Даниэль БЕНСАИД. Ленин и политика

Умерший в 2010 году Даниэль БЕНСАИД (1946-2010) был одним из ведущих французских философов-марксистов. При  этом Бенсаид являлся ещё и инициатором регулярных международных дискуссий о стратегии антикапиталистической борьбы и её перспективах, выступая ведущим теоретиком французской Революционной коммунистической лиги (в 2009 году преобразованной в Новую антикапиталистическую партию) и IV Интернационала, печатался в их теоретических органах, в частности, в журнале РКЛ Critique communiste.

Bensaïd_RIJ

Бенсаид среди молодых активистов Четвёртого интернационала

Основная часть его работ издана на французском, однако его работы доступны также на испанском, итальянском, английском, португальском, немецком, турецком, вьетнамском, японском и русском языках. Мы, в свою очередь, продолжаем собирать разрозненные русскоязычные переводы его текстов в одном месте — на нашей «площадке».

Вернуться к этому материалу, ранее нами уже опубликованному, мы решили для того, чтобы мнению о необходимости отказа от якобы антипарламентского и антидемократичного ленинизма, высказаному в статье Р. ШТАЛЯ и А. МУЛВАДА «Левые партии в эпоху «новой олигархии», противопоставить противоположное мнение — об актуальности политического наследия Ленина, включая его собственное тщательное и бережное отношение к внутрипартийному плюрализму мнений.

А ещё интерес представляет итоговый вывод французского коллеги:

«Политика без партий (как бы они ни назывались: движение, организация, лига…) в большинстве случаев заканчивается как политика без политики – это либо бесцельный «хвостизм» по отношению к спонтанным социальным движениям, либо наихудшая форма элитарного индивидуалистического авангардизма, либо, в конце концов, подавление политического эстетическим или этическим».

Материал был впервые опубликован в рамках несуществующего уже, к сожалению, проекта «Сontr.info :: политическая и культурная левая».

__________

Даниэль БЕНСАИД

«СКАЧКИ! СКАЧКИ! СКАЧКИ!»:

Ленин и политика

Ханна АРЕНДТ была весьма обеспокоена тем, что политика в нашем мире может полностью исчезнуть. В этом столетии произошло столько бедствий, что просто невозможно уйти от вопроса – «имеет ли политика еще какой-либо смысл?» Причины такого беспокойства сугубо практические:

«Бессмыслица, которой закончилась вся политика в целом, подтверждается тупиком, в который зашли особые политические вопросы» [1] Arendt H., Was ist Politik? Munich, 1993, p. 28, 31.

Для Арендт формой, которую приняло это ужасное исчезновение политики, стал тоталитаризм. Сегодня мы стоим перед другой опасностью – тоталитаризмом с  человеческим лицом рыночного деспотизма. Политика оказывается раздавленной между кажущимся естественным порядком финансовых рынков и морализаторскими предписаниями капиталистического чревовещания. Конец политики и конец истории совпадают в инфернальном повторении товарной вечности эхом голосов Фукуямы и Фюре:

«Идея другого общества стала почти немыслимой, и никто в современном мире не может предложить на эту тему ничего нового. И вот мы осуждены жить в мире, в котором мы живем» [2] Фюре Ф. Прошлое одной иллюзии. – М.: Ad Marginem, 1998. – С. 558.

Даже не меланхолию, а отчаяние, как сказал бы Бланки, вызывает эта вечность человечества с Dow Jones и FT 100 (биржевой индекс FTSE 100Left.BY).

Ханна АРЕНДТ считала, что может определить точную дату начала и конца политики: начатая Платоном и Аристотелем, она приобрела «завершенную форму в теориях Маркса» [3].

[3] Arendt H., op. cit., p. 146.

Провозглашая конец философии, шутя с диалектическим разумом, «Мавр» заявил о конце политики. А это означает не признать политику Маркса единственно возможной перед лицом капитализированного насилия и фетишизма современности: «Государство не пригодно для всеобщего», – писал он, четко выступая против «самонадеянного преувеличения политического фактора», превращающего бюрократическое государство в нечто абстрактно всеобщее. Скорее, чем однобокое пристрастие к социальному, его усилия были направлены в сторону появления политики угнетённых, начинающейся с формирования негосударственных политических образований, которые готовят почву обязательному отмиранию государства как отдельного организма.

Вопреки широко распространенному стереотипу, политика Маркса существует. В первую очередь, это политика события, войн и революций, — скорее, чем политика институций. Это характерно для эпохи – между июньской резней 1848 г. и бойней «Кровавой недели» (последние бои защитников Парижской коммуны с войсками версальского правительства 21-28 мая 1871 г. — прим. ред.). Достаточно просмотреть переписку и многочисленные статьи в прессе, чтобы убедиться в громадном числе политических выступлений Маркса: от жизни английского парламента до ирландского национального вопроса, не оставляя в стороне испанскую революцию, войну Севера и Юга, формирование международного рабочего движения, свободу прессы.

Особым и жизненно важным вопросом является политика снизу, политика исключённых, тех, кто оторван от политики государственных руководителей. Речь идет о  разгадке тайны пролетарских революций и их повторяющихся трагедий: как из ничего появляется всё? Как может класс, физически и умственно искалеченный в повседневной жизни невольным рабством принудительного труда, превратиться в универсальный субъект человеческой эмансипации? Ответы Маркса остаются зависимыми от социологического пари: промышленное развитие приводит к массовости пролетариата; численный рост и концентрация трудящихся классов ведёт к прогрессу в их организации и сознательности. Таким образом, сама логика капитала ведет к «утверждению пролетариата в доминирующий класс».

Предисловие Ф. ЭНГЕЛЬСА к изданию «Манифеста Коммунистической партии» 1890 г. подтверждает это предположение:

«Что касается окончательной победы принципов, выдвинутых в «Манифесте», то здесь Маркс всецело полагается на интеллектуальное развитие рабочего класса, которое должно было явиться неизбежным плодом совместных действий и обмена мнений» [4] Маркс К., Энгельс Ф. Манифест коммунистической партии / Избр. произведения в 3-х т. Т. 1. – М.: Политиздат, 1983. – С. 100. 

Иллюзия, согласно которой завоевание права на всеобщее голосование позволило бы английскому пролетариату, который представлял большинство общества, приспособить политическое представительство к социальной реальности исходит именно из этого же «пари». В том же духе Антонио ЛАБРИОЛА в своих комментариях к «Манифесту» полагал, что

«желанный союз пролетариата и коммунистов – отныне свершившийся факт».

Конвульсивная история прошедшего века показывает, что не так-то просто освободиться от зачарованного мира товара, от его навязчивого автоматизма. Политическое освобождение пролетариата обязательно проистекает из его социального развития. Несвоевременная актуальность Ленина происходит из этой констатации. Если современная политика всё еще имеет шанс отвести двойную опасность натурализации экономики и фатализации истории, то этот шанс проходит через  новый ленинский жест в условиях империалистической глобализации. Ленинская политическая мысль заключается в политике как стратегии, её благоприятных моментах и слабых звеньях.

«Единообразное и пустое» время механического прогресса, без кризисов и переломов – это время аполитичное. И поддержанная Каутским идея «пассивного накопления сил» вписывается в такое видение времени. Примитивная версия спокойной силы, «социализма вне времени», движущегося со скоростью черепахи, растворяет неопределённость политической борьбы в провозглашённых законах исторической эволюции.

Ленин же, наоборот, мыслил политику как время, наполненное борьбой, время кризисов и коллапсов. Для него особенность политики была выражена в концепции революционного кризиса, который не является логическим продолжением «социального движения», а общим кризисом взаимоотношений между всеми классами общества. Тогда кризис определяется как «национальный кризис». Он обнажает линии фронта, сгущенных мистической фантасмагорией товара. И только тогда, а вовсе не благодаря какому-то неизбежному историческому созреванию, пролетариат может преобразоваться и «стать тем, чем он есть».

Следовательно, революционный кризис и политическая борьба тесно связаны.

«Знание того, что может добиться самостоятельно рабочий класс, связано с точным знанием взаимоотношений классов современного общества, знание не столько теоретическое, сколько, мы бы скорее сказали, основанное на опыте политики» (Ленин).

Именно через испытание практической политики и приобретается знание о взаимоотношениях между классами. Оно делает «нашу революцию» «революцией всего народа».

Такой подход противоположен вульгарному «рабочизму», сводящему политическое к социальному («рабочизм» — это политика ориентации исключительно на индустриальных рабочих, игнорирования других частей пролетариата, игнорирование классовой дифференциации промышленных рабочих. — прим. ред.). Ленин категорически отказывается «смешивать проблему классов с проблемой партий». Классовая борьба не сводится к антагонизму между рабочим и его боссом. Она сталкивает пролетариат со «всем классом капиталистов» на уровне воспроизводства капитала в целом, что является предметом изучения 3-го тома «Капитала». Вот почему, между прочим, совершенно логично, что незавершенная глава о классах появляется как раз здесь, а не в первом томе о процессе производства или во втором о процессе обращения. В качестве политической партии революционная социал-демократия, следовательно, представляет рабочий класс не только в его отношениях с группой работодателей, но и в отношениях со

«всеми классами современного общества и с государством как с организованной политической силой» (Ленин).

