «комнатные собачки буржуазии», если это делается сознательно. Если же это делается бессознательно, то свидетельствует о копирование элементов гибридного нарратива «Автономного сопротивления» (укр. Автономний Опір ), членом которого автор сейчас является.

1458925_cr1

***

Попробуем синтезировать схему Осадчука.

Майдан является восстанием против диктатора (диктатуры) и одним из звеньев в процессе демократической революции в Украине. Этот процесс столкнулся с внутренней и внешней контрреволюцией с безусловным приматом внешней контрреволюции (интервенция, оккупация). Кроме того, большая часть населения (которая находилась в информационном поле российских СМИ годами) не смогла принять национально-патриотическую эстетику и риторику Майдана (заданную исторически), которая была слепо скопированная со столичной без учёта местной специфики. Эти факторы помешали большинству людей воспринять события как свою революцию и привели их к симпатизированию контрреволюционным силам.

АТО является другим звеном в процессе демократической революции — защитой от кремлевского империализма и контрреволюционной интервенции, поддержанной по тем или иным причинам частью населения. Если конец Майдана не является концом революции, то можно предположить, что конец АТО так же таковым не является. Этого нет в тексте, но это является логическим продолжением предложенной автором логики и набора интерпретаций: защитить демократическую революцию от интервенции, которая прервала и сдерживает революционные преобразования, вернуться и возобновить процесс.

В рамках предложенной логики и системы интерпретаций, читатель подталкивается к выводу — оппозиционные «на тот момент» партии сделали своё дело и после завершения военных действий могут встать на пути «продолжение революционного процесса». Более того, на основе нескольких моментов можно предположить, что завершение военных действий победой над «оккупантами» и продолжение революционного процесса в Украине пойдет на пользу прогрессивным силам в самой России, поможет ей избавиться от «политики Кремля» и определения «имперская». Правда, в рамках различных нарративов под этим могут пониматься разные вещи — от простого изменения политики (возможно даже только внешней) до кардинального переформатирования политической карты Российской Федерации.

По мнению Петровского, в Киеве состоялся ультраправый государственный переворот, а население «бывшего Юго-Востока Украины» столкнулись с угрозой собственному существованию, что спровоцировало начало национально-освободительной революции. Революция началась с координированных и финансируемых партией власти структур, которые впоследствии смогли привлечь в свои ряды значительную часть местного населения благодаря тому, что перестали ассоциироваться со «старой властью». Значительным было участие актива КПУ и «пророссийских организаций».

Взятие под контроль территорий «Большой Новороссии» является необходимым условием для реализации «социального» проекта, поэтому военные действия являются желательными и оправданными, в отличие от мирных спекуляций, которые имеют целью преобразование этого проекта в марионеточное государство. Участие в этих боевых действиях добровольцев «советофилов» или «имперцев» из России не является негативным или аномальным явлением, ведь это и их проект также.

Для того, чтобы оправдать определенные практики, необходимо сконструировать такое другое, на фоне которого выглядишь не так ужасно, борьба с которым может оправдать очень многое. Петровский постоянно сравнивает движение, к которому принадлежит, с Майданом или отталкивается от Майдана — того Майдана, образ которого был сконструирован для полной дегуманизации протестов против политики Януковича. Осадчук говорит о (большем) «зле», которым является Путин, и о проблемах, которые пришли на крымскую землю. Однако Осадчук ссылается на это «зло» только один раз, когда оправдывает собственное участие в военных формированиях, в то время как Петровский выстраивает вокруг образа врага основную линию повествования.

По идеологическим маркерами и типу размышлений, что мы находим у Осадчука, его вполне можно назвать марксистом с элементами антиавторитаризма, характерного для «новых левых». Присутствует незначительный сентимент к украинскому национализму, его «демократической» и «антиимпериалистической» составляющей, присутствует риторика украинских «социал-националов» или «левеющих» (накануне событий на Украине то же «Автономное сопротивление», например, считалось организацией, совершающей крен влево, от «фашизма» к «социализму. — прим. ред.). В аргументации Осадчука преобладает апелляция к «рацио» (речь идет не о сути аргументов, а о стратегии), а в аргументации Петровского преобладает апелляция к эмоциям и значимым идеологическим маркерам.

0_91832_d059ddc5_XL_cr1Петровский представляет нам картину распадающегося «советского патриотизма» — формы государственного национализма, который пытался совместить классовое с национальным и оправдать действительную политику государства. Этот гибридный нарратив рождается во 2-й половине 1930-х годов в СССР, когда происходит постепенная апроприация национальных мифологий и развитие «социальных» этноцентрических нарративов в РСФСР и в республиках. Стоит заметить, что с тех пор этот нарратив изменился кардинально. Петровский принадлежит к создающей нацию элите, которая на основе региональной идентичности стремится создать или перезапустить «прогрессивную» нацию (нацию-пролетарий) и «государство». Свою историческую миссию как левого он видит в привнесении в эту идентичность классового звучания, ведь существенной разницей между имперским и социалистическим универсумом на Донбассе для него является классовое сознание.

Система аргументации сторон за активное участие в военном конфликте очень похожа, но опирается на диаметрально противоположные интерпретации действительности. Осадчук говорит фактически о буржуазной (национально-демократическую) революции, в то время как Петровский о революции национально-освободительной. Оба призывают за эту революцию воевать и к временному классовому перемирию в рамках их проектов.

Чья интерпретация действительности более инструментальна, учитывая цели, которые ставят перед собой различные группы украинских левых, пусть читатель решает для себя сам на основе приведённого материала или обращаясь к первоисточникам. Ведь данный текст такой цели перед собой не ставил. Выдвину предположение, что интерпретации во многом является результатом, а не причиной политической практики наших авторов. Если выбор стороны конфликта был задан ранее, возможно, под влиянием, в том числе, и неотрефлексированных (националистических) мотивов, то возникает потребность рационализировать собственные практики в пределах значимой мировоззренческой системы — той или иной инварианты марксизма. При том, что некоторые аргументы сторон могут быть вполне рациональными и стоят того, чтобы их разбирали. Однако способ выработки этих аргументов, их функция, риторическая культура и метанарратив информационной войны делают дискуссию с целью приближения к реальности (и избрание рациональной тактики соответственно) почти невозможной.

Источник — «Cпільне»

________

Статью для LEFT.BY с украинского перевёл Максим ЛАТУР, сопроводив перевод своим небольшим послесловием — от себя лично, так сказать. Естественно, его мнение совершенно не обязано совпадать с мнением всей редакции.

С переводом данного текста возникает несколько вопросов, которые должны быть, на мой взгляд, артикулированы.

Во-первых, мне бы очень хотелось сохранить изначальную структуру изложения, то есть оставить текст без какого-либо перевода. Но, к сожалению, в белорусском пространстве украинский доступен только тем, кто в той или иной степени владеет белорусским языком. А таких людей, и мы должны это признать, мало. По этой причине, и по ряду причин технического характера, не позволяющих мне перевести статью Якименко на белорусский (что так же являлось бы вариантом «правильного» перевода, но опять отсылает нас к языковому вопросу), я выбрал для перевода язык, наиболее распространенный в Республики Беларусь, своеобразный «общеимперский диалект»  (и к тому же понятный за её пределами. — Прим. ред.)

Во-вторых, нельзя не обратить внимание на тот факт, что один из героев статьи — Петровский — уже мёртв. Погиб за идеи, которые он отстаивал, в том числе и в своём интервью. Безотносительно моего мнения об этих идеях, отстаивание Петровским своего выбора может вызвать только уважение.

В-третьих, как правильно заметил один наш товарищ, Петровский, в отличии от Осадчука, не может ничего добавить к уже сказанному. Но в контексте данной статьи нас интересует «уже сказанное» как способ (употребление отдельных оборотов, написание слов, модели подачи материала и своих мыслей) артикуляции и логическая схема, которых придерживаются Осадчук и Петровский. Это требует некоторой абстракции автора статьи, на чём и настаивает Якименко в начале своей статьи. Разумеется, полное абстрагирование от материала невозможно и сам Якименко является вольно или невольно вовлечённым в создание смыслов, в том числе и в создание смыслов за авторов интервью, реконструируя их позиции.

В-четвертых, реконструированные Якименко через интервью логические схемы Осадчука и Петровского не являются изолированными, они не принадлежат только Осадчуку или только Петровскому. С определенными ремарками мы можем распространить их на все «левое» пространство Украины, Беларуси и России. Где, с одной стороны, присутствуют опирающиеся на «рацио» марксисты и анархисты, пытающиеся критически воспринимать сложившуюся ситуацию, а с другой — полные восторженных эмоций от причастности к «Русскому миру» имперские реваншисты, значительно редуцирующие теорию в пользу неотрефлексированного и самообмана.


Comments are closed.

Мы в facebook

Мы Вконтакте

Мы в facebook

Мы Вконтакте

СКВОЗЬ СЛОВА К ЗНАЧЕНИЯМ: два взгляда на события в Украине

1458924_cr1 08/04/2015

Одними из важнейших тем, которые постоянно находятся в фокусе нашего внимания — это, во первых, непрекращающийся гражданский конфликт на Украине, перешедший в активную военную стадию, и, во-вторых, формы и степень участия в этом конфликте левых, и степень их вины за происходящее.

