Гай СТЭНДИНГ. Прекариат — опасный класс [фрагменты книги]

guy-standing-640x350Гай СТЭНДИНГ (род. 1948) — профессор Школы изучения Азии, Африки и Ближнего Востока (School of Oriental and African Studies) Лондонского университета и автор ряда работ в области экономики труда, политики в области экономики труда, гибкости рынка труда, безработицы и социальной защиты. Одна из его последних работ — книга «Прекариат: новый опасный класс» (The Precariat: The New Dangerous Class), вышедшая в 2011 году (русский перевод выполнен в рамках совместной издательской программы Музея современного искусства «Гараж» и издательства AdMarginem в 2014 году), посвящена формированию нового социального «класса» — «прекариата». В 2014 году Стэндинг продолжил свои исследования в книге «Хартия прекариата» (A Precariat Charter: From Denizens to Citizens).

Считается, что термин «прекариат» ввёл в употребление (вернее, вспомнил из курса истории античности)  профессор социологии Мюнхенского университета Ульрих Бек. Понятие происходит от лат. precarious — «рискованный», «нестабильный», «ненадежный», «угрожающий»; любопытно, что, как отмечают специалисты, у термина precarious нет однозначного перевода на русский язык, однако у этого слова проглядывается корень знакомого слова «кариес» (carious — «гнилой», «разъедающий»).

«Прекариатом» в итоге стали называть одновременно и всякую ненадёжную, неустойчивую, непостоянную трудовую занятость, и людей, которым навязана такая форма занятости. Юридическое оформление таких неполноценных и ущемляющих права наёмного работника трудовых отношений, которые могут быть прекращены работодателем в любое время, получило, соответственно, название «прекаритета».

Развивая тему «прекариата», Стэндинг делает вывод, что именно постиндустриальное общество привело к формированию этой многочисленной группы. Вообще, Стендинг выделяет пять групп в современном западном обществе на основании отношения к труду: 1) элита («мизер абсурдно богатых, красующихся на страницах Forbes, влияющих на правительства во всем мире и занимающихся благотворительностью»); 2) салариат (высший «средний» слой, имеющий стабильную полную занятость, надеющийся пополнить ряды элиты; в «салариат» входят работники крупных корпораций, государственных учреждений, государственной службы — люди с долгосрочными гарантиями занятости, пенсиями, медицинской страховкой и всем остальным); 3) профессионалы или квалифицированные кадры (работники, занятые на основе контракта, возможно, с несколькими корпорациями, могут переходить с одного места работы на другое, демонстрируя «текучесть» постмодерного общества, имеют стабильное положение благодаря своим знаниям и умениям); 4) сердцевина («старый» рабочий класс); 5) прекариат (социально неустроенные, не имеющие полной гарантированной занятости). Ниже прекариата — только беднота, люмпенизированные люди, живущие и умирающие на улицах без связи с обществом.

Стэндинг хочет донести до нас такую мысль: на сегодняшний день «прекариат» сформировался как класс и в условиях глобализации продолжает неуклонно расти, приходя на смену прежнему пролетариату. Правда, следуя марксистской терминологии, английский специалист уточняет, что «прекариат» ещё не является классом-в-себе, а есть класс-в-становлении. Ещё одной его особенностью является то, что «прекариат» социально крайне неоднороден: его составляют как иммигранты (гастарбайтеры), так и высокооплачиваемые фрилансеры (например, дизайнеры или журналисты). Однако этих людей объединяют одинаково зыбкие финансовые и профессиональные перспективы.

Предлагаем вашему вниманию фрагменты книги «Прекариат: новый опасный класс», которые взяты из различных интернет-источников, публикуются для ознакомления (и чтобы создать общее представление о рассматриваемой авторитетным британским автором проблеме), и ни в коей мере не посягая на исключительные коммерческие права издателей.

kniga2

Фото: Бюро 24/7

_____________

Гай СТЭНДИНГ

ПРЕКАРИАТ — НОВЫЙ ОПАСНЫЙ КЛАСС [фрагменты]

Стэндинг, Г. Прекариат: новый опасный класс. Пер. с англ. — Н. Усова. М.: Ad Marginem, 2014.

____

Бунт неуверенных и незащищенных

1-го мая 2001 года в центре Милана 5 тысяч человек, в основном студенты и молодые политические активисты, вышли на альтернативную демонстрацию, задуманную как марш протеста. К 1 мая 2005 года их ряды заметно возросли, их уже насчитывалось более 50 тысяч — а по некоторым оценкам, более 100 тысяч, — а так называемый EuroMayDay («Европервомай») стал общеевропейским: в этот день сотни тысяч людей, в основном молодежь, вышли на улицы городов во всей континентальной Европе. Эти демонстрации стали первыми вспышками волнений мирового прекариата.

Стареющим профсоюзным деятелям, которые обычно «дирижировали» первомайскими мероприятиями, оставалось лишь удивляться, глядя на скопище новых демонстрантов, чьи требования свободы миграции и универсального базового дохода имели мало общего с традиционным тред-юнионизмом. Профсоюзы видели разрешение проблемы «незащищённого труда» в возвращении к лейбористской модели, отлично служившей им для консолидации в середине XX столетия: это более стабильные рабочие места с долгосрочными гарантиями занятости и соответствующими заманчивыми привилегиями. Но многие юные демонстранты на примере своих родителей видели, что значит жить по фордистскому образцу: тянуть лямку от зари до зари и целиком зависеть от промышленного менеджмента и диктата капитала. И, даже не имея связной альтернативной программы, они не выказывают ни малейшего желания возрождать лейборизм.

После первых выступлений в Западной Европе «Европервомай» вскоре принял глобальный характер, причем тон явно задавала Япония. Вначале это было молодёжное движение, к которому примкнули недовольные образованные европейцы, дезориентированные конкурентно-рыночным (то есть неолиберальным) курсом Евросоюза, который призывал их к трудовой занятости, мобильности и быстрому обогащению. Но их изначальный европоцентризм вскоре уступил место интернационализму, как только они увидели: их незавидное и во многом уязвимое положение связано с тем, что происходит во всем мире. И в демонстрациях прекариата всё активнее участвуют мигранты.

К движению примкнули и люди с нетрадиционным образом жизни. И все это время существовало некое противоречие между прекариатом как жертвой, наказываемой и демонизируемой социальными институтами и политиками мейнстрима, и прекариатом-героем, отвергающим эти институты согласованным актом интеллектуального и эмоционального неповиновения. К 2008 году европервомайские демонстрации своей численностью затмевали колонны профсоюзных активистов, марширующих по улицам в этот весенний день. И хотя особого внимания широкой общественности и политиков они не привлекли, все же это означало большой шаг вперед.

В то же самое время двойственное восприятие — как жертвы и как героя — привело к недостаточной слаженности. Следующей проблемой стала невозможность сосредоточиться на борьбе. Кого или что считать врагом? Все великие общественные движения в истории человечества были в той или иной степени классово обоснованными. Одна группа, объединенная общими интересами (или несколько групп), вела борьбу с другой, которая её эксплуатировала или притесняла. Обычно боролись за контроль над существующими средствами производства и распределения. Прекариату, из-за его разношёрстности, похоже, недоставало ясного представления о том, что это за средства и где их искать. Его столпами-мыслителями были Пьер Бурдьё, предложивший понятие прекариата как нестабильного, незащищенного общественного слоя, Мишель Фуко, Юрген Хабермас, а также Майкл Хардт и Тони Негри, чей эпохальный совместный труд «Империя» (2000) стал продолжением и развитием идей Ханны Арендт (см. её работу The Human Condition, 1958. — прим. ред). Были также отголоски беспорядков 1968 года, связавшие прекариат с франкфуртской школой «Одномерного человека» Герберта Маркузе.

Это было раскрепощение на уровне разума — осознание общего чувства незащищённости. Но от простого понимания никакой «революции» не бывает. До праведного гнева было ещё далеко. А всё потому, что не было выработано никакой политической программы или стратегии. Нехватка программных ответных мер стала очевидна при поиске символов, она проявилась и в диалектическом характере внутренних дебатов, и в трениях внутри прекариата, которые до сих пор продолжаются и никак не кончатся.

Лидеры евромайских протестов сделали всё, что было в их силах, чтобы «замазать» разногласия в буквальном смысле слова: как на их листовках и плакатах. Некоторые делали акцент на общности интересов у мигрантов и остальных групп («Migranti e precarie» — гласила надпись на плакате «Европервомая» в 2008 году), а также у молодежи и людей старшего поколения, чьи образы трогательно поместили рядом на берлинском евромайском плакате 2006 года.

Но как левацкое либертарианское движение оно ещё далеко от того, чтобы наводить страх или вызывать интерес со стороны. Даже самые рьяные его приверженцы согласятся, что демонстрации до сих пор представляли собой скорее театральное зрелище, нежели угрозу, делая акцент на индивидуальности и самоидентификации на фоне коллективного «прекариатского» опыта — нестабильности и незащищенности. Говоря на языке социологии, публичные выступления просто демонстрировали то, что люди гордятся своим субъективным опытом нестабильности. На одном европервомайском плакате, сделанном для парада в Гамбурге, сливаются в одну четыре бунтарские фигуры: дворник, сиделка, беженец или мигрант и так называемый творческий работник (вероятно, прообразом был художник, рисовавший этот плакат). На главном плане — хозяйственная сумка как красноречивый символ современного кочевничества в глобализирующемся мире.