Время «кайроса» (здесь: «благоприятный момент». — прим. ред.) ленинской стратегии более не является временем электоральных Пенелопы и Данаи, работа которых постоянно оказывается «опять не сделанной», но временем, которое задаёт ритм борьбе и прерывается кризисом, – время подходящего момента и особого совпадения, связывающего вместе необходимость и случайность, действие и процесс, историю и событие.

«Мы не должны представлять революцию в форме единичного акта – революция будет быстрой последовательностью более или менее насильственных взрывов, сменяющихся фазами относительного затишья. Поэтому суть деятельности нашей партии, фокус ее деятельности может и должен быть направлен и на периоды насильственных взрывов и на периоды затишья, т.е. на общую политическую агитацию для всей России».

У революций свой собственный темп, обозначенный ускорениями и замедлениями. У них собственная геометрия, в которой прямая линия расходится в точках бифуркации и делает внезапные повороты. Тогда партия начинает выглядеть в новом свете. Для Ленина она более не является кумулятивным опытом, ни терпеливым учителем, воспитывающим пролетариев, выводящим их из тьмы невежества на свет разума. Она становится стратегическим оператором, некой коробкой передач и регулировщиком классовой борьбы. Вальтер БЕНЬЯМИН ясно осознавал, что стратегическое время политики не является гомогенным и пустым временем классической механики, а сломанным временем, полным узлов и «беременным» событиями.

В формировании ленинской мысли несомненно взаимодействуют «непрерывности» и «разрывы». Основные примеры «разрывов» (но «разрывов» не эпистемологических) можно видеть в 1902 г. («Что делать?» и «Шаг вперёд, два шага назад») или в 1914-1916 гг., когда возникла необходимость переосмыслить империализм и государство в сумерках войны посредством возрождения гегелевской логики. В то же время, начиная с «Развития капитализма в России», Ленин заложит основы дальнейших последовательных теоретических поправок и стратегической регулировки.

Конфронтации, в ходе которых и определился большевизм, являются проявлением революции в революции. Начиная с полемики «Что делать?» и «Шаг вперед, два шага назад», «вульгата» главным образом сохранила идею о необходимости централизованного и по-военному дисциплинированного авангарда. Но суть в другом. Ленин борется против смешивания (которое он называет «дезорганизующим») между партией и классом. Их различение вписывается в серьёзный спор, охвативший тогда социалистическое движение, особенно в России. Оно происходит как противодействие популистским, экономистским и меньшевистским течениям, которые временами соединяются для защиты «чистого социализма».

Явная непреклонность подобной формальной ортодоксии в действительности выражает идею, согласно которой демократическая революция является обязательным этапом на пути исторической эволюции. А пока, ожидая собственного усиления и завоевания социального и электорального большинства, молодое движение рабочего класса должно оставить ведущую роль для буржуазии и довольствоваться действиями в поддержку капиталистической модернизации.

Вера в смысл истории – когда всё приходит в нужное время и к тому, кто умеет ждать, – лежит в основе ортодоксальной позиции Каутского во Втором Интернационале: мы должны терпеливо продвигаться вперёд по «дороге к власти», пока власть сама не упадёт нам в руки как дозревший плод.

Для Ленина, наоборот, именно цель направляет движение, стратегия предшествует тактике, а политика — истории. Поэтому надо разъединиться прежде, чем объединиться, а для того, чтобы объединиться – «использовать всякое проявление недовольства, собирать и обращать в свою пользу всякий протест, каким бы незначительным он ни был». Иными словами, воспринимать политическую борьбу как «более широкую и сложную, чем экономическая борьба рабочих против работодателей и правительства». Когда «Рабочее дело» выводит политические цели из экономической борьбы, Ленин его упрекает в «занижении уровня многосторонней политической активности пролетариата». Было бы иллюзорно думать, будто «чисто рабочее движение» способно самостоятельно выработать независимую идеологию. Само по себе спонтанное развитие рабочего движения, наоборот, ведёт к «подчинению его буржуазной идеологии».

Ибо правящая идеология – это не вопрос манипуляции сознанием, а объективное следствие товарного фетишизма. Из его железных тисков и вынужденного рабства можно вырваться лишь с помощью революционного кризиса и политической борьбы партий. В этом и заключается ленинский ответ на нерешённую загадку Маркса.

У Ленина всё подталкивает к мысли о политике как внезапном появлении, когда отсутствующее становится присутствующим: «Разделение на классы, конечно, является, в конечном счете, глубочайшим основанием для политического объединения», но этот крайний предел «создается лишь политической борьбой». Таким образом, «коммунизм «вырастает» решительно из всех сторон общественной жизни, ростки его есть решительно повсюду… Если с особым тщанием «заткнуть» один из выходов, – «зараза» найдет себе другой выход, иногда самый неожиданный» [5]. Поэтому мы не знаем, «какая искра окажется в состоянии зажечь пожар».

[5] Ленин В.И. Избр. произведения в 4-х т. Т. 4. – М.: Политиздат, 1985. – С. 128.

Отсюда – лозунг, который, согласно Тухольскому, обобщает ленинскую политику: «Будьте готовы!» Готовы к невероятному, неожиданному, к событию! Если Ленин и мог определять политику как «концентрированное выражение экономики», то такая концентрация означает качественное изменение, на основе коего политика не может не «иметь примат над экономикой». «Ратуя за слияние политической и экономической точек зрения», Бухарин, с другой стороны, «сползает в эклектику». Подобным же образом в 1921 г. в полемике с «Рабочей оппозицией» Ленин критикует это «убогое название», вновь сводящее политику к социальному и утверждающее, что управление национальной экономикой должно напрямую лежать на «производителях, сгруппированных в профессиональные союзы», что приведёт классовую борьбу к конфронтации корпоративных интересов без синтеза.

Политика, наоборот, имеет собственный язык, грамматику и синтаксис. Латентные периоды и оговорки. На политической арене преображенная классовая борьба находит своё «наиболее полное, наиболее суровое и наиболее определённое выражение в борьбе партий» («Государство и революция»). Несводимый к незамедлительным решениям, политический дискурс более тесно связан с алгеброй, чем с арифметикой. Его необходимость – необходимость иного порядка, «гораздо более сложного», чем социальные требования напрямую связанные с отношениями эксплуатации. В противоположность тому, что представляют себе «вульгарные марксисты», политика «не следует покорно за экономикой». И идеалом революционного активиста  является не тред-юнионист  с узким горизонтом, а «народный трибун», раздувающий огонь подрывной деятельности во всех сферах общества.

«Ленинизм» – или вернее сталинский «ленинизм», выстроенный как государственная ортодоксия – часто делают ответственным за бюрократический деспотизм. Понятие авангардной партии, отделённой от класса, следовательно, считается содержащим в себе зародыш подмены аппаратом реального социального движения и всех кругов бюрократического ада. Как бы не справедливо это ни было, но подобное обвинение создает реальную сложность. Если политика не растворяется в социальном, то представительство одного другим обязательно становится проблематичным – на чём же тогда основывать его легитимность?

Для Ленина существует большой соблазн разрешить противоречия посредством предполагаемой тенденции, согласно которой представители и представляемые смогут адекватно отождествляться, что достигает своей наивысшей точки в отмирании политического государства. Апории (непреодолимые противоречия при разрешении проблемы. — Left.BY) представительства не признают никакого исключительного посредника и, постоянно поддаваясь переделке в множестве конститутивных форм, сразу же устраняются. Данный аспект этого вопроса может скрыть другой, не менее важный вопрос, так как Ленин, кажется, не осознает в полном объёме важность собственного открытия. Думая, что он перефразирует канонический текст Каутского, он исказил его следующим образом. Каутский писал, что «наука» приходит к пролетариям «извне классовой борьбы, передаваемая буржуазной интеллигенцией». Посредством удивительного скольжения пера Ленин переводит это так, что «политическое сознание» (а не «наука»!) приходит «извне экономической борьбы» (а не извне классовой борьбы, являющейся такой же политической, как и социальной!), передаваемая не интеллектуалами, как социологической категорией, а партией, как актором, особым образом структурирующим политическое поле. Разница весьма существенна.

Такая постоянная настойчивость на использовании политического языка, в котором социальная реальность проявляется посредством постоянной игры смещений и сгущений, логически должна привести к мысли о множественности и представительстве. Если партия – это не класс, то этот же класс должен быть представлен политически несколькими партиями, выражающими его различия и противоречия. Представительство социального в политике должно, следовательно, стать предметом тщательного институционального и юридического исследования.

Ленин так далеко не заходит [6]. Тем не менее, он открывает оригинальное политическое пространство, на котором он изучает возможные пути.

[6] Проверить это нам позволит лишь выходящее за рамки данной статьи детальное изучение его позиций по национальному вопросу, вопросу о профсоюзах в 1921 г., о демократии в 1917 г.