Давно не секрет, что Майдан «катком» прошёлся по украинским левым, окончательно и бесповоротно расколов их. Однако за расколом случилось нечто ещё более страшное: украинские левые оказались не только по разные стороны Майдана, но и по разные стороны баррикад, начав стрелять друг в друга. Кто-то предпочёл защищать «рідну єдину Україну» от «российских империалистов» (как вариант — «кремлёвских») в составе вооружённых подразделений ВСУ и украинского МВД, кто-то, напротив — нашёл свою «гренаду» в рядах ополчения Юго-востока.

В связи с чем органичным представляется вопрос: а что у них там, вульгарно говоря, творится в головах?

viina1Вопрос отнюдь не риторический — он требует ответа хотя бы потому, что и революции, и «расколы» начинаются именно в «головах». И всяческие границы — национальные, культурные, любые, — не столько на картах, сколько в головах. А что конкретно творится в головах — это только сам человек может рассказать…

В этом смысле мы не могли пройти мимо материала Якова ЯКОВЕНКО «КРІЗЬ СЛОВА ДО ЗМІСТІВ: два ангажованих погляди на події 2014-2015 рр. в Україні«, опубликованного в украинском журнале «Cпільне» в начале марта, где  автор предпринял попытку понять мотивы тех левых, которые присоединились (посчитали необходимым для себя присоединиться) к вооружённым формированиям по разные стороны конфликта. Основой для статьи послужили интервью двух «комбатантов» — Всеволода ПЕТРОВСКОГО из луганской бригады «Призрак» и Максима ОСАДЧУКА из бывшего добровольческого батальона «Айдар» (ныне — 24-й отдельный штурмовой батальон «Айдар» Министерства обороны Украины).

«Всеволод Петровский и Максим Осадчук — два бывших левых активиста, писал по этому поводу Владимир ИЩЕНКО, анонсируя статью. Ещё год назад они вполне могли участвовать в одной акции или пересечься на какой-то левой конференции. С прошлого лета оказались по разные стороны линии фронта националистической гражданской войны…»

По трагическому стечению обстоятельств, пока статья готовилась к публикации, в зоне боевых действий погиб один из её героев — Всеволод Петровский. В апреле ему должно было исполниться 29 лет…

***

Публикуемый материал мы решили сопроводить фотографиями солдат этой никем не объявленной войны, многих из которых, к сожалению, уже нет в живых. Война собирает свой кровавый урожай… Тут мы однозначно солидарны с нашими друзьями  из «Cпільне» — в том, что смерть каждого человека — это не только трагедия для одних (родных и близких погибшего), но и, как минимум, напоминание для других, что за бесстрастной статистикой потерь военного времени стоят живые люди, у которых есть матери, дети, сёстры, любимые... Война их всех берёт в свой жестокий «оборот».

петровский_prev 1

Всеволод ПЕТРОВСКИЙ

________

Яков ЯКОВЕНКО

СКВОЗЬ СЛОВА К ЗНАЧЕНИЯМ: ДВА АНГАЖИРОВАННЫХ ВЗГЛЯДА НА СОБЫТИЯ 2014-2015 ГОДОВ В УКРАИНЕ.

Учитывая ангажированность текстов и болезненность темы, было принято решение использовать два проблемных текста в качестве материала для анализа, воспринимая эти источники не как отражение определённой реальной картины, а как материал, открывающий перед нами мировоззренческие установки авторов, их риторические стратегии, системы аргументации активных участников протестов и военного конфликта, считающих себя левыми и находящихся с разных сторон конфликта. Такой анализ требует внимания к мелочам и крайне интенсивного чтения. Выводы относительно текста не являются выводами относительно авторов или реальных событий, хотя и могут указывать на реальность лежащую (или «реальность вне текста») за текстом.

Текст Петровского больше похож не на интервью, а на полемическую статью в форме интервью, что даёт гораздо больше материала для анализа, но и усложняет его. К сожалению, объёмы статьи не позволяют остановиться на некоторых моментах более подробно, а кое-что пришлось вообще опустить. В то время как для другого автора, Максима Осадчука, важно обосновать собственное участие в боевых действиях как левого активиста, для Петровского такое обоснование является его непосредственными служебными обязанностями как военного журналиста, а впоследствии и работника политического отдела бригады «Призрак». Несмотря на то, что сравнивать эти тексты не очень правильно, учитывая разницу жанров, всё же такое сравнение выглядит продуктивным.

В тексте мы лишь несколько раз говорим о реальном Майдане, Антимайдане и конфликте на востоке страны. Рассматриваемые тексты в большей или меньшей степени включены в дискурс информационной войны, поэтому могут сказать только что-то о той реальности, которую видят или хотят показать авторы. Однако несколько моментов, намекающих нам на настоящую ситуацию, будут проартикулированы. В основном речь идет не о сознательном манипулировании читателем, а о той «правде», в которой авторы себя убедили.

В таких вопросах, как написание слова «республика», «майдан», «революция» и других с большой или маленькой буквы, сравнения представляется важным. Употребление большой буквы в одних случаях и её неприятие в других может что-то нам сказать.

Другой проблемой является вопрос о записи интервью, ведь они оба являются не расшифровками разговора, а дистанционными ответами на вопросы, которые поставила редакция. Текст Осадчука написан в более сжатые сроки, чем текст Петровского, однако оба имели время на то, чтобы сделать обработку собственных текстов, в частности, подвергнуть их самоцензуре — исходя из тех или иных соображений. Другим очень странным моментом, который затрудняет сравнение, является то, что опросник в двух интервью не просто не совпадает, а существенно отличается в некоторых деталям. Иногда кажется, что вопрос «подстраивали» под ответ «задним числом», что является принятой и распространённой журналистской практикой, но недопустимо для исторического интервьюирования.

Оба автора рассматривают журнал «Cпільне», в номере которого должны были выйти интервью, как трибуну; доказательства этого имеются в их текстах. Однако, если у Осадчука такие приёмы, как заочное полемизирование, обращение к публике, ответ на не заданный вопрос или отсутствие прямого ответа встречаются два-три раза, то текст Петровского изобилует такими формами, а также полемикой и апелляцией к традиции и к нравственному.

0_91827_7f313341_XL_cr1Осадчук несколько раз употребляет относительно всеукраинского Майдана название «революция», а ещё несколько раз — слово «восстание». Первое слово употребляется в связке с другими: украинская, общенародная, демократическая. Или без уточнения — с маленькой буквы, что может свидетельствовать о том, что большая буква зарезервирована автором для другой революции. Слова «Майдан», «Евромайдан» и «Антимайдан» написаны везде с большой буквы, кроме одного места, где говорится о региональных майданах во множественном числе. Это уникальной явление: автор выделяет слова большой буквой (делает именем собственным), независимо от своего отношения к ним. Толчком для этого может быть то, что именно большая буква предложена в опроснике. Несмотря на это, у Петровского эти слова, в отличии от некоторых других, написаны с маленькой буквы.

Социальный состав протестных выступлений, их причины и роль различных агентов Осадчук описывает в следующих фрагментах:

«Начало Майдана в Крыму стоит отсчитывать с 1 декабря 2014 года, когда в Симферополе оппозиционные на тот момент партии, общественные организации и просто люди, возмущенные жестоким разгоном студентов в Киеве, вышли на демонстрацию».

В этом фрагменте текста, в перечне агентов, можно вычитать их роль, — по крайней мере, с точки зрения Осадчука. По крайней мере, на момент начала протестов. Указаны также мотивации данных агентов: для партий — это оппозиционность (переменная характеристика), для «просто людей» — реакция на акт государственного насилия. Это нечётко выраженный тезис о «широкой социальной базе» протестов, который несколько раз встречается в тексте. Интересно, что не указана мотивация протестов для общественных организаций, из чего можно сделать, в том числе, и тот вывод, что для автора их участие в протесте очевидно, нормально, в то время как участие партий и «просто людей» требует пояснения. Кроме перечня агентов и их мотиваций, стоит обратить внимание на выделенный пассаж. В нём автор оправдывает, с одной стороны, определенный уровень сотрудничества с партиями в тот период, а с другой — возможность выступления против этих партий и их политики сейчас. Если фрагмент «возмущенные жестоким разгоном студентов в Киеве» отнести не к последнему агенту в списке, а ко всем трём, то общественные организации и люди риторически противопоставляются оппозиционным партиям за счет уточнения или условия, при котором участие партий в протесте было возможно — их оппозиционность «на тот момент».

«Представители оппозиционных партий (Батькивщина, Свобода, УДАР) действительно инициировали акции крымского Майдана на первых порах, но со временем он стал широкой дискуссионной и политической площадкой, в деятельности которой принимали участие самые разные протестные силы: от местных ультраправых до анархистов и антифашистов. На каком-то этапе было принято решение не вести партийную агитацию в рамках крымского Майдана, а утвердить вместо этого совместный список требований и общую эстетику (национальный флаг и символика). Не все левые активисты, принимавшие участие в майдановских собраниях, остались этим довольны».