Символы важны. Они помогают объединять группы во что-то большее, нежели скопище посторонних. Они помогают выковывать класс и укреплять самосознание, способствуют осмыслению общего и закладывают основы солидарности, или fraternité — братства. Как осуществить переход от символов к политической программе — именно об этом данная книга. В своей эволюции прекариату как проводнику «политики рая» ещё предстоит перейти от театра и визуальных идей эмансипации к набору требований, которые всерьёз озаботят государство, а не просто озадачат или разозлят его.

Примечательной особенностью европервомайских демонстраций была карнавальная атмосфера, с танцевальными ритмами сальсы и юмористическими, шутовскими плакатами и речами. Многие из акций, связанные с готовившими их неуправляемыми организационными каналами, были анархическими, безрассудными, не ставили какую-то определенную цель и не несли в себе социальную угрозу. В Гамбурге участникам давали советы, как «зайцем» ездить на автобусе и не платить за билет в кино.

В 2006 году в одной такой акции, которая с тех пор вошла в предания, группа из двух десятков юнцов в карнавальных масках, называющие друг друга странными кличками вроде Спайдер-Мумия, Мультифлекс, Опера-Историкс и Санта-Гевара, ввалились среди бела дня в магазин деликатесов. Нагрузив тележку дорогими продуктами и напитками, сфотографировались возле них и ушли, оставив кассирше цветок с запиской, объясняющей, что они производят такую роскошь, а сами не имеют возможности ею пользоваться. Этот эпизод — пример того, как жизнь повторяет искусство, поскольку акция была навеяна фильмом «Воспитатели». Эту группу, назвавшую себя «Банда Робин Гуда», так и не поймали. Они разместили в Интернете объявление, что раздают еду стажерам, которых причислили к самым эксплуатируемым незащищенным работникам в городе.

Вряд ли они рассчитывали приобрести сторонников или повлиять на основную часть общества, однако шутовские выходки групп вроде этой вызывают в памяти исторические аналогии. Вероятно, мы находимся на такой стадии эволюции прекариата, когда все те, кто выступает против его главных признаков — неуверенности в жилье, в работе, в социальной защите, — сродни «примитивным бунтарям», появлявшимся в период всех великих общественных трансформаций, когда прежние социальные привилегии отбирали, а общественный договор разрывали и отбрасывали как ненужный сор. Робин Гуды были всегда, как отметил Эрик Хобсбаум в своей знаменитой книге «Простые бунтовщики» (1959). Обычно они появлялись в периоды, когда связная политическая стратегия, выражающая интересы нового класса, только ещё формировалась.

Те, кто принимает участие в парадах «Европервомая» и сопутствующих акциях в разных частях планеты, — это лишь самая верхушка прекариата. Есть более глубинная его часть, живущая в страхе и неуверенности. Большинство этих людей не отождествляют себя с участниками европервомайских демонстраций. Но это не отменяет того, что они тоже прекариат. Они плывут по жизненному морю без руля и без ветрил, но в какой-то момент могут дать волю гневу и метнуться в любую сторону — от политически крайне правых до крайне левых, поддерживая популистскую демагогию, которая играет на их страхах или фобиях.

Прекариат провоцируют

В 1989 году город Прато, недалеко от Флоренции, был почти на сто процентов итальянским. В течение ряда столетий он являлся крупным центром текстильной и швейной промышленности. Из 180 тысяч его жителей большинство были связаны с этими предприятиями, и так продолжалось на протяжении нескольких поколений. Этот тосканский город, верный традиционным ценностям, был в политическом плане стабильно левым и казался воплощением социальной солидарности и умеренности.

В тот год году в Прато прибыла группа из 38 китайских рабочих. И вскоре стали появляться швейные предприятия нового типа: их владельцами были китайские иммигранты и несколько итальянцев, завязавших с ними контакты. Они стали завозить все больше и больше китайских рабочих, многие приезжали без рабочей визы. Но на это смотрели сквозь пальцы: они вносили свой вклад в экономическое процветание и не претендовали на общественное финансирование, поскольку не получали никаких социальных пособий. Так они и жили сами по себе, кучкуясь возле китайских фабрик и образовав там своего рода анклав. Большинство из них были земляки — они приехали из приморского города Вэньчжоу провинции Чжэцзян, местности с давней историей предпринимательской миграции. Как правило, они приезжали в Италию через Франкфурт по трехмесячной туристической визе, а когда срок визы истекал, продолжали работать тайно — оказываясь таким образом в уязвимом положении и, что не удивительно, подвергаясь эксплуатации.

К 2008 году в Прато было зарегистрировано 4200 китайских фирм и 45 тысяч китайский рабочих, что составило пятую часть населения города. Они производили в день 1 миллион единиц готового платья — по подсчетам муниципальных властей, достаточно, чтобы за 20 лет одеть все население земного шара! Тем временем местные итальянские фирмы, чей бизнес потеснили китайцы, в условиях нарастающей конкуренции с Индией и Бангладеш стали в массовом порядке высвобождать рабочую силу. К 2010 году у них числилось 20 тысяч работников, на 11 тысяч меньше, чем в 2000-м. Мельчая, фирмы все чаще переводили сотрудников с постоянной работы на сдельную.

Затем случился финансовый шок, затронувший Прато точно так же, как и другие старинные промышленные районы Европы и Северной Америки. Банкротства следовали одно за другим, рос уровень безработицы, недовольство переходило в возмущение. Всего за несколько месяцев левых политиков оттеснила от власти ксенофобская «Лига Севера». Она сразу же начала наступление на китайцев, организуя ночные рейды на их фабрики и в подпольные цеха, сгоняя бесправных китайцев и обвиняя их во всех несчастьях. А в это время политический союзник Лиги премьер-министр Сильвио Берлускони заявлял во всеуслышание о своих намерениях победить «армию зла», как он называл нелегальных мигрантов. Потрясенный посол КНР поспешил покинуть Рим, заметив, что всё это становится похоже на события времен нацизма 1930-х годов. При этом, как ни странно, китайское правительство не спешило забирать мигрантов обратно.

Но проблемы создавали вовсе не местные фанатики, недолюбливающие чужаков. Многое зависело и от самого китайского анклава. Пока старинные фабрики Прато старались выжить в конкурентной борьбе, вынуждая итальянских работников искать альтернативные источники дохода, иммигранты создали общину внутри общины. По имеющимся сведениям, «исход» из Китая организовала китайская мафия, она же и руководила анклавом, хоть ей и приходилось бороться за это с преступными группировками из России, Албании, Нигерии и Румынии, а также с итальянскими мафиози. Ее влияние не ограничивалось одним лишь Прато. Китайские преступные группы были связаны с китайскими компаниями, занимаясь инвестированием в строительство инфраструктурных объектов в Италии, в том числе они предложили многомиллионный проект «китайского терминала» рядом с портом Чивитавеккья.

Прато стал символом глобализации и дилемм, возникших в связи с ростом прекариата. По мере распространения китайских подпольных «рабских» фабрик итальянцы утрачивали роль пролетариев и вынуждены были переходить в прекариат, довольствуясь нестабильной работой или вовсе оставались без работы. Понятно, что местные власти стали вымещать обиду на мигрантской части прекариата, которая была к тому же зависимой от сомнительных связей внутри анклава. Но опыт Прато вовсе не уникальный, он лишь показывает обратную сторону глобализации.

Дитя глобализации

В конце 1970-х годов упрочившая свое положение группа ученых социал-экономистов, которых впоследствии стали называть неолибералами и либертарианцами (хотя это не одно и то же), поняла, что после десятилетий небрежения к их мнению стали наконец прислушиваться. Многие из этих теоретиков были ещё достаточно молоды: их не затронула Великая депрессия, они не были приверженцами социал-демократической программы, которой так увлекались многие после Второй мировой войны.

Они не любили государство, которое отождествляли с централизованным правительством, с его аппаратом планирования и регулирования. Они представляли мир как все более и более свободное пространство, в котором инвестиции, трудовая занятость и прибыль свободно перетекают в такие места, где условия наиболее благоприятны. Они полагали, что, если европейские страны (в особенности) не откажутся от гарантий, созданных после Второй мировой войны для промышленного рабочего класса и бюрократического госсектора, и не «приручат» профсоюзы, ускорится деиндустриализация (понятие новое для того времени): возрастёт безработица, замедлится экономический рост, инвестиции будут потрачены впустую, а обнищание масс усугубится. Это была отрезвляющая оценка ситуации. Они хотели крутых мер и в политиках вроде Маргарет Тэтчер и Рональда Рейгана обрели своего рода лидеров, согласных действовать в соответствии с их выкладками.

Трагедия заключалась в том, что, хоть их диагноз и был отчасти верен, их прогноз был слишком жёстким. В течение последующих 30 лет трагедия осложнилась ещё и тем фактом, что социал-демократические политические партии, построившие систему, которую неолибералы хотели сломать, после недолгих споров относительно диагноза неолибералов в конце концов, хоть и не очень охотно, согласились и с их диагнозом и с прогнозом.