Таким образом, он подчиняет представительство правилам, подсказанным Парижской Коммуной, которые нацеливаются на ограничение политической профессионализации: выбранные представители должны получать зарплату равную зарплате квалифицированного рабочего, постоянная бдительность по поводу благ и привилегий для занимающих должности работников, ответственность избранных перед их избирателями. В противоположность распространенному мифу, он не поддерживал идею об императивных мандатах. Будь-то в партии: «власть делегатов не должна быть ограничена императивными мандатами»; при исполнении власти: «они полностью свободны и независимы»; конгресс или ассамблея суверенны. Подобным же образом на уровне государственных органов «право на отзыв депутата» нельзя путать с императивным мандатом, который бы свёл представительство к корпоративной сумме частных интересов и узколокальных точек зрения без всякой возможности синтеза, и который бы лишил демократическое суждение сути и цели.

Что касается плюрализма, Ленин постоянно утверждал, что «борьба разных оттенков мнений» в партии неизбежна и даже необходима до тех пор, пока она происходит в границах «одобренных общим соглашением». Он поддерживал идею, согласно которой

«необходимо включить в правила партии гарантии прав меньшинства, чтобы недовольство, раздражение и конфликты, которые постоянно и неизбежно будут возникать, можно было перевести с путей привычных обывательских склок и скандалов на непривычные пути конституционной и достойной борьбы с помощью убеждения. В качестве одной из таких гарантий мы предлагаем, чтобы меньшинству было разрешено участие одной (или нескольких) групп с правом представительства на конгрессах и с полной «свободой высказывания».

Если политика является делом выбора и решения, то она предполагает организованную плюральность. Речь идет о принципах организации. Что касается системы организации, то она может варьироваться в зависимости от конкретных обстоятельств, при условии, что она на теряет путеводной нити принципов в лабиринте возможностей. Тогда и пресловутая дисциплина в действии окажется менее незыблемой, чем того желал бы «позолоченный миф» о ленинизме. Всем известна «недисциплинированность» Зиновьева и Каменева из-за их публичной оппозиции восстанию (на заседании ЦК РСДРП(б) 10 (23) октября 1917 г. Каменев и Зиновьев голосовали против решения о вооружённом восстании, а 18 (31) октября в газете «Новая жизнь», издаваемой группой меньшевиковинтернационалистов, было напечатано публичное заявление, в котором Каменев от своего и Зиновьева имени выразил несогласие с выбранным ЦК «курсом» на вооружённое взятие власти. — прим. ред.), но, тем не менее, никто не отстранял их на сколь длительный срок от исполнения своих обязанностей. Сам Ленин, в чрезвычайных обстоятельствах, не колеблясь, отстаивал персональное право каждого не подчиняться партии. Так он рассматривал возможность ухода с постов, чтобы иметь возможность «свободы агитации» среди рядовых партийцев. В критический момент принятия важного решения он напрямую писал в ЦК:

«Я отправился туда, куда бы вы не хотели, чтобы я ходил [в Смольный]. До свидания».

Его собственная логика подталкивала его к осмыслению плюрализма и представительства в стране, в которой отсутствовали парламентские и демократические традиции. Но Ленин не всегда ей следовал, и тому существует (по крайней мере) две причины.

Во-первых, он унаследовал от Французской революции иллюзию, согласно которой в случае, если угнетатель свергнут, то унификация народа (или класса) – это вопрос времени: противоречия в среде народа могут прийти лишь извне (например, из-за границы) или по причине предательства.

Во-вторых, различие между политикой и социальным не является гарантией против фатального переворота: вместо того, чтобы вести к социализации политического, диктатура пролетариата может означать бюрократическую статизацию социального. Разве сам Ленин не предостерегал об «угасании борьбы между партиями при советах»? («Государство и революция»)

В «Государстве и революции» партии утрачивают свои функции, передавая их прямой демократии, демократии, которая  больше не будет отделённым государством. Но, вопреки первоначальным ожиданиям, статизация общества одержала победу над социализацией государственных функций. Полностью поглощенные основной опасностью, исходящей от милитаристского окружения и капиталистической реставрации, революционеры не замечают растущей у них под ногами не менее опасной бюрократической контрреволюции. Парадоксально, но слабые места Ленина исходят (даже более) из его либертарных наклонностей, нежели из авторитарных соблазнов. Будто, как ни парадоксально, их соединяет некое скрытое звено.

Революционный кризис появляется как критический момент возможной развязки, когда теория становится стратегией:

«История вообще, история революций в частности, всегда богаче содержанием, разнообразнее, разностороннее, живее, «хитрее», чем воображают самые лучшие партии, самые сознательные авангарды наиболее передовых классов. Это и понятно, ибо самые лучшие авангарды выражают сознание, волю, страсть, фантазию десятков тысяч, а революцию осуществляют, в моменты особого подъема и напряжения всех человеческих способностей, сознание, воля, страсть, фантазия десятков миллионов, подхлестываемых самой острой борьбой классов. Отсюда вытекают два очень важных практических вывода: первый, что революционный класс для осуществления своей задачи должен уметь овладеть всеми, без малейшего изъятья, формами или сторонами общественной деятельности; второй, что революционный класс должен быть готов к самой быстрой и неожиданной смене одной формы другою» [7] Ленин В.И. Избр. произведения в 4-х т. Т. 4. – М.: Политиздат, 1985. – С. 124.

Отсюда Ленин выводит необходимость отвечать неожиданным событиям, где часто внезапно раскрывается доселе скрытая истина социальных отношений:

«Мы не знаем и не можем знать, какая искра окажется в состоянии зажечь пожар, в смысле особого пробуждения масс, и мы обязаны поэтому с нашими новыми, коммунистическими принципами приняться за «обработку» всех и всяких, даже наиболее старых, затхлых и по-видимому безнадежных поприщ, ибо иначе мы не будем на высоте задачи, не будем всесторонни, не овладеем всеми видами оружия» [8] Ленин В.И. Избр. произведения в 4-х т. Т. 4. – М.: Политиздат, 1985. – С. 127.

Обрабатывать все и всякие поприща! Быть готовым к самым непредсказуемым решениям!

Быть готовым к внезапному изменению форм!

Уметь обращаться со всеми видами оружия!

Это – максимы политики, воспринимаемой как искусство неожиданных событий и эффективных возможностей определённой конъюнктуры.

Эта революция в политике возвращает нас к понятию революционного кризиса, систематизированного в «Крахе 2-го Интернационала». Он определяется  взаимодействием нескольких переменных элементов в ситуации: когда верхи не могут более управлять по-старому; когда низы более не терпят угнетения как раньше; и когда эта двойная невозможность выражается во внезапном брожении масс.

Принимая эти критерии, Троцкий подчёркивает в своей «Истории русской революции»:

«Очевидно, что эти предпосылки взаимно обуславливают друг друга. Чем более решительно и уверенно действует пролетариат, тем скорее ему удастся повести за собой промежуточную прослойку и тем более изолированным окажется правящий класс и тем сильнее он будет деморализован. И, с другой стороны, деморализация правителей будет лить воду на мельницу революционного класса».

Но кризис не гарантирует условий собственного разрешения. Вот почему Ленин делает вмешательство революционной партии в критической ситуации решающим фактором:

«Не всякая революционная ситуация поднимает революцию, революция поднимается лишь из ситуации, в которой вышеупомянутые объективные изменения сопровождаются субъективными изменениями, а именно – способностью революционного класса провести достаточно сильные массовые революционные действия, чтобы сломить старое правительство, которое никогда, даже в период кризиса не «падает», если его не свергнуть» («Крах 2-го Итернационала»).

Кризис может быть разрешён только или поражением, что повлечёт за собой убийственную реакцию, – или вмешательством решительного субъекта.

Именно в этом заключается интерпретация «ленинизма» в «Истории и классовом сознании» Лукача. Последний получил громы и молнии на свою голову со стороны большевиствующих термидорианцев уже на 5-м Конгрессе Коминтерна. На самом деле Лукач настаивал на том, что

«лишь сознание пролетариата может указать путь, ведущий из тупика капитализма. До тех пор, пока этого сознания недостаёт, кризис остается перманентным, он возвращается к своей исходной точке и повторяется по замкнутому кругу».

«Различие между «последним кризисом» капитализма, его решающим кризисом и предшествующими кризисами заключается, – отвечает Лукач, – не в изменении их широты и глубины, короче, их количества в качестве. Это изменение скорее проявляется в том, что пролетариат перестаёт быть простым объектом кризиса и открыто разворачивается внутренний антагонизм в капиталистическом производстве».

Эхо этой формулировки прозвучало в 1930-х, когда Троцкий – перед лицом нацизма и сталинской реакции – соотносил кризис человечества с кризисом революционного руководства.