В этом фрагменте автор так стремится подчеркнуть тезис о менее весомом, чем считается, участии в протестах партийной оппозиции, что впадает в тавтологическое накопление слов и уточнений с соответствующей коннотацией: партии действительно инициировали протест на первых порах, но со временем ситуация изменилась. Далее так же отмечается, что политическая платформа протеста была настолько широкой, что это преодолевало партийный партикуляризм и делало общенациональные символы единственно возможным способом выражения. При этом автор считает необходимым подчеркнуть, что часть участников протестов выступала против этого из-за своей политической позиции. Критика такого консенсуса, соответственно, звучит изнутри и является частью «общедемократической революции», критикой со стороны более последовательных революционеров, а не частью «контрреволюции». Автор не говорит ничего о своём отношении, принадлежности или непринадлежности к группе.

Тезис о «межклассовом» характер протестов автор развивает дальше:

«Большую часть постоянных участников регионального Майдана составляла интеллигенция: журналисты, преподаватели, гражданские активисты, представители партийной оппозиции. Были представлены студенты, мелкий бизнес и некоторое количество рабочих, ранее задействованных в социальных протестах».

В этом фрагменте тезис о широкой социальной базе протестов повторён в более заострённом виде. Перечисленные представители общества в том или ином виде маркируются как прогрессивные; такая характеристика переносится на протест в целом и предоставляет ему атрибут универсальности в координатах, заданных Французской революцией. Мы не найдем в тексте слов «нация», «народ» или «третье сословие», однако их можно прочесть в подобных перечнях участников и определениях типа «общедемократическая революция» или «восстание против диктатора».

0_91841_a123d459_XL_cr1Петровский не отрицает, что организатором и спонсором «антимайдановских движений» изначально была тогдашняя правящая партия, однако утверждает, что на тот момент именно этот факт и помешал движению стать массовым:

«Пока держалась старая власть – естественно, антимайдановские движения координировались и финансировались партией регионов. И, в том числе, поэтому не было широкого вовлечения жителей региона в эти движения. Что бы не говорили о Донбассе, здесь никогда не было фанатичной преданности Януковичу […] Несколько демонстрантов сорвали с находящегося неподалеку офиса регионалов их партийный флаг и сожгли его на крыльце администрации.

[…] Люди почувствовали, что есть шанс построить общество без ярма крупного капитала – и крайне негативно реагировали на любые попытки Ахметова, Ефремова и других представителей ФПГ внедрить своих людей в ядро протестного движения. К сожалению – из-за огромного финансового и административного потенциала этих структур – полностью избежать этого проникновения не удалось. Это признал, сразу после своего освобождения из плена, и Павел Губарев, заявив, что на начальном этапе деньги у Ахметова брали все. Но и сегодня, в процессе внутренних конфликтов, между командирами ополчения нет худшего обвинения, чем назвать оппонента ахметовским ставленником».

Здесь словосочетание «антимайдановские движения» употреблено во множественном числе, что говорит нам о наличии нескольких субъектов или структур протеста. Эти структуры смогли привлечь жителей региона лишь тогда, когда перестали ассоциироваться со «старой властью» — возможно, это метафора из словаря Французской революции («antient regime»). Автор не утверждает, что появились новые движения, а лишь говорит о большей вовлечённости населения в старые. Основных агентов протестного движения автор описывает в другом месте:

«Идейными вдохновителями выступлений, которые переросли в Русскую весну, стали две силы: представители местных пророссийских движений (естественно, это не секрет, получившие неплохое финансирование от определенных сил в России) и активисты местных отделений КПУ. В Донецке, например, КПУ организовывало круглосуточные дежурства у памятника Ленину – с которых и началось низовое протестное движение в моем городе. В Славянске секретарь местной партъячейки Хмелевой стоял у истоков создания ополчения – еще задолго до появления Стрелкова. Но постепенно представители компартии были отстранены от активного участия в политической жизни республик […] коммунистическую партию ДНР, которую он пытался создать осенью, не допустили к ноябрьским выборам в парламент республики».

Наиболее интересным в этом пассаже (и ещё в одном месте) представляется использование безличных форм, указывающих на мощных анонимных субъектов, являющихся внешней для движений силой. Подчеркнуто, что вовлечена была не вся КПУ как структура, а только местные активисты этой партии. «Определенные силы в России» — очень расплывчатый эвфемизм для обозначения чего-то не очень хорошего, которое и называть не стоит, в отличие от негативно маркированного «либерального крыла Кремля». Под этим словосочетанием можно понимать что угодно, только не российскую левую. Скорее всего речь идет о правых и ультраправых организациях.

Социальный состав «вовлеченного» (как в цитате Петровского — прим. авт.) в активный протест населения Петровский описывает так:

«…встречал людей из разных социальных групп. Были и учителя, и бизнесмены, и представители рабочего класса. Последних, по ощущениям, большинство. Дело в специфике региона. Если киевский майдан пополнялся, в основном, за счет столичного «среднего класса» и жителей деиндустриализованной украинской провинции – то на митинги в Донецк и Луганск массово приезжали люди из промышленных городков и поселков. В том числе, естественно, и горняки […] множество и тогда, на первых митингах в Донецке, и сегодня – в любом из подразделений вооруженных сил Новороссии».

Осадчук не пытается представить рабочий класс как численно большую или наиболее активную часть протестующих. В отличие от Петровского, Осадчук даже подчеркивает низкую явку этого элемента («некоторое количество»). С другой стороны, эта группа наделяется важной положительной характеристикой. В то время как большинство населения не приняли эту «революцию» как «свою» и так или иначе сыграли на стороне «контрреволюции», часть рабочих уже возвысилась до осознания собственных классовых интересов («ранее задействованных в социальных протестах») и присоединилась к «общедемократической революции». Речь идет о зарождении «класса для себя», или о передовой, авангардной части пролетариата; и хотя в рамках данного текста я стараюсь воздерживаться от озвучивания своего мнения или отношения, однако здесь считаю нужным кое-что отметить. Утверждать наличие в тех или иных протестах самостоятельной рабочей политики мы сможем только по их результатам. Иначе всегда есть риск записать в «прогрессивные» или «реакционные» силы ту или иную часть рабочих, плетущихся в хвосте той или иной фракции буржуазии, только на основе наших неотрефлексированных сантиментов.

1458927_cr1Универсальными причинами Майдана, по мнению Осадчука, является полицейское насилие, авторитарное государство, падение социальных стандартов. «Милиция» названа «полицией» в тексте дважды, сознательно или уже на уровне «рефлекса» левого активиста, для которого эти понятия принципиально разные. Он испытывает потребность вспомнить о падении социальных стандартов как двигателе протестной активности, что влечёт за собой (или наоборот, является следствием) признание «социальной» составляющей в «революции»:

«Среди причин, спровоцировавших взрыв протестной активности в регионе, стоит выделить две группы: “общемайдановские” и локальные. Первые хорошо известны и универсальны для всех майданов: недовольство полицейским насилием, авторитарным государством и падением социальных стандартов. Вторая группа связана с реалиями жизни АРК при власти Партии регионов: присвоение чиновниками и бизнесом все больших площадей общественного и курортного пространства, “криминальная рента”, попытки подавить всякую оппозиционную деятельность и так далее».

«Ранее невиданный в независимой Украине всплеск полицейского насилия против мирных протестующих оттеснил на второй план требование евроинтеграции…».

Реалии Автономной Республики Крым (АРК) связываются здесь с господством одной политической силы — «Партии регионов». Непонятно, зачем было выделять вторую группу причин, ведь описанные явления не является спецификой Крыма, а отличают этот регион от других разве только его масштабы. Возможно, здесь автор обращается к различным категориям потенциальных читателей: 1) послание к крымчанам заключается в том, что выступления против власти были в их интересах; 2) послание к тем, кто сегодня дегуманизирует сограждан с «проблемных» территорий и переводит на них вину за существующее положение вещей; из такой интерпретации следует, что автор думает о потенциальной аудитории журнала «Спільне» (в котором должно было быть опубликовано интервью), и это в той или иной степени определяет его ответы на вопросы.

Революцией, по мнению Осадчука, Майдан стал не сразу, а лишь после определённого момента. Этим моментом автор называет конец Евромайдана — акций, основным требованием которых было продолжение курса на евроинтеграцию Украины. Этот момент совпадает с началом первого этапа революции — «восстание против диктатора» — и с моментом, когда определённая часть левых уже не стояла в стороне от этого процесса:

«Группы симферопольских марксистов и анархистов стали активно участвовать в событиях с того момента, как Евромайдан стал собственно Майданом. Ранее невиданный в независимой Украине всплеск полицейского насилия против мирных протестующих оттеснил на второй план требование евроинтеграции, заменив его лозунгом восстания против диктатора. 1-го декабря стало началом общенародной демократической революции. Участие крымских левых в Майдане было разноплановым: мы выступали на митингах и собраниях, раздавали листовки, проводили семинары, посвященные необходимости придания движению более ярко выраженного антиолигархического характера. Уличные антифа охраняли Майдан от атак титушек, а позже обеспечивали безопасность участников движения за единую Украину».