Одно неолиберальное требование, окончательно оформившееся в 1980-е, заключалось в том, что страны должны стремиться к «гибкости рынка труда». Если рынок труда не станет более гибким, затраты на оплату труда возрастут и корпорации будут переводить производство и инвестиции в места, где такие затраты меньше, и финансовый капитал будет инвестировать в эти страны, а не в «родные». Гибкость включала в себя много аспектов: гибкость заработной платы означала скорейшее приспособление к необходимым изменениям, особенно в сторону понижения; гибкость занятости — возможность для фирм быстро и без трат менять уровень занятости, тоже преимущественно в сторону понижения, причем с сокращением гарантий обеспечения занятости; гибкость должностей означала возможность перемещать наёмных работников внутри фирмы (с одной должности на другую) и менять структуру должностей с минимальным сопротивлением или затратами; гибкость профессиональных навыков означала, что работника легко можно переучить.

По сути, гибкость, за которую ратовали ретивые неоклассические экономисты, означала, что наёмных работников систематически будут ставить во всё более уязвимое положение — под предлогом того, что это необходимая жертва ради сохранения капиталовложений и рабочих мест. Любой экономический регресс отчасти объясняли, справедливо или нет, негибкостью и отсутствием «структурных реформ» рынков труда.

По мере того как шёл процесс глобализации и правительства и корпорации старались перегнать друг друга, делая свои трудовые отношения более гибкими, росло число людей с незащищённой формой занятости. Технологически это не было оправданно. С распространением гибкого труда усиливалось неравенство, и классовая структура, лежавшая в основе индустриального общества, уступила место чему-то более сложному, но явно не менее классово обоснованному… Но политика меняется, и реакция корпораций на диктат глобализирующейся рыночной экономики привела к некой мировой тенденции, которой вовсе не предвидели ни неолибералы, ни политические лидеры, проводившие их политику в жизнь.

Миллионы людей в условиях процветающей или даже зарождающейся рыночной экономики образовали прекариат — феномен совершенно новый, даже если он и имел какие-то смутные прообразы в прошлом. Прекариат не является частью «рабочего класса» или «пролетариата». Пролетариат — это сообщество, состоящее в основном из рабочих с долговременной стабильной занятостью, с фиксированным рабочим днём и определёнными возможностями продвижения по службе. Пролетарии могут вступать в профсоюзы и заключать коллективный договор, название их должности понятно их родителям, и они знают в лицо всех местных работодателей.

Многие из тех, кого мы называем прекариатом, ни разу не видели своего работодателя, не имеют понятия, сколько сотрудников на него работают сейчас и сколько ещё он намерен нанять в будущем. Прекариат нельзя отнести также и к среднему классу, поскольку у этих людей нет стабильного или предсказуемого жалованья, нет статуса и пособий, которые должны быть у представителей среднего класса.

В 1990-е годы всё больше и больше людей, и не только в развивающихся странах, оказались в положении, которое экономисты и антропологи назвали «неформальным». Вероятно, самим этим людям от такого определения не было никакой пользы — разве что оно позволяло увидеть на примере других, что считается нормальной жизнью и работой. На самом деле они не рабочий класс, не средний класс, и даже не «неформалы». Так кто же они?

Немного понятнее станет, если охарактеризовать их положение как ненадёжное, неустойчивое (precarious). В аналогичном положении друг к другу находятся друзья, родственники и коллеги, потому что заранее неизвестно, останутся ли они таковыми по прошествии нескольких лет или даже месяцев либо недель. И часто это вовсе от них не зависит.

Работа ради работы

Работа — это не только труд, то есть деятельность, направленная на производство конечного продукта. В «третичном обществе» с гибкой рабочей силой много времени уходит на «работу ради работы», а именно работу, которая хоть и не обладает рыночной стоимостью, но, тем не менее, делать её либо необходимо, либо желательно.

Одна из самых характерных для прекариата форм «работы ради работы» — это поиск вакансий на рынке труда. Тот, кто живет за счёт временных работ, вынужден много времени посвящать поискам новых вакансий и иметь дело с государственной бюрократией — или, как это чаще бывает, с частными коммерческими структурами, осуществляющими те же функции. В связи с реорганизацией системы социального обеспечения процедуры ещё больше усложнились, и людям нужно пройти «огонь, воду и медные трубы», чтобы получить либо подтвердить право на получение довольно скромного пособия; но прекариату приходится тратить на это времени больше, чем представителям других групп. Стояние в очередях, проверка очереди, заполнение анкет, ответы на вопросы, опять ответы на вопросы, беготня за справками, подтверждающими то­-то и то-­то, — все эти действия поглощают кучу времени, которое, как правило, никем не учитывается. «Гибкий рынок труда» сделал трудовую мобильность главным жизненным принципом и создал благодатную почву для злоупотреблений и нарушений этических норм разветвлёнными правилами относительно того, кто имеет право на получение социальных пособий, — в результате прекариат вынужден тратить время в очередях бездарно, выматывая нервы, истощая силы, которые пригодились бы для более достойных задач.

Среди других дополнительных «работ ради работ», которые люди выполняют в нерабочие часы, — налаживание деловых свя­зей и чтение отчётов компании дома, вечером либо в выходные. Все эти вещи до боли знакомы, но никак не отражены в наци­ональной статистике и тех показателях работы, что попадают в СМИ. Но ещё больше таких примеров связано с попыткой действовать в обществе с рыночной экономикой. Например, неко­торые «работы ради работы» на самом деле выполняются ради страховых гарантий, и число их растёт по мере распространения социальной, экономической и профессиональной нестабильно­сти. Некоторые прикрываются идеей «открытых возможностей». Другие имеют стратегическое значение — показать старание и трудовое рвение.

Некоторые типы деятельности можно назвать «обучением для работы». Некий консультант по менеджменту заявил в Financial Times, что, поскольку навыки стремительно устаревают, людям следует ежегодно посвящать 15% времени обучению. По-­видимому, точное количество времени зависит от возраста, опыта и положения на рынке труда. Человеку из прекариата, особенно молодому, желательно посвящать обучению больше времени, хотя бы для того, чтобы расширить круг возможностей либо не упустить уже имеющиеся.

Рабочее место в «третичном обществе»

Классическое различие между рабочим местом и домом появилось в индустриальную эпоху. В промышленном обществе, с созданием нынешних правил регулирования рынка труда, введением трудового законодательства и системы социального страхования, нормой были фиксированные рабочие места. Пролетарии отправлялись на эти рабочие места ранним утром либо к началу своей смены — это могла быть фабрика, шахта, строительная площадка или верфь, — а чуть позднее туда же приходили служащие (салариат). Эта модель теперь развалилась…

Некоторые исследователи именуют сегодняшнюю систему производства «социальной фабрикой», дабы подчеркнуть, что труд и контроль за ним приобрели всеохватывающий характер, равно как и требование соблюдать дисциплину. Однако политика по-­прежнему ориентируется на то, что имеет смысл проводить чёткую грань между рабочим местом и домом — и между рабочим местом и общественным пространством. Однако в «третичном» рыночном обществе подобное деление бессмысленно.

Рассуждения на тему баланса «дом — работа» также представляются надуманными. Дом перестал быть местом, где вы отдыхаете душой, поскольку всё больше и больше людей, особенно входящих в прекариат, живут в одиночестве, с родителями либо с соседями, которые могут довольно быстро меняться. Во всем мире всё больше людей, для которых дом — это продолжение офиса. И хотя этот феномен не так уж сильно бросается в глаза, но стоит отметить, что всё, что раньше связывалось с домом, всё чаще переносится на рабочее место.

Во многих современных офисах служащие могут прийти рано утром на работу в повседневной либо спортивной одежде, принять душ и в течение первого «рабочего» часа приводить себя в порядок. Это неявная льгота салариата. Служащие хранят в офисе одежду, ставят на рабочие столы фотографии близких и безделушки, напоминающие о доме, а иногда даже разрешают детям поиграть в помещении, так, «чтобы не мешать папе или маме», что, разумеется, невозможно. Во второй половине дня, после обеда, служащие могут вздремнуть — «для повышения работоспособности» — притом что сон во все времена связывался исключительно с домом. А слушать на работе музыку, включив медиаплеер, давно уже стало нормой.

Меж тем всё чаще люди трудятся не на фиксированных рабочих местах, а в кафе, в машине, дома. Параллельно эволюционировали методы управления персоналом, сократив сферу личной жизни, изменив систему оплаты и так далее. Старая модель охраны труда, делающая упор на гигиену и технику безопасности, мало соответствует вольному выбору места производства работы. Эта туманная ситуация играет на руку привилегированному салариату и «квалифицированным кадрам» (proficians, «профессионалам») — современные технические устройства и профессиональные знания помогают им скрыть количество реально проделанной «работы».

Таким образом, люди, близкие к прекариату, вынуждены тратить на работу ещё больше времени и сил — из страха не оправдать ожиданий. В сущности, отсутствие постоянного рабочего места увеличивает неравенство — прекариат эксплуатируется ещё сильнее, зато отдельные привилегированные работники пользуются облегченным рабочим графиком: они подолгу обедают, то и дело устраивают перерывы на чай или «укрепляют корпоративный дух» в гостиницах, специально построенных для выездных мероприятий. В алкогольном и кофейном дурмане грань между рабочим местом и местом для развлечений становится всё более зыбкой…

Недовольство, аномия, беспокойство и отчуждение

Прекариату хорошо знакомы четыре ощущения: недовольство, аномия (утрата ориентиров), беспокойство и отчуждение.