Стратегия – это «подсчёт массы, скорости и времени», – писал Шатобриан. Для Сунь-Цзы искусство войны уже было искусством изменений и скорости. Это искусство требовало обладания «заячьей быстротой» и «мгновенного принятия решений», ибо доказано, что выдающаяся победа могла обернуться поражением, «если бы в битву вступили днём раньше или днём позже». Выводимое отсюда правило подходит как для политиков, так и для военных:

«Не упускайте никакой возможности, если считаете её благоприятной. Пять элементов существуют не везде и не встречаются в одинаково чистом виде; четыре времени года не проходят одинаково каждый год; восход и закат солнца не происходит постоянно в одних и тех же точках горизонта. Одни дни длиннее, другие короче. Луна убывает и прибывает и никогда не светит одинаково. Хорошо управляемая армия, как правило, всему этому удачно подражает».

Понятие революционного кризиса следует этому уроку стратегии и политизирует его. При определённых чрезвычайных обстоятельствах равновесие сил достигает критической точки.

«Любое нарушение ритмов приводит к конфликтным последствиям. Оно раздражает и беспокоит. Оно также создает провал во времени, чтобы наполнить его творчеством и новаторством. Это случается как с индивидуумами, так и с социумом лишь посредством прохождения через кризис» [9] Lefebvre H., Eléments de rythmanalyse, Paris, Syllepses, 1996.

Провал во времени? В котором может возникнуть факт незавершенный, противоречащий фатальности факта завершённого.

В 1905 г. Ленин присоединяется к Сунь-Цзы в его похвале быстроте и находчивости.

Необходимо, – говорит он, – «начать вовремя», действовать «незамедлительно»:

«Немедленно формируйте везде боевые группы. Мы действительно должны суметь схватить на лету те самые «мимолетные мгновения», о которых говорил Гегель и которые являются блестящим определением диалектики» («Философские тетради»).

Ибо революция в России не является органическим результатом буржуазной революции, переросшей в пролетарскую революцию, но «переплетением» двух революций. Можно ли избежать катастрофы – зависит от обостренного чувства конъюнктуры. Искусство лозунга – это искусство благоприятного момента. Конкретные инструкции, действенные вчера, могут не работать сегодня, но, быть может, опять станут действенны завтра.

«До 4 июля [1917] лозунг «Вся власть Советам!» был правильным».

После – нет.

«В этот момент и только в этот момент, возможно, на несколько дней или одну-две недели такое правительство могло бы…»

Несколько дней! Неделя!

29 сентября 1917 г. Ленин писал колеблющемуся ЦК: «Кризис назрел». Промедленье преступленью подобно. 1 октября он убеждал их «взять власть немедленно», «перейти к восстанию немедленно». Через несколько дней он повторил попытки:

«Я пишу эти строки 8 октября… Успех русской революции зависит от двух-трех дней борьбы». Он снова настаивает: «Я пишу эти строки вечером 24-го. Ситуация критическая. Сейчас абсолютно ясно, что промедление с восстанием будет фатальным… Всё висит на волоске». Поэтому необходимо действовать именно «этим вечером, этой ночью».

«Перерыв постепенности», – писал Ленин в начале войны на полях гегелевской «Науки логики». И подчеркивал:

«Постепенность ничего не объясняет без скачков. Скачки! Скачки! Скачки!» [10] Ленин В.И. Философские тетради. – М. 1978. – C. 112.

* * *

Ещё три кратких замечания по поводу актуальности Ленина сегодня.

Его стратегическая мысль определяет государство как способное адекватно действовать по отношению к любому возможному событию. Но такое событие – это не абсолютное Событие, происходящее из ниоткуда, о чём некоторые упоминали в связи с 11 сентября. Оно находится в условиях исторически детерминированной возможности. Это и отличает его от религиозного чуда. Таким образом, революционный кризис 1917 года и его разрешение посредством восстания становится стратегически мыслимым в своей основе и прослеживается уже в «Развитии капитализма в России». Это диалектическое взаимоотношение необходимости и случайности, структуры и разрыва, истории и события, составляет основу для возможности политики, организованной в длительности, тогда как произвольная волюнтаристская азартная игра на случайных вспышках события может позволить нам сопротивляться духу времени, что, в целом, приводит к позе эстетического сопротивления, но не к обязательству активиста терпеливо изменять ход вещей.

Для Ленина, как и для Троцкого, революционный кризис формируется и начинается на национальной арене, которая в это время создает основу для борьбы за гегемонию и продолжается, чтобы занять свое место в контексте мировой революции. Кризис, при котором возникает двоевластие, следовательно, не сводится к экономическому кризису или немедленному конфликту между трудом и капиталом в процессе производства.

Ленинский вопрос: «Кто возьмет верх?» – вопрос политического лидерства: какой класс будет способен разрешить разрывающие общество противоречия, какой класс способен заменить логику капиталистического накопления альтернативной логикой, способен преодолеть существующие отношения производства и открыть новое поле возможностей? Революционный кризис, следовательно, не есть простой социальный кризис, это также и национальный кризис: в России также как и в Германии, в Испании, в Китае.

Сегодня этот вопрос, несомненно, стал ещё сложнее, учитывая, что капиталистическая глобализация усилила процесс взаимоналожения национального, континентального и мирового пространств. Революционный кризис в большой стране незамедлительно приобретет международные последствия и потребует ответа, как на национальном, так и на континентальном, и даже глобальном уровне на такие вопросы как экология, политика вооружений, движение эмигрантов и так далее. И, тем не менее, было бы иллюзией верить, что этих трудностей можно избежать посредством снятия вопроса о захвате политической власти (под тем предлогом, будто власть сегодня не привязана к территории и рассеяна повсюду и нигде) во имя риторических «контр-властей». Экономическая, военная и культурная власть, возможно, и достаточно широко рассеяна, но она также и сконцентрирована сильнее, чем когда-либо. Вы можете претендовать на игнорирование власти, но она не будет игнорировать вас. Вы можете высокомерно отказываться взять её, но, начиная с Каталонии (и далее – Чили, Чиапас), и по сей день опыт показывает, что она, не колеблясь, возьмёт вас, — и самым жёстким образом. Одним словом, стратегия контр-властей имеет какое-либо значение лишь в перспективе двоевластия и его разрешения. Кто возьмёт верх?

И, наконец, хулители часто идентифицируют «ленинизм» и самого Ленина с исторической формой политической партии, которая считается умершей вместе с крахом бюрократических партий-государств. В подобных поспешных суждениях слишком много исторического невежества и политического легкомыслия, которое лишь частично объясняется травматическими последствиями сталинизма. Опыт прошедшего столетия ставит скорее вопрос о бюрократизации как социальном феномене, а не вопрос о форме авангардной партии, унаследованный от «Что делать?». Массовые организации (и не только политические, но в равной степени и профсоюзы и ассоциации) далеки от того, чтобы являться менее бюрократическими: во Франции весьма красноречиво об этом говорят примеры профсоюза CFDT, Социалистической партии, якобы обновленной Коммунистической партии и «Зелёных».

Но, с другой стороны, как мы уже упоминали, в ленинском определении партии и класса есть почва для осмысления отношений между социальными движениями и политическим представительством. Аналогичным образом, в поверхностно недооцененных принципах демократического централизма всякого рода хулители подчеркивают преимущественно бюрократический гиперцентрализм, применяемый самым зловещим образом в сталинистских партиях. Но некоторая степень централизма, не противоречащая демократии, является основным условием для существования партии, так как отмежевание партии является средством сопротивления разлагающему влиянию доминирующей идеологии, нацелено на достижение определённого равенства между членами, в противовес неравенству, которое неизбежно порождают социальные отношения и разделение труда. Сегодня можно очень хорошо видеть как ослабление этих принципов (что весьма далеко от поддержки высших форм демократии) ведёт к кооптации различными медиа и легитимизации посредством плебисцита лидеров, ещё менее контролируемых рядовыми гражданами.

Кроме того, демократия в революционной партии нацелена на выработку решений, принимаемых коллективно, чтобы играть на балансе сил. Когда поверхностные хулители ленинизма провозглашают, что они освободились от удушающей дисциплины, они на деле лишают дискуссию самой её важности, сводя её к форуму мнений, никого ни к чему не обязывающему: после свободного обмена мнениями без выработки общего решения, каждый может уйти, как и пришёл, и невозможно будет проверить практикой действенность противоположных позиций.

И, наконец, переродившиеся бюрократы из бывших коммунистических партий подчёркивают, что кризис партийной формы часто позволяет им не говорить о кризисе содержания программы и оправдывает отсутствие работы по выработке стратегии.

Политика без партий (как бы они ни назывались: движение, организация, лига, партия) в большинстве случаев заканчивается как политика без политики – это либо бесцельный хвостизм по отношению к спонтанным социальным движениям, либо наихудшая форма элитарного индивидуалистического авангардизма, либо, в конце концов, подавление политического эстетическим или этическим.