В первом предложении автор в ответ на вопрос об участии левых в протестах называет две категории — марксистов и анархистов, располагая их не по алфавитному принципу. Из этого можно сделать вывод, что в идентичности автора на первом месте стоит марксизм, а на втором — анархизм или определённые его элементы. По крайней мере, автор считает нужным артикулировать наличие двух отличных групп, а не редуцирует их к общей дефиниции.

С другой стороны, такая расшифровка дефиниции «левые» может пониматься как общая политика именования (определение слов как положительных, исключение негативно нагруженных слов), как политика введения слова в границы дозволенного, в пределы дискурса Майдана. Марксист или анархист, соответственно, изображается как внутренний критик, а сам протест не монополизируется правым консенсусом.

0_91842_4da25fc4_XL_cr1Во фрагменте присутствует тезис о наличии нескольких этапов протеста. Настоящий Майдан для автора — это конец Евромайдана. «Восстание против диктатора» — «общенародная демократическая революция». Восстание или революция не классовые, не партийные, а именно против определенного типа правления. «Антиолигархического характер» был изначально, левые (к которым автор себя причисляет посредством местоимения «мы») хотели добиться «более ярко выраженного [антиолигархического характера]».

Это тоже достаточно характерный момент: избегание слова «капитализм» как идеологического маркера и желание придать протесту больше легитимности в глазах левого читателя. Однако, нет, пожалуй, сегодня такой политической силы, которая не использовала бы антиолигархическую риторику. Говоря об участии «уличных антифа» в этих событиях, автор с помощью утверждения преемственности между Майданом и движением за единую Украину обосновывает участие в обеспечении безопасности участников последнего. С другой стороны, здесь мы имеем подчеркнутую границу: Майдан и движение за единую Украину для автора хоть и связанные, но разные вещи, доказательство чего мы находим в другом фрагменте текста:

«Последней массовой акцией в рамках революции был большой митинг, организованный Меджлисом крымскотатарского народа под стенами парламента АРК 27-го февраля […] На следующую ночь русский спецназ занял основные здания власти на полуострове. Началась оккупация. Последующие протестные акции в Крыму проходили уже в рамках движения за единую Украину».

Революционный процесс прерывается «оккупацией», и дальнейшая протестная активность в Крыму отделена Осадчуком от революции, по крайней мере, на риторическом уровне. Из этого и ещё из нескольких моментов видно, что контрреволюция имеет для автора, прежде всего, внешний характер, о чём говорит, в частности, употребленная им для характеристики политического руководства современной России историческая метафора — «жандарм Европы». Возможно, именно поэтому употреблена несколько странная формулировка «русский спецназ», — вместо «российский». Интересно, что автор не говорит о вине России как таковой, а лишь о империалистической политике высшего руководства — Кремля:

«… если бы не империалистическая политика Кремля, снова ставшего “жандармом Европы” — самым реакционным государством на континенте, никакой войны не было бы…” Гражданская война в Украине” – это низкопробный идеологический конструкт, на деле мы имеем классическую иностранную интервенцию».

С другой стороны, структура предложения довольно странная и можно предположить, что слово «Кремль» вставлено автором вместо слова «Россия» в результате самоцензуры, или что на базовом уровне эти слова являются синонимами. Сейчас получается, что «Кремль» стал «жандармом Европы», то есть «реакционным государством» на континенте. Но Кремль — не государство…

В другом месте, когда автор говорит о предстоящих потрясениях в России, он также считает необходимым добавить к этому слову прилагательное «имперская». Важной мелочью является употребление автором слова «снова», когда он говорит о Кремле. С помощью этого слова создается континуитет между самодержавной империей и современным политическим руководством. Это не только отражает «историческое мышление» автора и левой среды в целом (в данном случае в пределах идеологемы «экспансивного авторитаризма»*), но также может свидетельствовать об успехах современной российской «политики памяти», которая пытается объединить символическое наследие Российской империи с наследием определённых периодов существования СССР.

* см., напр.: Europe-Asia Studies, Vol. 64, No. 4, Taylor & Francis, pp. 695-713.

Последствия военных действий автор оценивает пессимистично, война как таковая для него выступает регрессивным фактором. Однако степень этого регресса зависит от хода войны:

«… Донбасс как регион отброшен в своем развитии на много лет назад, и его восстановление точно не будет простым и быстрым. Все нюансы и вектор развития (или дальнейшего упадка) как Донбасса, так и вообще Украины будут зависеть от исхода войны, от грядущих потрясений в имперской России и, само собой, от продолжения революционного процесса в нашей стране».

По этому фрагменту можно увидеть определенный инвариант интернационализма. В другом месте мы видели, что целью боевых действий Осадчук считает дать отпор интервенции и продолжить революционный процесс в Украине. В этом фрагменте можно прочесть желание, чтобы в самой России произошло «превращения войны империалистической в гражданскую». Перечисленные через запятую условия развития или упадка региона можно прочитать как этапы — результат войны влияет на «потрясения» в России.

Итак, по мнению автора, участие в АТО является актом помощи российским левым. Продолжение революционного процесса в Украине автор не ставит в зависимость от событий в России, а выделяет как более или менее самостоятельный фактор. Имеется топос марксистского мировоззрения в его позитивистской вариации, а именно идея линейного прогресса, завязанного на уровне развития производительных сил и «отката», связанного с разрушением этой базы. Употреблено слово «восстановление», следовательно то, что было до этого, автор не считает совершенно уничтоженным, тем, что необходимо «реконструировать» или «перестраивать». Также это можно проинтерпретировать в определенном контексте как признание своего участия в разрушение региона и как готовность внести свой вклад в его восстановление.

362450605_cr1Оставляя без внимания характеристику России (являющейся темой отдельного разговора), стоит обратить внимание на механизм обоснования участия в войне. Это обоснование достигается за счёт разных названий другой стороны конфликта. Воевать на стороне Украины против России «левый» не может, но воевать на стороне «украинской революции» против «империалистического кремля» — может, — или даже обязан. В не меньшей, если не в большей степени, это же касается обозначения Украины как фашистского государства. Потому что «антиимпериалистическая война» заканчивается с изгнанием врага за границу, а «борьба с фашизмом» может закончиться только с уничтожением соответствующей стороны конфликта — «безоговорочной капитуляцией».

В рамках такой интерпретации событий, которую мы видим у Осадчука, решение присоединиться к АТО не выглядит аномальным. Представленное в предыдущем цитированном фрагменте из его текста завуалированное «меньшее зло» сравнивается с «очевидным злом»:

«Я считаю, что революцию нужно защищать: как от внутреннего врага, так и от внешнего. В последний год Путин показал свою натуру всему миру, а настолько очевидное зло надо останавливать любой ценой. Мне больно видеть, что происходит сейчас с моим Крымом, где до оккупации не было никаких национальных конфликтов, а сейчас трупы крымских татар, не поддержавших аннексию, находят в канавах чуть ли не каждую неделю, не говоря уж про формирование вертикали власти, не брезгующей откровенным террором против инакомыслящих. Моего друга анархиста Александра Кольченко ФСБ кинула в тюрьму по надуманному обвинению на 10 лет. Я не хочу, чтобы весь этот ужас захлестнул всю Украину».

Очевидный топос «защитника» — не пустить «ужас» на другие территории. Вероятно, что большинство не правых (идеологически. — прим. ред.) участников боевых действий именно так себе представляют свою роль, что может в будущем стать основанием для создания отечественной версии региональной идеологемы — «стены Европы». В это «зло» Осадчук вкладывает национальные конфликты, государственный террор (убийства) и «вертикаль власти». Употреблено слово «аннексия», принадлежащее к тому же семантическому гнезду, что и слова «интервенция» и «империализм». Пассаж о Крыме и о судьбе друга — единственный откровенно эмоциональный момент всего интервью. Характерно, что более сильный в пределах нашей риторической культуры эмоциональный аргумент автор оставил для вопроса о своем участии в АТО, а не для защиты оснований, по которым участие не выглядит аномальным.

Описание участников АТО у Осадчука мало чем отличается от описания участников протестов, создавая преемственность между «общедемократической революцией» и военными действиями, которые ведутся «людьми общедемократических» взглядов из всех регионов и социальных слоев:

«Среди участников АТО представлены все регионы Украины. В нашем, например, взводе есть тернопольцы, луганчане, харьковчане и три крымчанина. Тут есть железнодорожники, таксисты, механики, журналисты, учителя, безработные и даже депутаты местных советов. Если говорить об АТО в целом, то как ультраправые, так и левые пребывают в меньшинстве. Большинство составляют люди общедемократических или умеренно-патриотических взглядов».

Похожее находим и у Петровского, в том числе и в цитированных выше фрагментах. Только, рядом с утверждением континуальности между протестами и «ополчением», он настаивает на местном происхождении подавляющего большинства участников боевых действий со стороны непризнанных республик, хотя и не отрицает важность участия бойцов-добровольцев с гражданством России и с различными политическими взглядами.