Недовольство вызвано тем, что прекариат не видит перед собой осмысленных жизненных перспектив, ему кажется, что все достойные пути для него закрыты, а ведь обидно сознавать, что ты чего-то лишён. Кто-то назовет это завистью, но, когда вам постоянно со всех сторон показывают приметы материального успеха и насаждается культура богатых и знаменитых, есть от чего расстроиться.

Прекариат чувствует себя подавленно не только потому, что перед ним маячит только перспектива смены всё новых и новых работ, каждая из которых связана с новой неопределённостью, но также и потому, что эти работы не позволяют завязать прочные отношения, какие возможны в серьёзных структурах или сетях. Нет у прекариата и «лестниц мобильности», по которым можно было бы подняться, — так люди и зависают где-то между сильнейшей самоэксплуатацией и свободой.

Прекариат живет в тревоге. Хроническая незащищённость связана не только с балансированием на краю, когда человек понимает, что одна-единственная ошибка или неудача может нарушить баланс между достойной бедностью и уделом побирушки, но и со страхом потерять то, что он имеет, даже если чувствует, что его обманули, не дав большего. Люди не уверены в себе и подавлены и в то же самое время «частично заняты» и «слишком заняты».

Они отчуждены от своего труда и работы, растерянны и ведут себя порой безрассудно. Люди, боящиеся потерять, что имеют, постоянно раздражены. Иногда они сердятся, но, как правило, это гнев пассивный. Прекариатизированное мышление питается страхом и мотивируется страхом. Отчуждение возникает от понимания, что то, что ты делаешь, ты делаешь не для себя и не ради уважения или похвалы — это делается для других, по их указке. Именно это считалось отличительным признаком пролетариата.

Но у тех, кто составляет прекариат, есть ещё несколько специфических дополнений, в том числе ощущение, что их обманули — внушали, что они должны быть «счастливы» и благодарны, раз у них есть работа, велели «мыслить позитивно».

Прекариату не хватает самоутверждения и уверенности в социальной ценности своего труда, за самоутверждением он должен обращаться к другим областям, удачно или нет — это как получится. Если удачно, то тяготы работы, которую такой человек должен выполнять на своей эфемерной нежеланной должности, покажутся меньше, и мысли о статусе будут не так мучительны. Но способность самоутвердиться за счёт чего-то у прекариата невелика. Есть опасность, что он будет чувствовать себя постоянно занятым, но при этом изолированным — одиночкой в толпе.

Отчасти проблема в том, что у прекариата очень мало надёжных связей, особенно по работе. Исторически чувство доверия возникало в устойчивых сообществах, которые создавали организационную основу для товарищества и братства. Если кто-то испытывает неловкость оттого, что не знает своего социального статуса, доверие будет условным и хрупким. Если люди предрасположены доверять друг другу и совместно действовать, как предполагают социальные психологи, тогда в условиях бесконечной изменчивости и неуверенности любое ощущение сотрудничества или морального консенсуса окажется под угрозой. Мы делаем то, что нам по силам, действуем с выгодой для себя, часто на грани аморальности.

В условиях гибкого рынка труда отдельные люди боятся оказаться скованными долговременными поведенческими обязательствами, поскольку это может оказаться затратно и повлечь за собой нежелательные действия. Так, молодёжи не хочется материально зависеть от родителей, поскольку тогда придется поддерживать их в глубокой старости, а старческая немощность и всё отодвигающаяся граница долголетия наводят на мысль, что платить за «сидение на шее» придется дорогой ценой. Ослаблению взаимных сделок между поколениями соответствует и всё большая неопределенность в сексуальных и дружеских связях.

Если мерить все товарно-денежными отношениями — по затратам и возможным выгодам, — страдает моральный, нравственный аспект взаимоотношений. Если государство отказывается от лейбористских форм социального страхования, обеспечивавших реальную, хоть и не совсем справедливую, систему социальной солидарности, и не предлагает взамен ничего сопоставимого, тогда не будет механизма для создания альтернативных форм солидарности.

Чтобы возникла солидарность, необходимо ощущение стабильности и предсказуемости. У прекариата нет ни того ни другого. Он никогда ни в чём не может быть уверен.

Социальное страхование процветает, когда есть примерно равная возможность движения вверх и вниз по социальной лестнице, с соответствующими выгодами и потерями. В обществе, где численность прекариата растёт, а социальная мобильность ограничена и всё уменьшается, социальное страхование процветать не может.

Это подчеркивает одну особенность прекариата в данный момент. Он еще не сформировался как класс «для себя».

Попытаемся представить, как происходит «скатывание» в прекариат или как людей вынуждают к прекариатизированному существованию. Это не удел, предназначенный человеку от рождения, и едва ли кто-нибудь с гордостью признается: «Прекариат — это я». Со страхом — да, с обидой — вероятно, с иронией — может быть, но не с гордостью.

И в этом и состоит резкое отличие прекариата от традиционного промышленного рабочего класса. Понадобилось время, чтобы пролетариат стал классом «для себя», а когда стал, возникло чувство пролетарской гордости и достоинства, которое помогло ему стать политической силой с классовой программой. Прекариат пока что не достиг такой стадии, хотя некоторые его представители и показывают, что безмерно гордятся принадлежностью к прекариату, на своих демонстрациях, в блогах и дружеском общении.

Хоть у нас и нет возможности оперировать точными цифрами, можно предположить, что в настоящий момент во многих странах по крайней мере четверть взрослого населения относится к прекариату. И дело даже не в том, что у этих людей нестабильная занятость или что они работают на временных должностях и с минимальной защитой труда, хотя всё это распространенные явления. Дело в статусе, который не дает ни возможности карьерного роста, ни чувства надежной профессиональной принадлежности и почти не дает прав на получение государственных и производственных пособий и льгот, на которые могли по праву рассчитывать те, кто относил себя к промышленному пролетариату или салариату.

Это реальность системы, которая всячески поощряет образ жизни, основанный на конкуренции, меритократии и гибкости. Человеческое общество не строилось веками на постоянном непрерывном изменении, в его основе было медленное формирование надёжной самоидентификации и довольно «жёстких» сфер безопасности.

Проповедь гибкости учит людей, что неизменность — враг гибкости. Опыт Просвещения говорит нам о том, что человек сам должен определять свою судьбу, а вовсе не Господь Бог и не силы природы. Прекариату говорят, что он должен соответствовать требованиям рынка и все время приспосабливаться.

В итоге масса людей — потенциально это все мы, кроме элиты, опирающейся на свое богатство и стоящей особняком от общества, — оказывается в ситуации, для которой характерны отчужденность, аномия, беспокойство и недовольство. Тревожный знак — политическая неангажированность.

Почему остальные, не причисляющие себя к этой группе, должны беспокоиться из-за роста прекариата? Одна из причин альтруистическая: нам бы не хотелось самим оказаться в этой группе, а значит, мы должны подумать о лучшей участи для тех, кто оказался в таком положении.

Но есть и другие причины. Многие из нас боятся скатиться в прекариат или боятся, что такое случится с нашими родными и друзьями. Возможно, элите и наиболее респектабельной части салариата и «квалифицированных кадров» кажется, что в условиях уменьшающейся социальной мобильности им самим ничего не грозит.

Но их должна настораживать мысль, что прекариат — растущий и потенциально опасный класс. Те, кто не видит перед собой безопасного или чёткого в статусном плане будущего, почувствуют страх и отчаяние и в результате могут выместить своё негодование на реальных или мнимых виновниках своего несчастья. А отчуждение от основных каналов экономического изобилия и прогресса ведёт к нетерпимости.

Прекариат — не класс «для себя», отчасти потому, что он находится в состоянии войны с самим собой. Одна его часть может обвинять другую в уязвимости и недостойном образе жизни. Нетрудно убедить временного низкооплачиваемого рабочего, что «хапуга пособий» получает слишком много, причем за его же, трудящегося, счёт, что несправедливо. А коренному жителю городской окраины нетрудно будет внушить, что прибывающие толпами мигранты перехватывают лучшие рабочие места и всегда оказываются в первых рядах за пособиями.

Противоречия внутри прекариата настраивают людей друг против друга, не давая им осознать, что сама общественная и экономическая структура является причиной их невзгод. Многих привлекут популистские политиканы и неофашистские призывы, мы уже видим, как этот процесс пошел по всей Европе, в США и в других странах.

Вот почему прекариат — опасный класс и вот почему нужна «политика рая», которая снимет его страхи, спасёт от неуверенности и удовлетворит его запросы.

__________

Читать ещё:

Гай СТЕНДИНГ. Прекариат — новый опасный класс (авторский обзор книги)

Эдуард МАРМЕР. Что такое прекариат

Пётр БИЗЮКОВ. Диктатура прекариата


  1. Кравченко on 06/24/2015 at 17:54 said:

    Кажется этот толком не разобрался а теме, но даже заголовок «заимствовал»- Тощенко Ж.Т. Прекариат – новый социальный класс // Социс, 2015, 6. С интеллектуальным импорт-замещением не очень получается.