Перевод – Дмитрия КОЛЕСНИКА, редакция — Андрея РЕПЫ

 Источник — WebArhive

_____________

Ознакомиться с упомянутыми работами В.И. ЛЕНИНА можно в электронной библиотеке по следующим ссылкам:

Что делать? Наболевшие вопросы нашего движения (1902)

Шаг вперед, два шага назад (Кризис в нашей партии) (1904)

Государство и революция (1918)

Философские тетради (1933)


Add Your Comment

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*


× восемь = 56

Мы в facebook

Мы Вконтакте

Мы в facebook

Мы Вконтакте

Даниэль БЕНСАИД. Ленин и политика

Bensaïd_RIJ 01/06/2015

Умерший в 2010 году Даниэль БЕНСАИД (1946-2010) был одним из ведущих французских философов-марксистов. При  этом Бенсаид являлся ещё и инициатором регулярных международных дискуссий о стратегии антикапиталистической борьбы и её перспективах, выступая ведущим теоретиком французской Революционной коммунистической лиги (в 2009 году преобразованной в Новую антикапиталистическую партию) и IV Интернационала, печатался в их теоретических органах, в частности, в журнале РКЛ Critique communiste.

Bensaïd_RIJ

Бенсаид среди молодых активистов Четвёртого интернационала

Основная часть его работ издана на французском, однако его работы доступны также на испанском, итальянском, английском, португальском, немецком, турецком, вьетнамском, японском и русском языках. Мы, в свою очередь, продолжаем собирать разрозненные русскоязычные переводы его текстов в одном месте — на нашей «площадке».

Вернуться к этому материалу, ранее нами уже опубликованному, мы решили для того, чтобы мнению о необходимости отказа от якобы антипарламентского и антидемократичного ленинизма, высказаному в статье Р. ШТАЛЯ и А. МУЛВАДА «Левые партии в эпоху «новой олигархии», противопоставить противоположное мнение — об актуальности политического наследия Ленина, включая его собственное тщательное и бережное отношение к внутрипартийному плюрализму мнений.

А ещё интерес представляет итоговый вывод французского коллеги:

«Политика без партий (как бы они ни назывались: движение, организация, лига…) в большинстве случаев заканчивается как политика без политики – это либо бесцельный «хвостизм» по отношению к спонтанным социальным движениям, либо наихудшая форма элитарного индивидуалистического авангардизма, либо, в конце концов, подавление политического эстетическим или этическим».

Материал был впервые опубликован в рамках несуществующего уже, к сожалению, проекта «Сontr.info :: политическая и культурная левая».

__________

Даниэль БЕНСАИД

«СКАЧКИ! СКАЧКИ! СКАЧКИ!»:

Ленин и политика

Ханна АРЕНДТ была весьма обеспокоена тем, что политика в нашем мире может полностью исчезнуть. В этом столетии произошло столько бедствий, что просто невозможно уйти от вопроса – «имеет ли политика еще какой-либо смысл?» Причины такого беспокойства сугубо практические:

«Бессмыслица, которой закончилась вся политика в целом, подтверждается тупиком, в который зашли особые политические вопросы» [1] Arendt H., Was ist Politik? Munich, 1993, p. 28, 31.

Для Арендт формой, которую приняло это ужасное исчезновение политики, стал тоталитаризм. Сегодня мы стоим перед другой опасностью – тоталитаризмом с  человеческим лицом рыночного деспотизма. Политика оказывается раздавленной между кажущимся естественным порядком финансовых рынков и морализаторскими предписаниями капиталистического чревовещания. Конец политики и конец истории совпадают в инфернальном повторении товарной вечности эхом голосов Фукуямы и Фюре:

«Идея другого общества стала почти немыслимой, и никто в современном мире не может предложить на эту тему ничего нового. И вот мы осуждены жить в мире, в котором мы живем» [2] Фюре Ф. Прошлое одной иллюзии. – М.: Ad Marginem, 1998. – С. 558.

Даже не меланхолию, а отчаяние, как сказал бы Бланки, вызывает эта вечность человечества с Dow Jones и FT 100 (биржевой индекс FTSE 100Left.BY).

Ханна АРЕНДТ считала, что может определить точную дату начала и конца политики: начатая Платоном и Аристотелем, она приобрела «завершенную форму в теориях Маркса» [3].

[3] Arendt H., op. cit., p. 146.

Провозглашая конец философии, шутя с диалектическим разумом, «Мавр» заявил о конце политики. А это означает не признать политику Маркса единственно возможной перед лицом капитализированного насилия и фетишизма современности: «Государство не пригодно для всеобщего», – писал он, четко выступая против «самонадеянного преувеличения политического фактора», превращающего бюрократическое государство в нечто абстрактно всеобщее. Скорее, чем однобокое пристрастие к социальному, его усилия были направлены в сторону появления политики угнетённых, начинающейся с формирования негосударственных политических образований, которые готовят почву обязательному отмиранию государства как отдельного организма.

Вопреки широко распространенному стереотипу, политика Маркса существует. В первую очередь, это политика события, войн и революций, — скорее, чем политика институций. Это характерно для эпохи – между июньской резней 1848 г. и бойней «Кровавой недели» (последние бои защитников Парижской коммуны с войсками версальского правительства 21-28 мая 1871 г. — прим. ред.). Достаточно просмотреть переписку и многочисленные статьи в прессе, чтобы убедиться в громадном числе политических выступлений Маркса: от жизни английского парламента до ирландского национального вопроса, не оставляя в стороне испанскую революцию, войну Севера и Юга, формирование международного рабочего движения, свободу прессы.

Особым и жизненно важным вопросом является политика снизу, политика исключённых, тех, кто оторван от политики государственных руководителей. Речь идет о  разгадке тайны пролетарских революций и их повторяющихся трагедий: как из ничего появляется всё? Как может класс, физически и умственно искалеченный в повседневной жизни невольным рабством принудительного труда, превратиться в универсальный субъект человеческой эмансипации? Ответы Маркса остаются зависимыми от социологического пари: промышленное развитие приводит к массовости пролетариата; численный рост и концентрация трудящихся классов ведёт к прогрессу в их организации и сознательности. Таким образом, сама логика капитала ведет к «утверждению пролетариата в доминирующий класс».

Предисловие Ф. ЭНГЕЛЬСА к изданию «Манифеста Коммунистической партии» 1890 г. подтверждает это предположение:

«Что касается окончательной победы принципов, выдвинутых в «Манифесте», то здесь Маркс всецело полагается на интеллектуальное развитие рабочего класса, которое должно было явиться неизбежным плодом совместных действий и обмена мнений» [4] Маркс К., Энгельс Ф. Манифест коммунистической партии / Избр. произведения в 3-х т. Т. 1. – М.: Политиздат, 1983. – С. 100. 

Иллюзия, согласно которой завоевание права на всеобщее голосование позволило бы английскому пролетариату, который представлял большинство общества, приспособить политическое представительство к социальной реальности исходит именно из этого же «пари». В том же духе Антонио ЛАБРИОЛА в своих комментариях к «Манифесту» полагал, что

«желанный союз пролетариата и коммунистов – отныне свершившийся факт».

Конвульсивная история прошедшего века показывает, что не так-то просто освободиться от зачарованного мира товара, от его навязчивого автоматизма. Политическое освобождение пролетариата обязательно проистекает из его социального развития. Несвоевременная актуальность Ленина происходит из этой констатации. Если современная политика всё еще имеет шанс отвести двойную опасность натурализации экономики и фатализации истории, то этот шанс проходит через  новый ленинский жест в условиях империалистической глобализации. Ленинская политическая мысль заключается в политике как стратегии, её благоприятных моментах и слабых звеньях.

«Единообразное и пустое» время механического прогресса, без кризисов и переломов – это время аполитичное. И поддержанная Каутским идея «пассивного накопления сил» вписывается в такое видение времени. Примитивная версия спокойной силы, «социализма вне времени», движущегося со скоростью черепахи, растворяет неопределённость политической борьбы в провозглашённых законах исторической эволюции.

Ленин же, наоборот, мыслил политику как время, наполненное борьбой, время кризисов и коллапсов. Для него особенность политики была выражена в концепции революционного кризиса, который не является логическим продолжением «социального движения», а общим кризисом взаимоотношений между всеми классами общества. Тогда кризис определяется как «национальный кризис». Он обнажает линии фронта, сгущенных мистической фантасмагорией товара. И только тогда, а вовсе не благодаря какому-то неизбежному историческому созреванию, пролетариат может преобразоваться и «стать тем, чем он есть».

Следовательно, революционный кризис и политическая борьба тесно связаны.

«Знание того, что может добиться самостоятельно рабочий класс, связано с точным знанием взаимоотношений классов современного общества, знание не столько теоретическое, сколько, мы бы скорее сказали, основанное на опыте политики» (Ленин).

Именно через испытание практической политики и приобретается знание о взаимоотношениях между классами. Оно делает «нашу революцию» «революцией всего народа».

Такой подход противоположен вульгарному «рабочизму», сводящему политическое к социальному («рабочизм» — это политика ориентации исключительно на индустриальных рабочих, игнорирования других частей пролетариата, игнорирование классовой дифференциации промышленных рабочих. — прим. ред.). Ленин категорически отказывается «смешивать проблему классов с проблемой партий». Классовая борьба не сводится к антагонизму между рабочим и его боссом. Она сталкивает пролетариат со «всем классом капиталистов» на уровне воспроизводства капитала в целом, что является предметом изучения 3-го тома «Капитала». Вот почему, между прочим, совершенно логично, что незавершенная глава о классах появляется как раз здесь, а не в первом томе о процессе производства или во втором о процессе обращения. В качестве политической партии революционная социал-демократия, следовательно, представляет рабочий класс не только в его отношениях с группой работодателей, но и в отношениях со

«всеми классами современного общества и с государством как с организованной политической силой» (Ленин).