0_91829_d476dfb_XL_cr1Осадчук заочно возражает против точки зрения, что в «карательных» батальонах воюют фашисты из Галиции, а Петровский, что на стороне непризнанных республик воюют преимущественно ультраправые добровольцы из России, контрактники из запаса или даже регулярные воинские и специальные службы РФ. Оба также подчеркивают участие «людей труда». В том же абзаце, где Осадчук объясняет разницу между количеством правых и левых, задействованных в АТО, он оправдывает низкое участие левых:

«С другой стороны, правых здесь в десятки раз больше левых. Последних, по моим данным, едва ли наберется 50 человек. Это связано в том числе и с различиями в политической культуре. Фашисты видят в бесконечной войне цель жизни, а для многих левых война неприемлема в принципе, даже если эта она носит справедливый характер».

Интересно, что автор испытывает потребность оправдать левых, не участвующих в «справедливой войне» на стороне, на его взгляд, более прогрессивного проекта. Место для критики он оставляет с помощью оборота «в том числе и с», что дает внимательному читателю сигнал о том, что существуют другие причины такой ситуации. Итак, автор оправдывает среду перед обществом (или другим сообществом), которое осуждает такое неучастие, но оставляет за собой право на критику этой среды. Несогласованности в последнем предложении говорят нам о том, что если правка текста и имела место, то происходила она в последний момент, впопыхах, чего не скажешь о тексте Петровского.

Тезис о «справедливой войне» Осадчук развивает дальше, когда согласно критериям отношения к войне и непризнанным республикам очерчивает шкалу «украинских левых», где крайними точками служат позиции «Автономної спілки трудящих» (АСТ) и партии «Боротьба»:

«Об “украинских левых” как о сколько-нибудь целостном феномене после Майдана говорить не приходится. Мне в целом импонируют взгляды АСТ на войну и ДНР/ЛНР. “Боротьба” стала откровенно контрреволюционной организацией, а многие “левые интеллектуалы” и ЛО занимают условно срединную позицию, будучи не способны выйти из плена абстрактного и бессильного пацифизма. В целом Майдан и последующие события показали почти полную политическую импотентность украинских «новых левых», что, конечно, печально».

В противоположность концепта «справедливой войны» или войны на защиту революции, Петровский применяет определение «отечественная» и «народная» война, апеллируя в плане языка к традиции войн 1812 года и 1941-1945 годов, а не к французской традиции конца XVIII века и 1871 года, как Осадчук. Языковая призма, сквозь которую авторы понимают конфликт, не менее важна, чем именование и дегуманизация противника. У Осадчука наряду со словом «оккупанты» (которые являются контрреволюционерами) употребляется слово «сепаратисты», следовательно наличие местного элемента в процессе и какая-то его, пусть минимальная, субъектность признается:

«Многие местные жители, ранее поддержавшие сепаратистов, успели поменять свое мнение в ходе войны, глядя на очевидную неспособность руководства “народных республик” обеспечить нормальную жизнь на подконтрольных территориях. При этом я не могу сказать, что местные однозначно симпатизируют украинскому государству».

Лексикон Петровского для обозначения врага гораздо более широкий и, кроме общего слова «оккупанты», мы имеем целую россыпь других названий: нацики, каратели, бандиты, неонацисты, националисты, наци-скинхеды, «коричневый гной».

Важным критерием потери легитимности властью непризнанных республик для Осадчука является неспособность их руководства наладить эффективное хозяйство на подконтрольных территориях. На самом деле здесь автор бессознательно воспроизводит одно из древнейших оправданий для территориальных захватов, даже включенный в теории суверенитета времен абсолютизма. Сегодня эта идея присутствует в концепции «failed-state», родившейся в США в начале 1990-х годов, а в последнее время растиражированной значительной частью российских СМИ. Например, очень похожая идеологема была использована в 1939 году для оправдания аннексий части земель 2-й Речи Посполитой (у нас принято говорить о присоединение Западной Украины и Западной Белоруссии к СССР и/или воссоединении Западной Беларуси с БССР. — прим. ред.).

0_9181e_bc3a445a_XL_cr1Такое неосознанное воспроизведение штампов тех российских СМИ, что безответственно разжигают шовинистические настроения, становится всё более частым явлением для украинского информационного пространства, а насмешка над наиболее дикими конструктами расширяет границы общественно приемлемого. Но это тема для отдельного текста.

Тезис об отсутствии симпатий к «украинскому государству» (не к «Украине») может намекать на то, что это отношение обусловлено характером этого государства. Другое государство, или общественный проект имели бы больше шансов получить симпатии населения и объединить страну вокруг себя. Этот тезис идет сразу после предложения, в котором заключено в кавычки словосочетание «народные республики», сомнение в «народности» этих образований автор словно распространяет также и на тот проект, который сейчас реализуется в тылу. Фронт довольно часто отмежевывается или противопоставляется автором политическому и военному руководству государства:

«Оперативное руководство батальонами осуществляют советы полевых командиров непосредственно на позициях. После Иловайского котла украинские военные научились скептично относиться к указам генералов и штабистов. Политпартии пытаются сделать батальоны лояльными себе через комбатов-нардепов, однако на местах уровень доверия к чиновникам и политикам находится на нуле, причем у абсолютного большинства бойцов. Среди всех лиц, причастных к командованию, можно выделить две условные фракции: «ястребов», настаивающих на продолжении войны до освобождения Донецка и Луганска, и сторонников стабилизации границы по линии нынешнего перемирия, по крайней мере на ближайший период».

Эстетизация военного, хотя и не в таких масштабах, как у Петровского, заметна в первом предложении. Автор стремится подчеркнуть определенный уровень независимости вооруженных формирований от политических партий и от государства в целом. С помощью первого автор заочно полемизирует с тезисом о том, что эти вооруженные формирования могут стать орудием в политической борьбе — костяком военного переворота. С помощью первого и второго автор переносит на военные формирования атрибуты Майдана. Далее речь идёт о двух «фракциях» с попыткой устраниться от артикуляции своего отношения через описательную форму. Можно предположить, что автор не может себе ответить на вопрос о том, кто прав. Первой группе он дает имя, которое расшифровывает и берет в кавычки, употребляя слово «освобождение», а для второй группы использует слово «стабилизация» и вставляет оправдательный пассаж — «по крайней мере на ближайший период». Реконструируя его рассуждения, можно предположить, что затягивание и углубления конфликта (или этапа революции) автор считает вредным, но не может понять, какой из предложенных сценариев ведет к этому затягиванию, а какой помогает его избежать.

О двух партиях говорит также и Петровский, «голуби» у него — это партия контрреволюции:

«Внутреннюю борьбу в Новороссии определяет противостояние двух концепций. Первая – создание Большой Новороссии как широкомасштабного исторического и социального проекта для бывшего Юго-Востока Украины и неотъемлемой части Русского мира. Именно этот проект – имеющий ярко выраженную социальную, антиолигархическую составляющую – являлся доминирующим на первых этапах борьбы. Именно за Новороссию (а не самостийную ДНР) ехали воевать первые добровольцы Славянска. Именно Новороссию – народную, социалистическую сегодня продолжает отстаивать Алексей Мозговой, один из самых популярных полевых командиров… Но идеи Новороссии входят в конфликт со второй концепцией, которую в последние месяцы насильственно продвигает “либеральное крыло” Кремля…

Первая составляющая этой концепции – отказ от национализации и прочего опасного для кремлевских элит “коммунизма”. Вторая – отказ от расширения Новороссии и даже от возвращения оккупированных территорий ДНР и ЛНР. Консервация двух марионеточных “маленьких Приднестровий” в искусственных “минских границах”. Третий пункт (логично вытекающий из двух первых) – отказ от попыток построить народовластие и самодостаточную экономическую систему».

«Какая может быть экономическая состоятельность, когда огромные Донецко-Макеевская, Луганская, Горловско-Енакиевская, Мариупольская агломерации разрезаны по живому линией фронта (тем более, если она станет официальной линией границы)? Когда большинство электростанций, магистральный газопровод, единственный порт, крупнейшие металлургические и машиностроительные предприятия находятся на оккупированных территориях? Это невозможно».

Отказ от дальнейших боевых действий и соблюдения мира для Петровского означает отказ от народовластия, экономической самодостаточности и самостоятельности, от «коммунизма», который грозит кремлевским элитам. «Большая Новороссия» является «историческим и социальным проектом», имманентным атрибутом которого являются «антиолигархическая, социальная составляющая» (не «антикапиталистическая, социалистическая»). Она является составной частью универсального, не взятого в кавычки «Русского мира», а совсем не партикулярной, «самостоятельной» (как Украина) частью ДНР. Этот проект тяготеет к экономической самодостаточности, и его нельзя «резать по живому» — две метафоры, которые традиционно применяются в отношении Советского Союза. За эту универсальность «ехали» (кто и откуда?) воевать в Славянск. Также в тексте трижды встречается словосочетание «Русская весна» с положительными коннотациями и без кавычек (кроме первого раза). В другом месте Петровский пишет о сообществе «советских людей» и «интернационализме» имперской идентичности:

«В ментальном плане Донбасс был, в большей степени, не российским, а советским. Это регион, в котором – в силу исторических особенностей его освоения – реально удалось создать ту самую интернациональную общность советских людей. Русский язык, ассоциация себя с общерусским культурным пространством здесь – не признак русской этничности».