  2. svoitabachok.ru on 02/24/2016 at 22:33 said:

    Но их должна настораживать мысль, что прекариат растущий и потенциально опасный класс. Те, кто не видит перед собой безопасного или четкого в статусном плане будущего, почувствуют страх и отчаяние и в результате могут выместить свое негодование на реальных или мнимых виновниках своего несчастья. А отчуждение от основных каналов экономического изобилия и прогресса ведет к нетерпимости.

Add Your Comment

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*


3 + девять =

Мы в facebook

Мы Вконтакте

Мы в facebook

Мы Вконтакте

Гай СТЭНДИНГ. Прекариат — опасный класс [фрагменты книги]

kniga2 26/01/2015

guy-standing-640x350Гай СТЭНДИНГ (род. 1948) — профессор Школы изучения Азии, Африки и Ближнего Востока (School of Oriental and African Studies) Лондонского университета и автор ряда работ в области экономики труда, политики в области экономики труда, гибкости рынка труда, безработицы и социальной защиты. Одна из его последних работ — книга «Прекариат: новый опасный класс» (The Precariat: The New Dangerous Class), вышедшая в 2011 году (русский перевод выполнен в рамках совместной издательской программы Музея современного искусства «Гараж» и издательства AdMarginem в 2014 году), посвящена формированию нового социального «класса» — «прекариата». В 2014 году Стэндинг продолжил свои исследования в книге «Хартия прекариата» (A Precariat Charter: From Denizens to Citizens).

Считается, что термин «прекариат» ввёл в употребление (вернее, вспомнил из курса истории античности)  профессор социологии Мюнхенского университета Ульрих Бек. Понятие происходит от лат. precarious — «рискованный», «нестабильный», «ненадежный», «угрожающий»; любопытно, что, как отмечают специалисты, у термина precarious нет однозначного перевода на русский язык, однако у этого слова проглядывается корень знакомого слова «кариес» (carious — «гнилой», «разъедающий»).

«Прекариатом» в итоге стали называть одновременно и всякую ненадёжную, неустойчивую, непостоянную трудовую занятость, и людей, которым навязана такая форма занятости. Юридическое оформление таких неполноценных и ущемляющих права наёмного работника трудовых отношений, которые могут быть прекращены работодателем в любое время, получило, соответственно, название «прекаритета».

Развивая тему «прекариата», Стэндинг делает вывод, что именно постиндустриальное общество привело к формированию этой многочисленной группы. Вообще, Стендинг выделяет пять групп в современном западном обществе на основании отношения к труду: 1) элита («мизер абсурдно богатых, красующихся на страницах Forbes, влияющих на правительства во всем мире и занимающихся благотворительностью»); 2) салариат (высший «средний» слой, имеющий стабильную полную занятость, надеющийся пополнить ряды элиты; в «салариат» входят работники крупных корпораций, государственных учреждений, государственной службы — люди с долгосрочными гарантиями занятости, пенсиями, медицинской страховкой и всем остальным); 3) профессионалы или квалифицированные кадры (работники, занятые на основе контракта, возможно, с несколькими корпорациями, могут переходить с одного места работы на другое, демонстрируя «текучесть» постмодерного общества, имеют стабильное положение благодаря своим знаниям и умениям); 4) сердцевина («старый» рабочий класс); 5) прекариат (социально неустроенные, не имеющие полной гарантированной занятости). Ниже прекариата — только беднота, люмпенизированные люди, живущие и умирающие на улицах без связи с обществом.

Стэндинг хочет донести до нас такую мысль: на сегодняшний день «прекариат» сформировался как класс и в условиях глобализации продолжает неуклонно расти, приходя на смену прежнему пролетариату. Правда, следуя марксистской терминологии, английский специалист уточняет, что «прекариат» ещё не является классом-в-себе, а есть класс-в-становлении. Ещё одной его особенностью является то, что «прекариат» социально крайне неоднороден: его составляют как иммигранты (гастарбайтеры), так и высокооплачиваемые фрилансеры (например, дизайнеры или журналисты). Однако этих людей объединяют одинаково зыбкие финансовые и профессиональные перспективы.

Предлагаем вашему вниманию фрагменты книги «Прекариат: новый опасный класс», которые взяты из различных интернет-источников, публикуются для ознакомления (и чтобы создать общее представление о рассматриваемой авторитетным британским автором проблеме), и ни в коей мере не посягая на исключительные коммерческие права издателей.

kniga2

Фото: Бюро 24/7

_____________

Гай СТЭНДИНГ

ПРЕКАРИАТ — НОВЫЙ ОПАСНЫЙ КЛАСС [фрагменты]

Стэндинг, Г. Прекариат: новый опасный класс. Пер. с англ. — Н. Усова. М.: Ad Marginem, 2014.

____

Бунт неуверенных и незащищенных

1-го мая 2001 года в центре Милана 5 тысяч человек, в основном студенты и молодые политические активисты, вышли на альтернативную демонстрацию, задуманную как марш протеста. К 1 мая 2005 года их ряды заметно возросли, их уже насчитывалось более 50 тысяч — а по некоторым оценкам, более 100 тысяч, — а так называемый EuroMayDay («Европервомай») стал общеевропейским: в этот день сотни тысяч людей, в основном молодежь, вышли на улицы городов во всей континентальной Европе. Эти демонстрации стали первыми вспышками волнений мирового прекариата.

Стареющим профсоюзным деятелям, которые обычно «дирижировали» первомайскими мероприятиями, оставалось лишь удивляться, глядя на скопище новых демонстрантов, чьи требования свободы миграции и универсального базового дохода имели мало общего с традиционным тред-юнионизмом. Профсоюзы видели разрешение проблемы «незащищённого труда» в возвращении к лейбористской модели, отлично служившей им для консолидации в середине XX столетия: это более стабильные рабочие места с долгосрочными гарантиями занятости и соответствующими заманчивыми привилегиями. Но многие юные демонстранты на примере своих родителей видели, что значит жить по фордистскому образцу: тянуть лямку от зари до зари и целиком зависеть от промышленного менеджмента и диктата капитала. И, даже не имея связной альтернативной программы, они не выказывают ни малейшего желания возрождать лейборизм.

После первых выступлений в Западной Европе «Европервомай» вскоре принял глобальный характер, причем тон явно задавала Япония. Вначале это было молодёжное движение, к которому примкнули недовольные образованные европейцы, дезориентированные конкурентно-рыночным (то есть неолиберальным) курсом Евросоюза, который призывал их к трудовой занятости, мобильности и быстрому обогащению. Но их изначальный европоцентризм вскоре уступил место интернационализму, как только они увидели: их незавидное и во многом уязвимое положение связано с тем, что происходит во всем мире. И в демонстрациях прекариата всё активнее участвуют мигранты.

К движению примкнули и люди с нетрадиционным образом жизни. И все это время существовало некое противоречие между прекариатом как жертвой, наказываемой и демонизируемой социальными институтами и политиками мейнстрима, и прекариатом-героем, отвергающим эти институты согласованным актом интеллектуального и эмоционального неповиновения. К 2008 году европервомайские демонстрации своей численностью затмевали колонны профсоюзных активистов, марширующих по улицам в этот весенний день. И хотя особого внимания широкой общественности и политиков они не привлекли, все же это означало большой шаг вперед.

В то же самое время двойственное восприятие — как жертвы и как героя — привело к недостаточной слаженности. Следующей проблемой стала невозможность сосредоточиться на борьбе. Кого или что считать врагом? Все великие общественные движения в истории человечества были в той или иной степени классово обоснованными. Одна группа, объединенная общими интересами (или несколько групп), вела борьбу с другой, которая её эксплуатировала или притесняла. Обычно боролись за контроль над существующими средствами производства и распределения. Прекариату, из-за его разношёрстности, похоже, недоставало ясного представления о том, что это за средства и где их искать. Его столпами-мыслителями были Пьер Бурдьё, предложивший понятие прекариата как нестабильного, незащищенного общественного слоя, Мишель Фуко, Юрген Хабермас, а также Майкл Хардт и Тони Негри, чей эпохальный совместный труд «Империя» (2000) стал продолжением и развитием идей Ханны Арендт (см. её работу The Human Condition, 1958. — прим. ред). Были также отголоски беспорядков 1968 года, связавшие прекариат с франкфуртской школой «Одномерного человека» Герберта Маркузе.

Это было раскрепощение на уровне разума — осознание общего чувства незащищённости. Но от простого понимания никакой «революции» не бывает. До праведного гнева было ещё далеко. А всё потому, что не было выработано никакой политической программы или стратегии. Нехватка программных ответных мер стала очевидна при поиске символов, она проявилась и в диалектическом характере внутренних дебатов, и в трениях внутри прекариата, которые до сих пор продолжаются и никак не кончатся.

Лидеры евромайских протестов сделали всё, что было в их силах, чтобы «замазать» разногласия в буквальном смысле слова: как на их листовках и плакатах. Некоторые делали акцент на общности интересов у мигрантов и остальных групп («Migranti e precarie» — гласила надпись на плакате «Европервомая» в 2008 году), а также у молодежи и людей старшего поколения, чьи образы трогательно поместили рядом на берлинском евромайском плакате 2006 года.