Время «кайроса» (здесь: «благоприятный момент». — прим. ред.) ленинской стратегии более не является временем электоральных Пенелопы и Данаи, работа которых постоянно оказывается «опять не сделанной», но временем, которое задаёт ритм борьбе и прерывается кризисом, – время подходящего момента и особого совпадения, связывающего вместе необходимость и случайность, действие и процесс, историю и событие.

«Мы не должны представлять революцию в форме единичного акта – революция будет быстрой последовательностью более или менее насильственных взрывов, сменяющихся фазами относительного затишья. Поэтому суть деятельности нашей партии, фокус ее деятельности может и должен быть направлен и на периоды насильственных взрывов и на периоды затишья, т.е. на общую политическую агитацию для всей России».

У революций свой собственный темп, обозначенный ускорениями и замедлениями. У них собственная геометрия, в которой прямая линия расходится в точках бифуркации и делает внезапные повороты. Тогда партия начинает выглядеть в новом свете. Для Ленина она более не является кумулятивным опытом, ни терпеливым учителем, воспитывающим пролетариев, выводящим их из тьмы невежества на свет разума. Она становится стратегическим оператором, некой коробкой передач и регулировщиком классовой борьбы. Вальтер БЕНЬЯМИН ясно осознавал, что стратегическое время политики не является гомогенным и пустым временем классической механики, а сломанным временем, полным узлов и «беременным» событиями.

В формировании ленинской мысли несомненно взаимодействуют «непрерывности» и «разрывы». Основные примеры «разрывов» (но «разрывов» не эпистемологических) можно видеть в 1902 г. («Что делать?» и «Шаг вперёд, два шага назад») или в 1914-1916 гг., когда возникла необходимость переосмыслить империализм и государство в сумерках войны посредством возрождения гегелевской логики. В то же время, начиная с «Развития капитализма в России», Ленин заложит основы дальнейших последовательных теоретических поправок и стратегической регулировки.

Конфронтации, в ходе которых и определился большевизм, являются проявлением революции в революции. Начиная с полемики «Что делать?» и «Шаг вперед, два шага назад», «вульгата» главным образом сохранила идею о необходимости централизованного и по-военному дисциплинированного авангарда. Но суть в другом. Ленин борется против смешивания (которое он называет «дезорганизующим») между партией и классом. Их различение вписывается в серьёзный спор, охвативший тогда социалистическое движение, особенно в России. Оно происходит как противодействие популистским, экономистским и меньшевистским течениям, которые временами соединяются для защиты «чистого социализма».

Явная непреклонность подобной формальной ортодоксии в действительности выражает идею, согласно которой демократическая революция является обязательным этапом на пути исторической эволюции. А пока, ожидая собственного усиления и завоевания социального и электорального большинства, молодое движение рабочего класса должно оставить ведущую роль для буржуазии и довольствоваться действиями в поддержку капиталистической модернизации.

Вера в смысл истории – когда всё приходит в нужное время и к тому, кто умеет ждать, – лежит в основе ортодоксальной позиции Каутского во Втором Интернационале: мы должны терпеливо продвигаться вперёд по «дороге к власти», пока власть сама не упадёт нам в руки как дозревший плод.

Для Ленина, наоборот, именно цель направляет движение, стратегия предшествует тактике, а политика — истории. Поэтому надо разъединиться прежде, чем объединиться, а для того, чтобы объединиться – «использовать всякое проявление недовольства, собирать и обращать в свою пользу всякий протест, каким бы незначительным он ни был». Иными словами, воспринимать политическую борьбу как «более широкую и сложную, чем экономическая борьба рабочих против работодателей и правительства». Когда «Рабочее дело» выводит политические цели из экономической борьбы, Ленин его упрекает в «занижении уровня многосторонней политической активности пролетариата». Было бы иллюзорно думать, будто «чисто рабочее движение» способно самостоятельно выработать независимую идеологию. Само по себе спонтанное развитие рабочего движения, наоборот, ведёт к «подчинению его буржуазной идеологии».

Ибо правящая идеология – это не вопрос манипуляции сознанием, а объективное следствие товарного фетишизма. Из его железных тисков и вынужденного рабства можно вырваться лишь с помощью революционного кризиса и политической борьбы партий. В этом и заключается ленинский ответ на нерешённую загадку Маркса.

У Ленина всё подталкивает к мысли о политике как внезапном появлении, когда отсутствующее становится присутствующим: «Разделение на классы, конечно, является, в конечном счете, глубочайшим основанием для политического объединения», но этот крайний предел «создается лишь политической борьбой». Таким образом, «коммунизм «вырастает» решительно из всех сторон общественной жизни, ростки его есть решительно повсюду… Если с особым тщанием «заткнуть» один из выходов, – «зараза» найдет себе другой выход, иногда самый неожиданный» [5]. Поэтому мы не знаем, «какая искра окажется в состоянии зажечь пожар».

[5] Ленин В.И. Избр. произведения в 4-х т. Т. 4. – М.: Политиздат, 1985. – С. 128.

Отсюда – лозунг, который, согласно Тухольскому, обобщает ленинскую политику: «Будьте готовы!» Готовы к невероятному, неожиданному, к событию! Если Ленин и мог определять политику как «концентрированное выражение экономики», то такая концентрация означает качественное изменение, на основе коего политика не может не «иметь примат над экономикой». «Ратуя за слияние политической и экономической точек зрения», Бухарин, с другой стороны, «сползает в эклектику». Подобным же образом в 1921 г. в полемике с «Рабочей оппозицией» Ленин критикует это «убогое название», вновь сводящее политику к социальному и утверждающее, что управление национальной экономикой должно напрямую лежать на «производителях, сгруппированных в профессиональные союзы», что приведёт классовую борьбу к конфронтации корпоративных интересов без синтеза.

Политика, наоборот, имеет собственный язык, грамматику и синтаксис. Латентные периоды и оговорки. На политической арене преображенная классовая борьба находит своё «наиболее полное, наиболее суровое и наиболее определённое выражение в борьбе партий» («Государство и революция»). Несводимый к незамедлительным решениям, политический дискурс более тесно связан с алгеброй, чем с арифметикой. Его необходимость – необходимость иного порядка, «гораздо более сложного», чем социальные требования напрямую связанные с отношениями эксплуатации. В противоположность тому, что представляют себе «вульгарные марксисты», политика «не следует покорно за экономикой». И идеалом революционного активиста  является не тред-юнионист  с узким горизонтом, а «народный трибун», раздувающий огонь подрывной деятельности во всех сферах общества.

«Ленинизм» – или вернее сталинский «ленинизм», выстроенный как государственная ортодоксия – часто делают ответственным за бюрократический деспотизм. Понятие авангардной партии, отделённой от класса, следовательно, считается содержащим в себе зародыш подмены аппаратом реального социального движения и всех кругов бюрократического ада. Как бы не справедливо это ни было, но подобное обвинение создает реальную сложность. Если политика не растворяется в социальном, то представительство одного другим обязательно становится проблематичным – на чём же тогда основывать его легитимность?

Для Ленина существует большой соблазн разрешить противоречия посредством предполагаемой тенденции, согласно которой представители и представляемые смогут адекватно отождествляться, что достигает своей наивысшей точки в отмирании политического государства. Апории (непреодолимые противоречия при разрешении проблемы. — Left.BY) представительства не признают никакого исключительного посредника и, постоянно поддаваясь переделке в множестве конститутивных форм, сразу же устраняются. Данный аспект этого вопроса может скрыть другой, не менее важный вопрос, так как Ленин, кажется, не осознает в полном объёме важность собственного открытия. Думая, что он перефразирует канонический текст Каутского, он исказил его следующим образом. Каутский писал, что «наука» приходит к пролетариям «извне классовой борьбы, передаваемая буржуазной интеллигенцией». Посредством удивительного скольжения пера Ленин переводит это так, что «политическое сознание» (а не «наука»!) приходит «извне экономической борьбы» (а не извне классовой борьбы, являющейся такой же политической, как и социальной!), передаваемая не интеллектуалами, как социологической категорией, а партией, как актором, особым образом структурирующим политическое поле. Разница весьма существенна.

Такая постоянная настойчивость на использовании политического языка, в котором социальная реальность проявляется посредством постоянной игры смещений и сгущений, логически должна привести к мысли о множественности и представительстве. Если партия – это не класс, то этот же класс должен быть представлен политически несколькими партиями, выражающими его различия и противоречия. Представительство социального в политике должно, следовательно, стать предметом тщательного институционального и юридического исследования.

Ленин так далеко не заходит [6]. Тем не менее, он открывает оригинальное политическое пространство, на котором он изучает возможные пути.

[6] Проверить это нам позволит лишь выходящее за рамки данной статьи детальное изучение его позиций по национальному вопросу, вопросу о профсоюзах в 1921 г., о демократии в 1917 г.