«Я не хочу, ни в коей мере, быть адвокатом русского национализма – но явное мировоззренческое различие между им и национализмом украинским я вижу. “Бандеровские” идеи — это национализм этнический, национализм “земли и крови”. В урбанизированном интернациональном регионе подобные “хуторянские” концепции выглядят дикостью – под каким соусом их не подавай. Русский национализм, в том виде, в котором он продвигается в Новроссии – это концепция имперская, подразумевающая расширение русского мира как надэтнической, объединяющей структуры».

Следовательно, можно предположить, что Петровский рассматривает «Большую Новороссию» как зародыш будущего обновления «надэтнического единства», как универсалистский проект, а не как очередной партикулярно-«самостийный». С другой стороны, пока нет «экономической самодостаточности» и имеется зависимость от многих видов ресурсов, эти идеи не стоит озвучивать прямо, а нападать можно только на «либеральную» часть Кремля. В общем, критика российского политического руководства в тексте присутствует, просто очень осторожная, завуалированная. С этой точки зрения участие в военных действиях добровольцев из России с красными звездами ли, с триколорами ли, не выглядит тем, от чего нужно открещиваться.

359174934_cr1В предыдущем фрагменте прочитывается высказывание, которое можно характеризовать как социальный расизм, когда высшая урбанистическая культура противопоставляется низкой аграрной. Подобное Петровский позволяет себе в другом месте, когда сравнивает протесты в Киеве и Донецке по социальному и региональному происхождением участников, однако там это не так очевидно. Но вернемся к вопросу войны. Выше уже отмечалось, что борьба с фашизмом не заканчивается на урегулировании границы, и этим тезисом Петровский заканчивает свой текст:

«Да, я, как и все мои товарищи, оставшиеся на этой земле, выступаю категорически против продолжения «перемирных» спекуляций. Нам не нужно “худого мира” – слишком уж он прохудился. […] Я верю только в МИР после полного освобождения Донбасса от оккупантов и всей Украины – от затопившего ее коричневого гноя».

О военных действиях и военных преступлениях Осадчук говорит коротко (самый короткий ответ во всем интервью) и достаточно откровенно. Признается в частности то, что мирное население страдает от военных действий, в том числе, и украинской армии:

«Это делают как сами оккупанты, так и временами украинские войска. Последние главным образом, в порядке ответных действий хотя и не всегда. Военные преступления совершаются обеими сторонами, как и на любой войне».

Обстрел населённых пунктов назван «военным преступлением», есть много фактов таких преступлений и/или имеют место другие виды, так как употреблено множественное число. Из ответа не очень понятно, идет ли речь о том, что «оккупанты» обстреливают подконтрольные им территории, или мирные объекты в целом. В опроснике речь шла именно о территории, а не о населенных пунктах или гражданских объектах. Большинство таких обстрелов со стороны армии происходит в ответ на огонь из населённого пункта или гражданского объекта, так называемая «ответка». Преступления, в том числе, и украинской армии, признаются и квалифицируются как таковые, но объясняются тем, что войны без них не бывает.

Ответ на этот вопрос у Петровского гораздо более обширный и противоречивый. Сначала он «сочно» описывает мирные жертвы обстрелов. Далее он сводит все обвинения своей стороны к наиболее абсурдному (хотя и пишет, что не хочет это обсуждать, но только это и обсуждает) — ополченцы обстреливают сами себя. В следующем предложении он признает, что обстрелы населённых пунктов, занятых противником — обычная практика обеих сторон, но представляет это признание как отрицание выдумок «украинский пропаганды»:

«Горячечный бред украинской пропаганды о “террористах которые обстреливают сами себя” обсуждать не хочется. Надеюсь, меня сейчас читают люди, не потерявшие здравый смысл. Населенные пункты, которые контролирует ополчение, обстреливают украинские силовики. А по тем, что подконтрольны украинцам, бьют ополченцы (и там, увы, тоже есть жертвы среди гражданских – хотя их количество несоизмеримо с погибшими от украинских снарядов). Утверждения о неких “провокациях для дискредитации” нелепы с военной точкой зрения. Даже если предположить, что ополченцы – действительно маньяки-террористы (и забыть о том, что под обстрелами живут, в том числе, их дети, жены и матери), остается непонятным – кто будет тратить драгоценные снаряды на стрельбу по своим городам в тот момент, когда тебя осаждает противник».

Наконец, даже сведённые к наиболее абсурдному обвинения автор не опровергает по существу, ведь ни одна из причин не исключает такой возможности, а лишь показывает представление автора о вероятности этой практики. Однако, гораздо более интересным является то, о чем автор молчит. А молчит он об использовании мирного населения в качестве живого щита (провоцирование «ответок»), что является гораздо более распространённым обвинением, которое находим, в частности, в тексте Осадчука. В следующих двух абзацах ответа на этот вопрос автор пишет о неточности применяемой артиллерии и об ответственности украинской армии, забывая, очевидно, что в первом абзаце признал такую ​​практику обоюдной. Такие противоречия можно объяснить конфликтом идентичности, или внутренним конфликтом между исследователем и должностным лицом, «бойцом информационного фронта». Утверждение обоих авторов о большей или меньшей (или равной, если бы кто-то её озвучил) доле жертв или преступных актов выглядят безосновательными, ведь ни один из них не имеет доступа даже к тем фрагментарных данных, которыми обладают штабы. Однако, вероятно, именно такое настроение у большинства комбатантов в зоне конфликта — враг виновен в большей степени.

0_9181f_36c701cc_XL_cr1

В отличии от ситуации с употреблением большой буквы у Осадчука, у Петровского слова «майдан», «евромайдан», «антимайдан» написаны с маленькой буквы, взяты в кавычки или заменены на словосочетания типа «антимайдановские движения». В словосочетании «Юго-Восток Украины», что встречается несколько раз, все слова начинаются с большой буквы, подчеркивая обособленность региона, его самодостаточность, независимость и определенное единство:

«Начинался так же, как и по всему бывшему Юго-Востоку Украины – с неприятия евромайдана – на котором ежедневно реяли флаги националистов и неонацистов, кричалки про “нескачущих москалей” и “героев нации”».

Если бы автор хотел утвердить независимость этих двух составляющих, он мог бы применить конструкцию «Юг и Восток», поэтому три большие буквы в этом словосочетание возвращают нас к контексту проекта Новороссии, с соответствующей ментально-географической конструкцией.

Перед этим словосочетанием мы имеем слово «бывший», что подчеркивает, с одной стороны, изначальную обособленность этих территорий, а с другой – или конец существования данных регионов в составе Украины, или конец Украины. Можно заметить, что в этом предложении слово «евромайдан» так же, как и слово «майдан» на протяжении всего интервью употребляется со строчной буквы. В перечне конкретных инициатив Киева, приведших к войне, мы находим идеологически значимые маркеры:

«Что стало толчком к силовому противостоянию на востоке? Захват власти в Киеве, “ленинопады”, идиотское постановление об отмене закона о региональных языках, назначение на Востоке губернаторов-олигархов…».

Текст Петровского говорит с читателем языком эмоций, а не «рацио», аргументы вязнут в болоте патетики и литературного рококо. Ответ чуть ли не на каждый вопрос он сопровождает пассажем, который апеллирует к чувствам вероятного читателя. Текст просто изобилует такими мелкими моментами. В частности, в одном пассаже автор называет Павла Губарева по имени рядом с упоминанием об его аресте вместе с другими активистами:

«…тогда мы впервые услышали о “Pусской весне”, Народном ополчении Донбасса и Павле Губареве. В середине марта, после ареста Павла и многих других активистов…».

Невольно возникает симпатия к человеку названному просто по имени, который пострадал от изображенных массовыми репрессий государственного аппарата. Это же касается следующего пассажа, содержащегося под тем же вопросом интервью — рассказ автора о себе и своей активности:

«Нам не приходилось стрелять в противника. Но от опасностей войны такой статус не защищает. Из дюжины людей, которые входили в первый состав моего отдела, трое прошли через украинский плен. Были освобождены в сентябре, по обмену. Вернулись переломанные, после нескольких недель пыток и издевательств. Среди них – Юрий Юрченко, театральный режиссер и драматург, гражданин Франции, который в мае приехал добровольцем в Славянск… А еще двоих – дагестанца Вагида Эфендиева и Афанасия Коссе (гражданина Греции, родившегося в Донбассе) уже нет в живых. Оба погибли в донецком аэропорту. В ноябре, с разницей в несколько дней».

Можно увидеть, как далёко приходится заходить автору, чтобы рассказать то, что он хочет, а не отвечать исключительно на вопросник интервьюера. В этом пассаже вызываются симпатии к мирным (и это отмечено) людям культуры, что «прошли через» плен, двое из которых впоследствии были убиты. Для левой аудитории, чувствительной к романтике соцреализма, у автора есть пассаж о социальном составе инсургентов:

«Вы знаете, шахтер, который работает в забое, не может скрыть свою профессию – у него вокруг глаз ободок из угольной пыли. Людей с такими глазами было множество и тогда, на первых митингах в Донецке, и сегодня – в любом из подразделений вооруженных сил Новороссии».