Но как левацкое либертарианское движение оно ещё далеко от того, чтобы наводить страх или вызывать интерес со стороны. Даже самые рьяные его приверженцы согласятся, что демонстрации до сих пор представляли собой скорее театральное зрелище, нежели угрозу, делая акцент на индивидуальности и самоидентификации на фоне коллективного «прекариатского» опыта — нестабильности и незащищенности. Говоря на языке социологии, публичные выступления просто демонстрировали то, что люди гордятся своим субъективным опытом нестабильности. На одном европервомайском плакате, сделанном для парада в Гамбурге, сливаются в одну четыре бунтарские фигуры: дворник, сиделка, беженец или мигрант и так называемый творческий работник (вероятно, прообразом был художник, рисовавший этот плакат). На главном плане — хозяйственная сумка как красноречивый символ современного кочевничества в глобализирующемся мире.

Символы важны. Они помогают объединять группы во что-то большее, нежели скопище посторонних. Они помогают выковывать класс и укреплять самосознание, способствуют осмыслению общего и закладывают основы солидарности, или fraternité — братства. Как осуществить переход от символов к политической программе — именно об этом данная книга. В своей эволюции прекариату как проводнику «политики рая» ещё предстоит перейти от театра и визуальных идей эмансипации к набору требований, которые всерьёз озаботят государство, а не просто озадачат или разозлят его.

Примечательной особенностью европервомайских демонстраций была карнавальная атмосфера, с танцевальными ритмами сальсы и юмористическими, шутовскими плакатами и речами. Многие из акций, связанные с готовившими их неуправляемыми организационными каналами, были анархическими, безрассудными, не ставили какую-то определенную цель и не несли в себе социальную угрозу. В Гамбурге участникам давали советы, как «зайцем» ездить на автобусе и не платить за билет в кино.

В 2006 году в одной такой акции, которая с тех пор вошла в предания, группа из двух десятков юнцов в карнавальных масках, называющие друг друга странными кличками вроде Спайдер-Мумия, Мультифлекс, Опера-Историкс и Санта-Гевара, ввалились среди бела дня в магазин деликатесов. Нагрузив тележку дорогими продуктами и напитками, сфотографировались возле них и ушли, оставив кассирше цветок с запиской, объясняющей, что они производят такую роскошь, а сами не имеют возможности ею пользоваться. Этот эпизод — пример того, как жизнь повторяет искусство, поскольку акция была навеяна фильмом «Воспитатели». Эту группу, назвавшую себя «Банда Робин Гуда», так и не поймали. Они разместили в Интернете объявление, что раздают еду стажерам, которых причислили к самым эксплуатируемым незащищенным работникам в городе.

Вряд ли они рассчитывали приобрести сторонников или повлиять на основную часть общества, однако шутовские выходки групп вроде этой вызывают в памяти исторические аналогии. Вероятно, мы находимся на такой стадии эволюции прекариата, когда все те, кто выступает против его главных признаков — неуверенности в жилье, в работе, в социальной защите, — сродни «примитивным бунтарям», появлявшимся в период всех великих общественных трансформаций, когда прежние социальные привилегии отбирали, а общественный договор разрывали и отбрасывали как ненужный сор. Робин Гуды были всегда, как отметил Эрик Хобсбаум в своей знаменитой книге «Простые бунтовщики» (1959). Обычно они появлялись в периоды, когда связная политическая стратегия, выражающая интересы нового класса, только ещё формировалась.

Те, кто принимает участие в парадах «Европервомая» и сопутствующих акциях в разных частях планеты, — это лишь самая верхушка прекариата. Есть более глубинная его часть, живущая в страхе и неуверенности. Большинство этих людей не отождествляют себя с участниками европервомайских демонстраций. Но это не отменяет того, что они тоже прекариат. Они плывут по жизненному морю без руля и без ветрил, но в какой-то момент могут дать волю гневу и метнуться в любую сторону — от политически крайне правых до крайне левых, поддерживая популистскую демагогию, которая играет на их страхах или фобиях.

Прекариат провоцируют

В 1989 году город Прато, недалеко от Флоренции, был почти на сто процентов итальянским. В течение ряда столетий он являлся крупным центром текстильной и швейной промышленности. Из 180 тысяч его жителей большинство были связаны с этими предприятиями, и так продолжалось на протяжении нескольких поколений. Этот тосканский город, верный традиционным ценностям, был в политическом плане стабильно левым и казался воплощением социальной солидарности и умеренности.

В тот год году в Прато прибыла группа из 38 китайских рабочих. И вскоре стали появляться швейные предприятия нового типа: их владельцами были китайские иммигранты и несколько итальянцев, завязавших с ними контакты. Они стали завозить все больше и больше китайских рабочих, многие приезжали без рабочей визы. Но на это смотрели сквозь пальцы: они вносили свой вклад в экономическое процветание и не претендовали на общественное финансирование, поскольку не получали никаких социальных пособий. Так они и жили сами по себе, кучкуясь возле китайских фабрик и образовав там своего рода анклав. Большинство из них были земляки — они приехали из приморского города Вэньчжоу провинции Чжэцзян, местности с давней историей предпринимательской миграции. Как правило, они приезжали в Италию через Франкфурт по трехмесячной туристической визе, а когда срок визы истекал, продолжали работать тайно — оказываясь таким образом в уязвимом положении и, что не удивительно, подвергаясь эксплуатации.

К 2008 году в Прато было зарегистрировано 4200 китайских фирм и 45 тысяч китайский рабочих, что составило пятую часть населения города. Они производили в день 1 миллион единиц готового платья — по подсчетам муниципальных властей, достаточно, чтобы за 20 лет одеть все население земного шара! Тем временем местные итальянские фирмы, чей бизнес потеснили китайцы, в условиях нарастающей конкуренции с Индией и Бангладеш стали в массовом порядке высвобождать рабочую силу. К 2010 году у них числилось 20 тысяч работников, на 11 тысяч меньше, чем в 2000-м. Мельчая, фирмы все чаще переводили сотрудников с постоянной работы на сдельную.

Затем случился финансовый шок, затронувший Прато точно так же, как и другие старинные промышленные районы Европы и Северной Америки. Банкротства следовали одно за другим, рос уровень безработицы, недовольство переходило в возмущение. Всего за несколько месяцев левых политиков оттеснила от власти ксенофобская «Лига Севера». Она сразу же начала наступление на китайцев, организуя ночные рейды на их фабрики и в подпольные цеха, сгоняя бесправных китайцев и обвиняя их во всех несчастьях. А в это время политический союзник Лиги премьер-министр Сильвио Берлускони заявлял во всеуслышание о своих намерениях победить «армию зла», как он называл нелегальных мигрантов. Потрясенный посол КНР поспешил покинуть Рим, заметив, что всё это становится похоже на события времен нацизма 1930-х годов. При этом, как ни странно, китайское правительство не спешило забирать мигрантов обратно.

Но проблемы создавали вовсе не местные фанатики, недолюбливающие чужаков. Многое зависело и от самого китайского анклава. Пока старинные фабрики Прато старались выжить в конкурентной борьбе, вынуждая итальянских работников искать альтернативные источники дохода, иммигранты создали общину внутри общины. По имеющимся сведениям, «исход» из Китая организовала китайская мафия, она же и руководила анклавом, хоть ей и приходилось бороться за это с преступными группировками из России, Албании, Нигерии и Румынии, а также с итальянскими мафиози. Ее влияние не ограничивалось одним лишь Прато. Китайские преступные группы были связаны с китайскими компаниями, занимаясь инвестированием в строительство инфраструктурных объектов в Италии, в том числе они предложили многомиллионный проект «китайского терминала» рядом с портом Чивитавеккья.

Прато стал символом глобализации и дилемм, возникших в связи с ростом прекариата. По мере распространения китайских подпольных «рабских» фабрик итальянцы утрачивали роль пролетариев и вынуждены были переходить в прекариат, довольствуясь нестабильной работой или вовсе оставались без работы. Понятно, что местные власти стали вымещать обиду на мигрантской части прекариата, которая была к тому же зависимой от сомнительных связей внутри анклава. Но опыт Прато вовсе не уникальный, он лишь показывает обратную сторону глобализации.

Дитя глобализации

В конце 1970-х годов упрочившая свое положение группа ученых социал-экономистов, которых впоследствии стали называть неолибералами и либертарианцами (хотя это не одно и то же), поняла, что после десятилетий небрежения к их мнению стали наконец прислушиваться. Многие из этих теоретиков были ещё достаточно молоды: их не затронула Великая депрессия, они не были приверженцами социал-демократической программы, которой так увлекались многие после Второй мировой войны.

Они не любили государство, которое отождествляли с централизованным правительством, с его аппаратом планирования и регулирования. Они представляли мир как все более и более свободное пространство, в котором инвестиции, трудовая занятость и прибыль свободно перетекают в такие места, где условия наиболее благоприятны. Они полагали, что, если европейские страны (в особенности) не откажутся от гарантий, созданных после Второй мировой войны для промышленного рабочего класса и бюрократического госсектора, и не «приручат» профсоюзы, ускорится деиндустриализация (понятие новое для того времени): возрастёт безработица, замедлится экономический рост, инвестиции будут потрачены впустую, а обнищание масс усугубится. Это была отрезвляющая оценка ситуации. Они хотели крутых мер и в политиках вроде Маргарет Тэтчер и Рональда Рейгана обрели своего рода лидеров, согласных действовать в соответствии с их выкладками.