Таким образом, он подчиняет представительство правилам, подсказанным Парижской Коммуной, которые нацеливаются на ограничение политической профессионализации: выбранные представители должны получать зарплату равную зарплате квалифицированного рабочего, постоянная бдительность по поводу благ и привилегий для занимающих должности работников, ответственность избранных перед их избирателями. В противоположность распространенному мифу, он не поддерживал идею об императивных мандатах. Будь-то в партии: «власть делегатов не должна быть ограничена императивными мандатами»; при исполнении власти: «они полностью свободны и независимы»; конгресс или ассамблея суверенны. Подобным же образом на уровне государственных органов «право на отзыв депутата» нельзя путать с императивным мандатом, который бы свёл представительство к корпоративной сумме частных интересов и узколокальных точек зрения без всякой возможности синтеза, и который бы лишил демократическое суждение сути и цели.

Что касается плюрализма, Ленин постоянно утверждал, что «борьба разных оттенков мнений» в партии неизбежна и даже необходима до тех пор, пока она происходит в границах «одобренных общим соглашением». Он поддерживал идею, согласно которой

«необходимо включить в правила партии гарантии прав меньшинства, чтобы недовольство, раздражение и конфликты, которые постоянно и неизбежно будут возникать, можно было перевести с путей привычных обывательских склок и скандалов на непривычные пути конституционной и достойной борьбы с помощью убеждения. В качестве одной из таких гарантий мы предлагаем, чтобы меньшинству было разрешено участие одной (или нескольких) групп с правом представительства на конгрессах и с полной «свободой высказывания».

Если политика является делом выбора и решения, то она предполагает организованную плюральность. Речь идет о принципах организации. Что касается системы организации, то она может варьироваться в зависимости от конкретных обстоятельств, при условии, что она на теряет путеводной нити принципов в лабиринте возможностей. Тогда и пресловутая дисциплина в действии окажется менее незыблемой, чем того желал бы «позолоченный миф» о ленинизме. Всем известна «недисциплинированность» Зиновьева и Каменева из-за их публичной оппозиции восстанию (на заседании ЦК РСДРП(б) 10 (23) октября 1917 г. Каменев и Зиновьев голосовали против решения о вооружённом восстании, а 18 (31) октября в газете «Новая жизнь», издаваемой группой меньшевиковинтернационалистов, было напечатано публичное заявление, в котором Каменев от своего и Зиновьева имени выразил несогласие с выбранным ЦК «курсом» на вооружённое взятие власти. — прим. ред.), но, тем не менее, никто не отстранял их на сколь длительный срок от исполнения своих обязанностей. Сам Ленин, в чрезвычайных обстоятельствах, не колеблясь, отстаивал персональное право каждого не подчиняться партии. Так он рассматривал возможность ухода с постов, чтобы иметь возможность «свободы агитации» среди рядовых партийцев. В критический момент принятия важного решения он напрямую писал в ЦК:

«Я отправился туда, куда бы вы не хотели, чтобы я ходил [в Смольный]. До свидания».

Его собственная логика подталкивала его к осмыслению плюрализма и представительства в стране, в которой отсутствовали парламентские и демократические традиции. Но Ленин не всегда ей следовал, и тому существует (по крайней мере) две причины.

Во-первых, он унаследовал от Французской революции иллюзию, согласно которой в случае, если угнетатель свергнут, то унификация народа (или класса) – это вопрос времени: противоречия в среде народа могут прийти лишь извне (например, из-за границы) или по причине предательства.

Во-вторых, различие между политикой и социальным не является гарантией против фатального переворота: вместо того, чтобы вести к социализации политического, диктатура пролетариата может означать бюрократическую статизацию социального. Разве сам Ленин не предостерегал об «угасании борьбы между партиями при советах»? («Государство и революция»)

В «Государстве и революции» партии утрачивают свои функции, передавая их прямой демократии, демократии, которая  больше не будет отделённым государством. Но, вопреки первоначальным ожиданиям, статизация общества одержала победу над социализацией государственных функций. Полностью поглощенные основной опасностью, исходящей от милитаристского окружения и капиталистической реставрации, революционеры не замечают растущей у них под ногами не менее опасной бюрократической контрреволюции. Парадоксально, но слабые места Ленина исходят (даже более) из его либертарных наклонностей, нежели из авторитарных соблазнов. Будто, как ни парадоксально, их соединяет некое скрытое звено.

Революционный кризис появляется как критический момент возможной развязки, когда теория становится стратегией:

«История вообще, история революций в частности, всегда богаче содержанием, разнообразнее, разностороннее, живее, «хитрее», чем воображают самые лучшие партии, самые сознательные авангарды наиболее передовых классов. Это и понятно, ибо самые лучшие авангарды выражают сознание, волю, страсть, фантазию десятков тысяч, а революцию осуществляют, в моменты особого подъема и напряжения всех человеческих способностей, сознание, воля, страсть, фантазия десятков миллионов, подхлестываемых самой острой борьбой классов. Отсюда вытекают два очень важных практических вывода: первый, что революционный класс для осуществления своей задачи должен уметь овладеть всеми, без малейшего изъятья, формами или сторонами общественной деятельности; второй, что революционный класс должен быть готов к самой быстрой и неожиданной смене одной формы другою» [7] Ленин В.И. Избр. произведения в 4-х т. Т. 4. – М.: Политиздат, 1985. – С. 124.

Отсюда Ленин выводит необходимость отвечать неожиданным событиям, где часто внезапно раскрывается доселе скрытая истина социальных отношений:

«Мы не знаем и не можем знать, какая искра окажется в состоянии зажечь пожар, в смысле особого пробуждения масс, и мы обязаны поэтому с нашими новыми, коммунистическими принципами приняться за «обработку» всех и всяких, даже наиболее старых, затхлых и по-видимому безнадежных поприщ, ибо иначе мы не будем на высоте задачи, не будем всесторонни, не овладеем всеми видами оружия» [8] Ленин В.И. Избр. произведения в 4-х т. Т. 4. – М.: Политиздат, 1985. – С. 127.

Обрабатывать все и всякие поприща! Быть готовым к самым непредсказуемым решениям!

Быть готовым к внезапному изменению форм!

Уметь обращаться со всеми видами оружия!

Это – максимы политики, воспринимаемой как искусство неожиданных событий и эффективных возможностей определённой конъюнктуры.

Эта революция в политике возвращает нас к понятию революционного кризиса, систематизированного в «Крахе 2-го Интернационала». Он определяется  взаимодействием нескольких переменных элементов в ситуации: когда верхи не могут более управлять по-старому; когда низы более не терпят угнетения как раньше; и когда эта двойная невозможность выражается во внезапном брожении масс.

Принимая эти критерии, Троцкий подчёркивает в своей «Истории русской революции»:

«Очевидно, что эти предпосылки взаимно обуславливают друг друга. Чем более решительно и уверенно действует пролетариат, тем скорее ему удастся повести за собой промежуточную прослойку и тем более изолированным окажется правящий класс и тем сильнее он будет деморализован. И, с другой стороны, деморализация правителей будет лить воду на мельницу революционного класса».

Но кризис не гарантирует условий собственного разрешения. Вот почему Ленин делает вмешательство революционной партии в критической ситуации решающим фактором:

«Не всякая революционная ситуация поднимает революцию, революция поднимается лишь из ситуации, в которой вышеупомянутые объективные изменения сопровождаются субъективными изменениями, а именно – способностью революционного класса провести достаточно сильные массовые революционные действия, чтобы сломить старое правительство, которое никогда, даже в период кризиса не «падает», если его не свергнуть» («Крах 2-го Итернационала»).

Кризис может быть разрешён только или поражением, что повлечёт за собой убийственную реакцию, – или вмешательством решительного субъекта.

Именно в этом заключается интерпретация «ленинизма» в «Истории и классовом сознании» Лукача. Последний получил громы и молнии на свою голову со стороны большевиствующих термидорианцев уже на 5-м Конгрессе Коминтерна. На самом деле Лукач настаивал на том, что

«лишь сознание пролетариата может указать путь, ведущий из тупика капитализма. До тех пор, пока этого сознания недостаёт, кризис остается перманентным, он возвращается к своей исходной точке и повторяется по замкнутому кругу».

«Различие между «последним кризисом» капитализма, его решающим кризисом и предшествующими кризисами заключается, – отвечает Лукач, – не в изменении их широты и глубины, короче, их количества в качестве. Это изменение скорее проявляется в том, что пролетариат перестаёт быть простым объектом кризиса и открыто разворачивается внутренний антагонизм в капиталистическом производстве».

Эхо этой формулировки прозвучало в 1930-х, когда Троцкий – перед лицом нацизма и сталинской реакции – соотносил кризис человечества с кризисом революционного руководства.