В тексте ни одна другая группа так не акцентируется и не описывается с такой нежностью и теплотой. Свои, близкие, рабочие люди, будто вышли к нам из песен Расторгуева. Правда, в других местах автор неохотно пишет о другом (социально и идеологически) контингенте. Но этот фрагмент привлекает симпатии читателя с левыми сантиментами. В общем автор говорит о интерклассовом, народном, или даже интернациональном характере как протестов, так и военных действий:

«Просто люди самых разных гражданских профессий, большинство из которых приехали сюда без боевого опыта за плечами. Но (sic! – прим. авт.) большинство подразделений составлено, в основном, из местных жителей. Но какой-то общей закономерности в социальном составе нет […] Разные люди приходят в ополчение […]».

В первых абзацах использован классический литературный прием, служащий для того, чтобы читатель ассоциировал себя с автором или героем повествования. Петровский дважды подчеркивает, как он сомневался в рождающемся движении. В следующем абзаце он пишет об «Одесской трагедии», как о событии, после которого сомнений уже не было:

«Не могу сказать, что наше участие было очень уж активным – прямо скажем, тогда мы сильно недооценили масштаб разворачивающихся событий – и участвовали в них постольку поскольку. Несколько раз дежурили ночью у памятника. Вышли под красными флагами […] Не было уверенности в том, что движение идет по правильному пути и не будет окончательно разгромлено в ближайшее время. […]».

«Вернулся в общественную жизнь я на следующий день после Одесской трагедии. Тогда у меня – как и у многих жителей Юго-Востока – отпали “интеллигентские сомнения”…».

Автор берет сомневающегося читателя, проектирует в тексте сомнение на себя в прошлом, а затем рассеивает его с помощью формальных приемов. О важности этого события в символическом поле свидетельствует превращение его в имя собственное с помощью большой буквы и частотность упоминаний в тексте (четыре раза).

1458923_cr1Своих бывших однопартийцев Петровский обвиняет в том, что те слишком мало делали для проекта Новороссии, обвиняет партийное руководство в «грантоедстве» и попытке «приватизировать» смерть одного из активистов. Также присутствует то, что можно квалифицировать как антизападный изоляционизм, а именно — он больше обвиняет людей, сидящих в эмиграции в Берлине, чем тех, кто находится в Москве или Крыму:

«Вот только моральной поддержкой все, в основном, и ограничивается. Не для всех. Андрей Бражевский, участник объединения, погиб возле дома профсоюзов в Одессе. Другие “боротьбисты” позже были арестованы в этом же городе. Ну, а лидеры движения, при этом, сидят в эмиграции – кто в Крыму, кто в Москве, а кто и в Берлине. Получают какие-то гранты, проводят какие-то митинги, делают заявления. В поддержку восставшего Фергюссона, например… Вот только в Новороссии давно их, почему-то, давно не видно».

Трагические события в Одессе имеют очень важное место в повествовании о Новороссии. Консолидация коллектива вокруг жертв — это хрестоматийное явление для национальных мифологий, от Жанны Д’Арк до Кёнигсплаца. Мобилизационный потенциал национальных трагедий трудно переоценить, и если виктимизация и глорификация «Небесной сотни» важны для одного проекта, то «Одесская трагедия» важна для другого:

«Все изменилось после одесского Куликова поля. Пацаны, которые еще вчера безразлично пили пиво где-нибудь во дворе, в 100 метрах от ОГА, на следующий день уже обсуждали, где добыть оружие. Трагедия Одессы, а особенно – совершенно дикая реакция на нее проукраинской публики (все эти “шашлыки из колорадов”) показала, что теперь это уже не чужая война. Это общая война за выживание. Так в очередной раз украинская “патриотическая” публика сделала для развития сепаратизма в разы больше чем Стрелков, Путин и все пророссийские активисты Юго-Востока вместе взятые… Ну а потом было 9 мая в Мариуполе, расстрел гражданских во время референдума в Красноармейске, первые артобстрелы Славянска, авиаудар по Луганской ОГА… Даже тогда еще никто не мог представить всей глубины ада, который украинские “освободители” вскоре устроят осажденным городам Донбасса».

Употребляется словосочетание «проукраинская публика», хотя речь идет о шовинизме, а не о симпатии к национальному проекту. Таким образом, шовинизм показан органической частью украинской идентичности. С другой стороны, плодотворным представляется исследование влияния социальных сетей на конструирование образа врага, а также опасность разжигания шовинистических настроений не только со стороны обычных пользователей, но и вполне сознательных сторонников определённых социальных проектов. Взятое в кавычки слово «патриотическая» показывает, что сам автор или принимает это как эвфемизм для обозначения ультраправых, или считает, что существует некий настоящий и приемлемый для левого патриотизм, критериям которого украинская публика не отвечает.

0_91834_d2b658c3_XL_cr1В следующем фрагменте автор говорит об отсутствии понимания того, что нарушение территориальной целостности государства вызовет определённую реакцию репрессивного аппарата этого государства:

«Повторюсь – никто, голосуя на референдуме, не ждал войны с десятками тысяч жертв и полного разрушения всего привычного уклада жизни. Но это не значит, что те, кто остался здесь, хотели бы вернуться в состав Украины. Той Украины, армия которых на протяжении долгих месяцев занимается физическим истреблением этих людей. Да, люди хотят, чтобы война закончилась. Закончилась победой».

Это говорит нам о том, насколько важную роль сыграла относительно безболезненная аннексия Крыма, насколько на крымский сценарий рассчитывали активные участники сепаратистского движения. Подтверждение этому содержится в другом фрагменте:

«События в Крыму и многозначительные заявления Путина о том, что “русские своих не бросают” помогли окончательно оформить этот протест как пророссийский […] ожидания большинства были наивными. Очень многие верили в то, что у нас теперь будет “как в Крыму” – и Донбасс быстро и бескровно войдет в состав России».

Приведено уже много фрагментов, апеллирующих к эмоциям читателя, этого должно быть достаточно для подкрепления вывода об эмоциональной перегруженности текста Петровского. В предпоследнем фрагменте и в нескольких других можно увидеть отношение автора к военным действиям, а именно к отстаиванию войны до победного конца, к «освобождению» от «оккупантов» по крайней мере территорий ДНР и ЛНР. Что касается военной демократии, то Петровский воспринимает «ополчение» как временную структуру, которой присущи скорее негативные явления, на базе которой следует создавать регулярную армию:

«Было немало печальных эпизодов, когда под вывеской ополчения прятался обыкновенный криминал – с рэкетом, «крышеванием» и прочими приветами из 90-х. Это реальность непривлекательная, но неизбежная в условиях гражданской войны. По мере формирования на базе ополчения регулярной армии, эти негативные явления постепенно вычищаются».

В определенных пунктах авторы говорят почти то же, только о движении, к которому присоединились, и о своих противниках. И несмотря на то, что разница есть и она важна, это сходство требует объяснения. В частности, оба считают, что господство в их движениях националистической символики, риторики и повестки обусловленных «исторически», есть некоторая аномалия, вина за которую во многом лежит на левых организациях.

«Эстетика и риторика демократической революции в Украине, которые действительно можно назвать национально-патриотическими, были заданы исторически. Трагические эпизоды советского опыта в Украине воспринимаются особенно болезненно, а так называемая КПУ всегда была верной шавкой олигархического режима Януковича. При этом националистические силы активно действовали во всех сферах жизни украинского общества с 1991 года. Поэтому когда восстание столкнулось с необходимостью политической артикуляции своих требований, которые сами по себе имели мало общего с каким-либо национализмом, оно не нашло для себя другого языка, кроме национал-патриотического, услужливо предложенного многочисленными правыми» (Осадчук).

«Вернусь к теме национализма – триколоров, “русскомирства”, православия и остальных немилых сердцу левака явлений, с которыми прочно ассоциируется Новороссия. Да, все это есть. И левые могут винить только себя в том, что они не смогли направить это движение в более привлекательное для себя русло. Мы занимались теоретическими спорами, внутритусовочными разборками. Но начало переломных исторических событий у нас на родине стало для нас полной неожиданностью. А вот местные пророссийские активисты (которых мы считали забавными маргиналами) оказались к этому готовы. Они смогли возглавить этот протест и дать ему желаемый окрас. Да, не без значительной финансовой и организационной помощи Малофеева, Дугина и других людей, хорошо известных тем, кто следит за ситуацией. Но смогли…» (здесь и далее — Петровський)

«Что остается, в этой ситуации, делать левым, которые ассоциируют себя с этим регионом? Не лезть на рожон, накладывая анафему на всех, кто выступает под “неправильным” флагом. А воспринимать революцию такой, какой нам ее дала историческая реальность»

«О КПУ я уже ответил выше. Участвовали активно, но не смогли сохранить свое влияние. Но так называемые украинские несистемные левые, к которым относил себя и я, увы, показали себя еще хуже. Они, за редкими исключениями, продемонстрировали, что являются не более чем левыми либералами. По отношению к происходящему на Донбассе «евролевые» заняли, в лучшем случае, отстраненно-критическую позицию. А в худшем – сами пошли в карательные батальоны под нацистскими флагами».