Трагедия заключалась в том, что, хоть их диагноз и был отчасти верен, их прогноз был слишком жёстким. В течение последующих 30 лет трагедия осложнилась ещё и тем фактом, что социал-демократические политические партии, построившие систему, которую неолибералы хотели сломать, после недолгих споров относительно диагноза неолибералов в конце концов, хоть и не очень охотно, согласились и с их диагнозом и с прогнозом.

Одно неолиберальное требование, окончательно оформившееся в 1980-е, заключалось в том, что страны должны стремиться к «гибкости рынка труда». Если рынок труда не станет более гибким, затраты на оплату труда возрастут и корпорации будут переводить производство и инвестиции в места, где такие затраты меньше, и финансовый капитал будет инвестировать в эти страны, а не в «родные». Гибкость включала в себя много аспектов: гибкость заработной платы означала скорейшее приспособление к необходимым изменениям, особенно в сторону понижения; гибкость занятости — возможность для фирм быстро и без трат менять уровень занятости, тоже преимущественно в сторону понижения, причем с сокращением гарантий обеспечения занятости; гибкость должностей означала возможность перемещать наёмных работников внутри фирмы (с одной должности на другую) и менять структуру должностей с минимальным сопротивлением или затратами; гибкость профессиональных навыков означала, что работника легко можно переучить.

По сути, гибкость, за которую ратовали ретивые неоклассические экономисты, означала, что наёмных работников систематически будут ставить во всё более уязвимое положение — под предлогом того, что это необходимая жертва ради сохранения капиталовложений и рабочих мест. Любой экономический регресс отчасти объясняли, справедливо или нет, негибкостью и отсутствием «структурных реформ» рынков труда.

По мере того как шёл процесс глобализации и правительства и корпорации старались перегнать друг друга, делая свои трудовые отношения более гибкими, росло число людей с незащищённой формой занятости. Технологически это не было оправданно. С распространением гибкого труда усиливалось неравенство, и классовая структура, лежавшая в основе индустриального общества, уступила место чему-то более сложному, но явно не менее классово обоснованному… Но политика меняется, и реакция корпораций на диктат глобализирующейся рыночной экономики привела к некой мировой тенденции, которой вовсе не предвидели ни неолибералы, ни политические лидеры, проводившие их политику в жизнь.

Миллионы людей в условиях процветающей или даже зарождающейся рыночной экономики образовали прекариат — феномен совершенно новый, даже если он и имел какие-то смутные прообразы в прошлом. Прекариат не является частью «рабочего класса» или «пролетариата». Пролетариат — это сообщество, состоящее в основном из рабочих с долговременной стабильной занятостью, с фиксированным рабочим днём и определёнными возможностями продвижения по службе. Пролетарии могут вступать в профсоюзы и заключать коллективный договор, название их должности понятно их родителям, и они знают в лицо всех местных работодателей.

Многие из тех, кого мы называем прекариатом, ни разу не видели своего работодателя, не имеют понятия, сколько сотрудников на него работают сейчас и сколько ещё он намерен нанять в будущем. Прекариат нельзя отнести также и к среднему классу, поскольку у этих людей нет стабильного или предсказуемого жалованья, нет статуса и пособий, которые должны быть у представителей среднего класса.

В 1990-е годы всё больше и больше людей, и не только в развивающихся странах, оказались в положении, которое экономисты и антропологи назвали «неформальным». Вероятно, самим этим людям от такого определения не было никакой пользы — разве что оно позволяло увидеть на примере других, что считается нормальной жизнью и работой. На самом деле они не рабочий класс, не средний класс, и даже не «неформалы». Так кто же они?

Немного понятнее станет, если охарактеризовать их положение как ненадёжное, неустойчивое (precarious). В аналогичном положении друг к другу находятся друзья, родственники и коллеги, потому что заранее неизвестно, останутся ли они таковыми по прошествии нескольких лет или даже месяцев либо недель. И часто это вовсе от них не зависит.

Работа ради работы

Работа — это не только труд, то есть деятельность, направленная на производство конечного продукта. В «третичном обществе» с гибкой рабочей силой много времени уходит на «работу ради работы», а именно работу, которая хоть и не обладает рыночной стоимостью, но, тем не менее, делать её либо необходимо, либо желательно.

Одна из самых характерных для прекариата форм «работы ради работы» — это поиск вакансий на рынке труда. Тот, кто живет за счёт временных работ, вынужден много времени посвящать поискам новых вакансий и иметь дело с государственной бюрократией — или, как это чаще бывает, с частными коммерческими структурами, осуществляющими те же функции. В связи с реорганизацией системы социального обеспечения процедуры ещё больше усложнились, и людям нужно пройти «огонь, воду и медные трубы», чтобы получить либо подтвердить право на получение довольно скромного пособия; но прекариату приходится тратить на это времени больше, чем представителям других групп. Стояние в очередях, проверка очереди, заполнение анкет, ответы на вопросы, опять ответы на вопросы, беготня за справками, подтверждающими то­-то и то-­то, — все эти действия поглощают кучу времени, которое, как правило, никем не учитывается. «Гибкий рынок труда» сделал трудовую мобильность главным жизненным принципом и создал благодатную почву для злоупотреблений и нарушений этических норм разветвлёнными правилами относительно того, кто имеет право на получение социальных пособий, — в результате прекариат вынужден тратить время в очередях бездарно, выматывая нервы, истощая силы, которые пригодились бы для более достойных задач.

Среди других дополнительных «работ ради работ», которые люди выполняют в нерабочие часы, — налаживание деловых свя­зей и чтение отчётов компании дома, вечером либо в выходные. Все эти вещи до боли знакомы, но никак не отражены в наци­ональной статистике и тех показателях работы, что попадают в СМИ. Но ещё больше таких примеров связано с попыткой действовать в обществе с рыночной экономикой. Например, неко­торые «работы ради работы» на самом деле выполняются ради страховых гарантий, и число их растёт по мере распространения социальной, экономической и профессиональной нестабильно­сти. Некоторые прикрываются идеей «открытых возможностей». Другие имеют стратегическое значение — показать старание и трудовое рвение.

Некоторые типы деятельности можно назвать «обучением для работы». Некий консультант по менеджменту заявил в Financial Times, что, поскольку навыки стремительно устаревают, людям следует ежегодно посвящать 15% времени обучению. По-­видимому, точное количество времени зависит от возраста, опыта и положения на рынке труда. Человеку из прекариата, особенно молодому, желательно посвящать обучению больше времени, хотя бы для того, чтобы расширить круг возможностей либо не упустить уже имеющиеся.

Рабочее место в «третичном обществе»

Классическое различие между рабочим местом и домом появилось в индустриальную эпоху. В промышленном обществе, с созданием нынешних правил регулирования рынка труда, введением трудового законодательства и системы социального страхования, нормой были фиксированные рабочие места. Пролетарии отправлялись на эти рабочие места ранним утром либо к началу своей смены — это могла быть фабрика, шахта, строительная площадка или верфь, — а чуть позднее туда же приходили служащие (салариат). Эта модель теперь развалилась…

Некоторые исследователи именуют сегодняшнюю систему производства «социальной фабрикой», дабы подчеркнуть, что труд и контроль за ним приобрели всеохватывающий характер, равно как и требование соблюдать дисциплину. Однако политика по-­прежнему ориентируется на то, что имеет смысл проводить чёткую грань между рабочим местом и домом — и между рабочим местом и общественным пространством. Однако в «третичном» рыночном обществе подобное деление бессмысленно.

Рассуждения на тему баланса «дом — работа» также представляются надуманными. Дом перестал быть местом, где вы отдыхаете душой, поскольку всё больше и больше людей, особенно входящих в прекариат, живут в одиночестве, с родителями либо с соседями, которые могут довольно быстро меняться. Во всем мире всё больше людей, для которых дом — это продолжение офиса. И хотя этот феномен не так уж сильно бросается в глаза, но стоит отметить, что всё, что раньше связывалось с домом, всё чаще переносится на рабочее место.

Во многих современных офисах служащие могут прийти рано утром на работу в повседневной либо спортивной одежде, принять душ и в течение первого «рабочего» часа приводить себя в порядок. Это неявная льгота салариата. Служащие хранят в офисе одежду, ставят на рабочие столы фотографии близких и безделушки, напоминающие о доме, а иногда даже разрешают детям поиграть в помещении, так, «чтобы не мешать папе или маме», что, разумеется, невозможно. Во второй половине дня, после обеда, служащие могут вздремнуть — «для повышения работоспособности» — притом что сон во все времена связывался исключительно с домом. А слушать на работе музыку, включив медиаплеер, давно уже стало нормой.

Меж тем всё чаще люди трудятся не на фиксированных рабочих местах, а в кафе, в машине, дома. Параллельно эволюционировали методы управления персоналом, сократив сферу личной жизни, изменив систему оплаты и так далее. Старая модель охраны труда, делающая упор на гигиену и технику безопасности, мало соответствует вольному выбору места производства работы. Эта туманная ситуация играет на руку привилегированному салариату и «квалифицированным кадрам» (proficians, «профессионалам») — современные технические устройства и профессиональные знания помогают им скрыть количество реально проделанной «работы».