Стратегия – это «подсчёт массы, скорости и времени», – писал Шатобриан. Для Сунь-Цзы искусство войны уже было искусством изменений и скорости. Это искусство требовало обладания «заячьей быстротой» и «мгновенного принятия решений», ибо доказано, что выдающаяся победа могла обернуться поражением, «если бы в битву вступили днём раньше или днём позже». Выводимое отсюда правило подходит как для политиков, так и для военных:

«Не упускайте никакой возможности, если считаете её благоприятной. Пять элементов существуют не везде и не встречаются в одинаково чистом виде; четыре времени года не проходят одинаково каждый год; восход и закат солнца не происходит постоянно в одних и тех же точках горизонта. Одни дни длиннее, другие короче. Луна убывает и прибывает и никогда не светит одинаково. Хорошо управляемая армия, как правило, всему этому удачно подражает».

Понятие революционного кризиса следует этому уроку стратегии и политизирует его. При определённых чрезвычайных обстоятельствах равновесие сил достигает критической точки.

«Любое нарушение ритмов приводит к конфликтным последствиям. Оно раздражает и беспокоит. Оно также создает провал во времени, чтобы наполнить его творчеством и новаторством. Это случается как с индивидуумами, так и с социумом лишь посредством прохождения через кризис» [9] Lefebvre H., Eléments de rythmanalyse, Paris, Syllepses, 1996.

Провал во времени? В котором может возникнуть факт незавершенный, противоречащий фатальности факта завершённого.

В 1905 г. Ленин присоединяется к Сунь-Цзы в его похвале быстроте и находчивости.

Необходимо, – говорит он, – «начать вовремя», действовать «незамедлительно»:

«Немедленно формируйте везде боевые группы. Мы действительно должны суметь схватить на лету те самые «мимолетные мгновения», о которых говорил Гегель и которые являются блестящим определением диалектики» («Философские тетради»).

Ибо революция в России не является органическим результатом буржуазной революции, переросшей в пролетарскую революцию, но «переплетением» двух революций. Можно ли избежать катастрофы – зависит от обостренного чувства конъюнктуры. Искусство лозунга – это искусство благоприятного момента. Конкретные инструкции, действенные вчера, могут не работать сегодня, но, быть может, опять станут действенны завтра.

«До 4 июля [1917] лозунг «Вся власть Советам!» был правильным».

После – нет.

«В этот момент и только в этот момент, возможно, на несколько дней или одну-две недели такое правительство могло бы…»

Несколько дней! Неделя!

29 сентября 1917 г. Ленин писал колеблющемуся ЦК: «Кризис назрел». Промедленье преступленью подобно. 1 октября он убеждал их «взять власть немедленно», «перейти к восстанию немедленно». Через несколько дней он повторил попытки:

«Я пишу эти строки 8 октября… Успех русской революции зависит от двух-трех дней борьбы». Он снова настаивает: «Я пишу эти строки вечером 24-го. Ситуация критическая. Сейчас абсолютно ясно, что промедление с восстанием будет фатальным… Всё висит на волоске». Поэтому необходимо действовать именно «этим вечером, этой ночью».

«Перерыв постепенности», – писал Ленин в начале войны на полях гегелевской «Науки логики». И подчеркивал:

«Постепенность ничего не объясняет без скачков. Скачки! Скачки! Скачки!» [10] Ленин В.И. Философские тетради. – М. 1978. – C. 112.

* * *

Ещё три кратких замечания по поводу актуальности Ленина сегодня.

Его стратегическая мысль определяет государство как способное адекватно действовать по отношению к любому возможному событию. Но такое событие – это не абсолютное Событие, происходящее из ниоткуда, о чём некоторые упоминали в связи с 11 сентября. Оно находится в условиях исторически детерминированной возможности. Это и отличает его от религиозного чуда. Таким образом, революционный кризис 1917 года и его разрешение посредством восстания становится стратегически мыслимым в своей основе и прослеживается уже в «Развитии капитализма в России». Это диалектическое взаимоотношение необходимости и случайности, структуры и разрыва, истории и события, составляет основу для возможности политики, организованной в длительности, тогда как произвольная волюнтаристская азартная игра на случайных вспышках события может позволить нам сопротивляться духу времени, что, в целом, приводит к позе эстетического сопротивления, но не к обязательству активиста терпеливо изменять ход вещей.

Для Ленина, как и для Троцкого, революционный кризис формируется и начинается на национальной арене, которая в это время создает основу для борьбы за гегемонию и продолжается, чтобы занять свое место в контексте мировой революции. Кризис, при котором возникает двоевластие, следовательно, не сводится к экономическому кризису или немедленному конфликту между трудом и капиталом в процессе производства.

Ленинский вопрос: «Кто возьмет верх?» – вопрос политического лидерства: какой класс будет способен разрешить разрывающие общество противоречия, какой класс способен заменить логику капиталистического накопления альтернативной логикой, способен преодолеть существующие отношения производства и открыть новое поле возможностей? Революционный кризис, следовательно, не есть простой социальный кризис, это также и национальный кризис: в России также как и в Германии, в Испании, в Китае.

Сегодня этот вопрос, несомненно, стал ещё сложнее, учитывая, что капиталистическая глобализация усилила процесс взаимоналожения национального, континентального и мирового пространств. Революционный кризис в большой стране незамедлительно приобретет международные последствия и потребует ответа, как на национальном, так и на континентальном, и даже глобальном уровне на такие вопросы как экология, политика вооружений, движение эмигрантов и так далее. И, тем не менее, было бы иллюзией верить, что этих трудностей можно избежать посредством снятия вопроса о захвате политической власти (под тем предлогом, будто власть сегодня не привязана к территории и рассеяна повсюду и нигде) во имя риторических «контр-властей». Экономическая, военная и культурная власть, возможно, и достаточно широко рассеяна, но она также и сконцентрирована сильнее, чем когда-либо. Вы можете претендовать на игнорирование власти, но она не будет игнорировать вас. Вы можете высокомерно отказываться взять её, но, начиная с Каталонии (и далее – Чили, Чиапас), и по сей день опыт показывает, что она, не колеблясь, возьмёт вас, — и самым жёстким образом. Одним словом, стратегия контр-властей имеет какое-либо значение лишь в перспективе двоевластия и его разрешения. Кто возьмёт верх?

И, наконец, хулители часто идентифицируют «ленинизм» и самого Ленина с исторической формой политической партии, которая считается умершей вместе с крахом бюрократических партий-государств. В подобных поспешных суждениях слишком много исторического невежества и политического легкомыслия, которое лишь частично объясняется травматическими последствиями сталинизма. Опыт прошедшего столетия ставит скорее вопрос о бюрократизации как социальном феномене, а не вопрос о форме авангардной партии, унаследованный от «Что делать?». Массовые организации (и не только политические, но в равной степени и профсоюзы и ассоциации) далеки от того, чтобы являться менее бюрократическими: во Франции весьма красноречиво об этом говорят примеры профсоюза CFDT, Социалистической партии, якобы обновленной Коммунистической партии и «Зелёных».

Но, с другой стороны, как мы уже упоминали, в ленинском определении партии и класса есть почва для осмысления отношений между социальными движениями и политическим представительством. Аналогичным образом, в поверхностно недооцененных принципах демократического централизма всякого рода хулители подчеркивают преимущественно бюрократический гиперцентрализм, применяемый самым зловещим образом в сталинистских партиях. Но некоторая степень централизма, не противоречащая демократии, является основным условием для существования партии, так как отмежевание партии является средством сопротивления разлагающему влиянию доминирующей идеологии, нацелено на достижение определённого равенства между членами, в противовес неравенству, которое неизбежно порождают социальные отношения и разделение труда. Сегодня можно очень хорошо видеть как ослабление этих принципов (что весьма далеко от поддержки высших форм демократии) ведёт к кооптации различными медиа и легитимизации посредством плебисцита лидеров, ещё менее контролируемых рядовыми гражданами.

Кроме того, демократия в революционной партии нацелена на выработку решений, принимаемых коллективно, чтобы играть на балансе сил. Когда поверхностные хулители ленинизма провозглашают, что они освободились от удушающей дисциплины, они на деле лишают дискуссию самой её важности, сводя её к форуму мнений, никого ни к чему не обязывающему: после свободного обмена мнениями без выработки общего решения, каждый может уйти, как и пришёл, и невозможно будет проверить практикой действенность противоположных позиций.

И, наконец, переродившиеся бюрократы из бывших коммунистических партий подчёркивают, что кризис партийной формы часто позволяет им не говорить о кризисе содержания программы и оправдывает отсутствие работы по выработке стратегии.

Политика без партий (как бы они ни назывались: движение, организация, лига, партия) в большинстве случаев заканчивается как политика без политики – это либо бесцельный хвостизм по отношению к спонтанным социальным движениям, либо наихудшая форма элитарного индивидуалистического авангардизма, либо, в конце концов, подавление политического эстетическим или этическим.

Перевод – Дмитрия КОЛЕСНИКА, редакция — Андрея РЕПЫ

 Источник — WebArhive

_____________

Ознакомиться с упомянутыми работами В.И. ЛЕНИНА можно в электронной библиотеке по следующим ссылкам:

Что делать? Наболевшие вопросы нашего движения (1902)

Шаг вперед, два шага назад (Кризис в нашей партии) (1904)

Государство и революция (1918)

Философские тетради (1933)

By
@
backtotop