Осадчук использует специфически маркированное определение «шавка», традиционно применяющееся уличными ультраправыми для обозначения левых. Этот термин он пытается зарезервировать за КПУ, за теми, кто поддержал Януковича и выполняет заказ олигархов, «переводя» для «левеющей» публики классическое высказывание «комнатные собачки буржуазии», если это делается сознательно. Если же это делается бессознательно, то свидетельствует о копирование элементов гибридного нарратива «Автономного сопротивления» (укр. Автономний Опір ), членом которого автор сейчас является.

1458925_cr1

***

Попробуем синтезировать схему Осадчука.

Майдан является восстанием против диктатора (диктатуры) и одним из звеньев в процессе демократической революции в Украине. Этот процесс столкнулся с внутренней и внешней контрреволюцией с безусловным приматом внешней контрреволюции (интервенция, оккупация). Кроме того, большая часть населения (которая находилась в информационном поле российских СМИ годами) не смогла принять национально-патриотическую эстетику и риторику Майдана (заданную исторически), которая была слепо скопированная со столичной без учёта местной специфики. Эти факторы помешали большинству людей воспринять события как свою революцию и привели их к симпатизированию контрреволюционным силам.

АТО является другим звеном в процессе демократической революции — защитой от кремлевского империализма и контрреволюционной интервенции, поддержанной по тем или иным причинам частью населения. Если конец Майдана не является концом революции, то можно предположить, что конец АТО так же таковым не является. Этого нет в тексте, но это является логическим продолжением предложенной автором логики и набора интерпретаций: защитить демократическую революцию от интервенции, которая прервала и сдерживает революционные преобразования, вернуться и возобновить процесс.

В рамках предложенной логики и системы интерпретаций, читатель подталкивается к выводу — оппозиционные «на тот момент» партии сделали своё дело и после завершения военных действий могут встать на пути «продолжение революционного процесса». Более того, на основе нескольких моментов можно предположить, что завершение военных действий победой над «оккупантами» и продолжение революционного процесса в Украине пойдет на пользу прогрессивным силам в самой России, поможет ей избавиться от «политики Кремля» и определения «имперская». Правда, в рамках различных нарративов под этим могут пониматься разные вещи — от простого изменения политики (возможно даже только внешней) до кардинального переформатирования политической карты Российской Федерации.

По мнению Петровского, в Киеве состоялся ультраправый государственный переворот, а население «бывшего Юго-Востока Украины» столкнулись с угрозой собственному существованию, что спровоцировало начало национально-освободительной революции. Революция началась с координированных и финансируемых партией власти структур, которые впоследствии смогли привлечь в свои ряды значительную часть местного населения благодаря тому, что перестали ассоциироваться со «старой властью». Значительным было участие актива КПУ и «пророссийских организаций».

Взятие под контроль территорий «Большой Новороссии» является необходимым условием для реализации «социального» проекта, поэтому военные действия являются желательными и оправданными, в отличие от мирных спекуляций, которые имеют целью преобразование этого проекта в марионеточное государство. Участие в этих боевых действиях добровольцев «советофилов» или «имперцев» из России не является негативным или аномальным явлением, ведь это и их проект также.

Для того, чтобы оправдать определенные практики, необходимо сконструировать такое другое, на фоне которого выглядишь не так ужасно, борьба с которым может оправдать очень многое. Петровский постоянно сравнивает движение, к которому принадлежит, с Майданом или отталкивается от Майдана — того Майдана, образ которого был сконструирован для полной дегуманизации протестов против политики Януковича. Осадчук говорит о (большем) «зле», которым является Путин, и о проблемах, которые пришли на крымскую землю. Однако Осадчук ссылается на это «зло» только один раз, когда оправдывает собственное участие в военных формированиях, в то время как Петровский выстраивает вокруг образа врага основную линию повествования.

По идеологическим маркерами и типу размышлений, что мы находим у Осадчука, его вполне можно назвать марксистом с элементами антиавторитаризма, характерного для «новых левых». Присутствует незначительный сентимент к украинскому национализму, его «демократической» и «антиимпериалистической» составляющей, присутствует риторика украинских «социал-националов» или «левеющих» (накануне событий на Украине то же «Автономное сопротивление», например, считалось организацией, совершающей крен влево, от «фашизма» к «социализму. — прим. ред.). В аргументации Осадчука преобладает апелляция к «рацио» (речь идет не о сути аргументов, а о стратегии), а в аргументации Петровского преобладает апелляция к эмоциям и значимым идеологическим маркерам.

0_91832_d059ddc5_XL_cr1Петровский представляет нам картину распадающегося «советского патриотизма» — формы государственного национализма, который пытался совместить классовое с национальным и оправдать действительную политику государства. Этот гибридный нарратив рождается во 2-й половине 1930-х годов в СССР, когда происходит постепенная апроприация национальных мифологий и развитие «социальных» этноцентрических нарративов в РСФСР и в республиках. Стоит заметить, что с тех пор этот нарратив изменился кардинально. Петровский принадлежит к создающей нацию элите, которая на основе региональной идентичности стремится создать или перезапустить «прогрессивную» нацию (нацию-пролетарий) и «государство». Свою историческую миссию как левого он видит в привнесении в эту идентичность классового звучания, ведь существенной разницей между имперским и социалистическим универсумом на Донбассе для него является классовое сознание.

Система аргументации сторон за активное участие в военном конфликте очень похожа, но опирается на диаметрально противоположные интерпретации действительности. Осадчук говорит фактически о буржуазной (национально-демократическую) революции, в то время как Петровский о революции национально-освободительной. Оба призывают за эту революцию воевать и к временному классовому перемирию в рамках их проектов.

Чья интерпретация действительности более инструментальна, учитывая цели, которые ставят перед собой различные группы украинских левых, пусть читатель решает для себя сам на основе приведённого материала или обращаясь к первоисточникам. Ведь данный текст такой цели перед собой не ставил. Выдвину предположение, что интерпретации во многом является результатом, а не причиной политической практики наших авторов. Если выбор стороны конфликта был задан ранее, возможно, под влиянием, в том числе, и неотрефлексированных (националистических) мотивов, то возникает потребность рационализировать собственные практики в пределах значимой мировоззренческой системы — той или иной инварианты марксизма. При том, что некоторые аргументы сторон могут быть вполне рациональными и стоят того, чтобы их разбирали. Однако способ выработки этих аргументов, их функция, риторическая культура и метанарратив информационной войны делают дискуссию с целью приближения к реальности (и избрание рациональной тактики соответственно) почти невозможной.

Источник — «Cпільне»

________

Статью для LEFT.BY с украинского перевёл Максим ЛАТУР, сопроводив перевод своим небольшим послесловием — от себя лично, так сказать. Естественно, его мнение совершенно не обязано совпадать с мнением всей редакции.

С переводом данного текста возникает несколько вопросов, которые должны быть, на мой взгляд, артикулированы.

Во-первых, мне бы очень хотелось сохранить изначальную структуру изложения, то есть оставить текст без какого-либо перевода. Но, к сожалению, в белорусском пространстве украинский доступен только тем, кто в той или иной степени владеет белорусским языком. А таких людей, и мы должны это признать, мало. По этой причине, и по ряду причин технического характера, не позволяющих мне перевести статью Якименко на белорусский (что так же являлось бы вариантом «правильного» перевода, но опять отсылает нас к языковому вопросу), я выбрал для перевода язык, наиболее распространенный в Республики Беларусь, своеобразный «общеимперский диалект»  (и к тому же понятный за её пределами. — Прим. ред.)

Во-вторых, нельзя не обратить внимание на тот факт, что один из героев статьи — Петровский — уже мёртв. Погиб за идеи, которые он отстаивал, в том числе и в своём интервью. Безотносительно моего мнения об этих идеях, отстаивание Петровским своего выбора может вызвать только уважение.

В-третьих, как правильно заметил один наш товарищ, Петровский, в отличии от Осадчука, не может ничего добавить к уже сказанному. Но в контексте данной статьи нас интересует «уже сказанное» как способ (употребление отдельных оборотов, написание слов, модели подачи материала и своих мыслей) артикуляции и логическая схема, которых придерживаются Осадчук и Петровский. Это требует некоторой абстракции автора статьи, на чём и настаивает Якименко в начале своей статьи. Разумеется, полное абстрагирование от материала невозможно и сам Якименко является вольно или невольно вовлечённым в создание смыслов, в том числе и в создание смыслов за авторов интервью, реконструируя их позиции.

В-четвертых, реконструированные Якименко через интервью логические схемы Осадчука и Петровского не являются изолированными, они не принадлежат только Осадчуку или только Петровскому. С определенными ремарками мы можем распространить их на все «левое» пространство Украины, Беларуси и России. Где, с одной стороны, присутствуют опирающиеся на «рацио» марксисты и анархисты, пытающиеся критически воспринимать сложившуюся ситуацию, а с другой — полные восторженных эмоций от причастности к «Русскому миру» имперские реваншисты, значительно редуцирующие теорию в пользу неотрефлексированного и самообмана.

By
@
backtotop