Таким образом, люди, близкие к прекариату, вынуждены тратить на работу ещё больше времени и сил — из страха не оправдать ожиданий. В сущности, отсутствие постоянного рабочего места увеличивает неравенство — прекариат эксплуатируется ещё сильнее, зато отдельные привилегированные работники пользуются облегченным рабочим графиком: они подолгу обедают, то и дело устраивают перерывы на чай или «укрепляют корпоративный дух» в гостиницах, специально построенных для выездных мероприятий. В алкогольном и кофейном дурмане грань между рабочим местом и местом для развлечений становится всё более зыбкой…

Недовольство, аномия, беспокойство и отчуждение

Прекариату хорошо знакомы четыре ощущения: недовольство, аномия (утрата ориентиров), беспокойство и отчуждение.

Недовольство вызвано тем, что прекариат не видит перед собой осмысленных жизненных перспектив, ему кажется, что все достойные пути для него закрыты, а ведь обидно сознавать, что ты чего-то лишён. Кто-то назовет это завистью, но, когда вам постоянно со всех сторон показывают приметы материального успеха и насаждается культура богатых и знаменитых, есть от чего расстроиться.

Прекариат чувствует себя подавленно не только потому, что перед ним маячит только перспектива смены всё новых и новых работ, каждая из которых связана с новой неопределённостью, но также и потому, что эти работы не позволяют завязать прочные отношения, какие возможны в серьёзных структурах или сетях. Нет у прекариата и «лестниц мобильности», по которым можно было бы подняться, — так люди и зависают где-то между сильнейшей самоэксплуатацией и свободой.

Прекариат живет в тревоге. Хроническая незащищённость связана не только с балансированием на краю, когда человек понимает, что одна-единственная ошибка или неудача может нарушить баланс между достойной бедностью и уделом побирушки, но и со страхом потерять то, что он имеет, даже если чувствует, что его обманули, не дав большего. Люди не уверены в себе и подавлены и в то же самое время «частично заняты» и «слишком заняты».

Они отчуждены от своего труда и работы, растерянны и ведут себя порой безрассудно. Люди, боящиеся потерять, что имеют, постоянно раздражены. Иногда они сердятся, но, как правило, это гнев пассивный. Прекариатизированное мышление питается страхом и мотивируется страхом. Отчуждение возникает от понимания, что то, что ты делаешь, ты делаешь не для себя и не ради уважения или похвалы — это делается для других, по их указке. Именно это считалось отличительным признаком пролетариата.

Но у тех, кто составляет прекариат, есть ещё несколько специфических дополнений, в том числе ощущение, что их обманули — внушали, что они должны быть «счастливы» и благодарны, раз у них есть работа, велели «мыслить позитивно».

Прекариату не хватает самоутверждения и уверенности в социальной ценности своего труда, за самоутверждением он должен обращаться к другим областям, удачно или нет — это как получится. Если удачно, то тяготы работы, которую такой человек должен выполнять на своей эфемерной нежеланной должности, покажутся меньше, и мысли о статусе будут не так мучительны. Но способность самоутвердиться за счёт чего-то у прекариата невелика. Есть опасность, что он будет чувствовать себя постоянно занятым, но при этом изолированным — одиночкой в толпе.

Отчасти проблема в том, что у прекариата очень мало надёжных связей, особенно по работе. Исторически чувство доверия возникало в устойчивых сообществах, которые создавали организационную основу для товарищества и братства. Если кто-то испытывает неловкость оттого, что не знает своего социального статуса, доверие будет условным и хрупким. Если люди предрасположены доверять друг другу и совместно действовать, как предполагают социальные психологи, тогда в условиях бесконечной изменчивости и неуверенности любое ощущение сотрудничества или морального консенсуса окажется под угрозой. Мы делаем то, что нам по силам, действуем с выгодой для себя, часто на грани аморальности.

В условиях гибкого рынка труда отдельные люди боятся оказаться скованными долговременными поведенческими обязательствами, поскольку это может оказаться затратно и повлечь за собой нежелательные действия. Так, молодёжи не хочется материально зависеть от родителей, поскольку тогда придется поддерживать их в глубокой старости, а старческая немощность и всё отодвигающаяся граница долголетия наводят на мысль, что платить за «сидение на шее» придется дорогой ценой. Ослаблению взаимных сделок между поколениями соответствует и всё большая неопределенность в сексуальных и дружеских связях.

Если мерить все товарно-денежными отношениями — по затратам и возможным выгодам, — страдает моральный, нравственный аспект взаимоотношений. Если государство отказывается от лейбористских форм социального страхования, обеспечивавших реальную, хоть и не совсем справедливую, систему социальной солидарности, и не предлагает взамен ничего сопоставимого, тогда не будет механизма для создания альтернативных форм солидарности.

Чтобы возникла солидарность, необходимо ощущение стабильности и предсказуемости. У прекариата нет ни того ни другого. Он никогда ни в чём не может быть уверен.

Социальное страхование процветает, когда есть примерно равная возможность движения вверх и вниз по социальной лестнице, с соответствующими выгодами и потерями. В обществе, где численность прекариата растёт, а социальная мобильность ограничена и всё уменьшается, социальное страхование процветать не может.

Это подчеркивает одну особенность прекариата в данный момент. Он еще не сформировался как класс «для себя».

Попытаемся представить, как происходит «скатывание» в прекариат или как людей вынуждают к прекариатизированному существованию. Это не удел, предназначенный человеку от рождения, и едва ли кто-нибудь с гордостью признается: «Прекариат — это я». Со страхом — да, с обидой — вероятно, с иронией — может быть, но не с гордостью.

И в этом и состоит резкое отличие прекариата от традиционного промышленного рабочего класса. Понадобилось время, чтобы пролетариат стал классом «для себя», а когда стал, возникло чувство пролетарской гордости и достоинства, которое помогло ему стать политической силой с классовой программой. Прекариат пока что не достиг такой стадии, хотя некоторые его представители и показывают, что безмерно гордятся принадлежностью к прекариату, на своих демонстрациях, в блогах и дружеском общении.

Хоть у нас и нет возможности оперировать точными цифрами, можно предположить, что в настоящий момент во многих странах по крайней мере четверть взрослого населения относится к прекариату. И дело даже не в том, что у этих людей нестабильная занятость или что они работают на временных должностях и с минимальной защитой труда, хотя всё это распространенные явления. Дело в статусе, который не дает ни возможности карьерного роста, ни чувства надежной профессиональной принадлежности и почти не дает прав на получение государственных и производственных пособий и льгот, на которые могли по праву рассчитывать те, кто относил себя к промышленному пролетариату или салариату.

Это реальность системы, которая всячески поощряет образ жизни, основанный на конкуренции, меритократии и гибкости. Человеческое общество не строилось веками на постоянном непрерывном изменении, в его основе было медленное формирование надёжной самоидентификации и довольно «жёстких» сфер безопасности.

Проповедь гибкости учит людей, что неизменность — враг гибкости. Опыт Просвещения говорит нам о том, что человек сам должен определять свою судьбу, а вовсе не Господь Бог и не силы природы. Прекариату говорят, что он должен соответствовать требованиям рынка и все время приспосабливаться.

В итоге масса людей — потенциально это все мы, кроме элиты, опирающейся на свое богатство и стоящей особняком от общества, — оказывается в ситуации, для которой характерны отчужденность, аномия, беспокойство и недовольство. Тревожный знак — политическая неангажированность.

Почему остальные, не причисляющие себя к этой группе, должны беспокоиться из-за роста прекариата? Одна из причин альтруистическая: нам бы не хотелось самим оказаться в этой группе, а значит, мы должны подумать о лучшей участи для тех, кто оказался в таком положении.

Но есть и другие причины. Многие из нас боятся скатиться в прекариат или боятся, что такое случится с нашими родными и друзьями. Возможно, элите и наиболее респектабельной части салариата и «квалифицированных кадров» кажется, что в условиях уменьшающейся социальной мобильности им самим ничего не грозит.

Но их должна настораживать мысль, что прекариат — растущий и потенциально опасный класс. Те, кто не видит перед собой безопасного или чёткого в статусном плане будущего, почувствуют страх и отчаяние и в результате могут выместить своё негодование на реальных или мнимых виновниках своего несчастья. А отчуждение от основных каналов экономического изобилия и прогресса ведёт к нетерпимости.

Прекариат — не класс «для себя», отчасти потому, что он находится в состоянии войны с самим собой. Одна его часть может обвинять другую в уязвимости и недостойном образе жизни. Нетрудно убедить временного низкооплачиваемого рабочего, что «хапуга пособий» получает слишком много, причем за его же, трудящегося, счёт, что несправедливо. А коренному жителю городской окраины нетрудно будет внушить, что прибывающие толпами мигранты перехватывают лучшие рабочие места и всегда оказываются в первых рядах за пособиями.

Противоречия внутри прекариата настраивают людей друг против друга, не давая им осознать, что сама общественная и экономическая структура является причиной их невзгод. Многих привлекут популистские политиканы и неофашистские призывы, мы уже видим, как этот процесс пошел по всей Европе, в США и в других странах.

Вот почему прекариат — опасный класс и вот почему нужна «политика рая», которая снимет его страхи, спасёт от неуверенности и удовлетворит его запросы.

__________

Читать ещё:

Гай СТЕНДИНГ. Прекариат — новый опасный класс (авторский обзор книги)

Эдуард МАРМЕР. Что такое прекариат

Пётр БИЗЮКОВ. Диктатура прекариата

By
@
backtotop