Ален БАДЬЮ. Политика: неэкспрессивная диалектика [лекция]

Ален БАДЬЮ (род. 1937) — французский философ и политический деятель левого толка, драматург и романист. Один из самых оригинальных и влиятельных из живущих ныне французских мыслителей. Автор многочисленных книг, несколько из которых («Делёз. Шум бытия», «Манифест философии», «Апостол Павел. Обоснование универсализма», «Краткий курс метаполитики») переведены на русский. Преподает в парижской Высшей нормальной школе (École normale), ведёт курсы в Международном философском колледже и в Европейском институте междисциплинарных исследований, в том числе постоянный семинар по так называемым «антифилософам», к которым сам Бадью причисляет Ницше, Витгенштейна, Лакана и некоторых других.

бадью

Огромное воздействие на Бадью оказали студенческие волнения мая 1968, которые навсегда укрепили его в крайне левых убеждениях, в силу которых он постоянно принимал и принимает до сих пор участие в деятельности коммунистических и маоистских групп (например, Объединенной социалистической партии, активно боровшейся, среди прочего, за деколонизацию Алжира, Союза коммунистов Франции (марксистов-ленинцев); в 1985 году он совместно с товарищами по СКФ Сильвеном Лазарю и Наташей Мишель основал группу Политическая организация, которой они руководят и поныне).

Бадью убеждён, что философия должна говорить о своём времени, он борется с идеей, согласно которой философскими проблемами являются вечные вопросы, которые везде и всегда разрабатывались сходным образом. При этом один из немногих продолжает поддерживать и защищать ниспровергаемые сегодня тезисы: отказ от гуманизма и от утверждения, что человек является высшей ценностью, отказ от парламентской демократии, защиту коммунизма и так далее.

_____________

Ален БАДЬЮ

ПОЛИТИКА: НЕЭКСПРЕССИВНАЯ ДИАЛЕКТИКА

Лекция, прочитанная 26 ноября 2005 года в Биркбекском институте гуманитарных наук, Лондон

Думаю, что мы можем поговорить сегодня, по прошествии столетия, о классической революционной политике. И мой тезис заключается в том, что мы уже находимся вне этой классической революционной политики. По-моему, её наиважнейшей характеристикой является то, что я называю экспрессивной диалектикой. Несомненно, как говорил… Славой Жижек, политическая борьба, восстание, революция и так далее – не структурные эффекты – также и в классической концепции: это моменты, и мы должны схватить этот момент, определить обстоятельства и так далее. Но, в конечном счете, тот момент, который выражает политическая борьба, концентрирует социальные противоречия. По этой причине восстание может быть в чистом виде сингулярным и универсальным: сингулярным, так как это момент в чистом виде, и универсальным, так как, в конечном счете, этот момент выражает общность фундаментальных противоречий.

Аналогичным образом, – и это другая часть экспрессивной диалектики, – революционная партия, революционная организация, представляющая рабочий класс. И, наконец, мы знаем знаменитое выражение Ленина о самой сущности марксизма: «массы разделены на классы, классы представляются и выражаются партиями, партии руководятся вождями». Таким образом, у нас есть нечто исходящее из исторического действия или исторического [?] масс и приобретающее собственные имена. Имена великих вождей – это символическое выражение всего политического процесса. С технической точки зрения мы можем сказать, что, исходя из момента творчества масс и продвигаясь к осмыслению противоречий между классами, мы должны прикрываться авторитетом некоего имени. Поэтому-то и все политические тенденции прошлого столетия происходят от имен собственных: ленинизм, сталинизм, троцкизм, кастроизм и так далее. И поэтому также вопрос, поднятый Славоем Жижеком.., – это вопрос лидерства, вопрос о месте имени собственного в области современной политики, он весьма важен, так как концепция масс, классов, имен собственных – это также и концепция отношений между сингулярностью и универсальностью, сингулярностью имени собственного и абсолютной универсальностью действий масс. Но возможно она уже исчерпала себя или закончилась. Итак, моя цель сегодня – попытаться открыть путь неэкспрессивной концепции политической диалектики, концепции политической диалектики без такой возможности становления именем собственным действий масс. И в этой новой концепции, революционная политика не является выражением концентрации социальных противоречий, это новый способ мышления и совершения коллективных действий.

Здесь, если хотите, политический процесс не есть выражение, сингулярное выражение объективной реальности, он в некотором смысле отделен от этой реальности. Политический процесс не есть процесс выражения, но процесс отделения. В точности, как и в платоновском видении диалектики, где истина отделена от мнений. Или также, как мы увидели сегодня утром, в лакановской концепции истина отделена от знаний. Это не противоречия, не отрицание, но отделение.

Итак, как вы видите, я действительно говорю о политике истины, потому что я говорю о возможности – логической и реальной возможности политики отделения. В области современной политики, которая скорее напоминает поле битвы без армий, мы часто противопоставляем реакционную политику – либерализм и ему подобное, наиважнейшей концепцией которого в области политики являются закон и порядок, то есть защита силы и богатства, и, с другой стороны, революционную политику, наиважнейшей концепцией которой является коллективное желание мира во всем мире, справедливости и так далее. Современная экспрессивная диалектика и представляет собой отношения между консервативным измерением закона и творческим измерением желания. Мы должны показать, что в области неэкспрессивной диалектики реальная политика истины находится вне такого противопоставления, вне противопоставления закона и желания или вне идентификации закона и желания.

После такого вступления я начну издалека – с одной логической шутки. Представьте, что у вас есть блюдо, полное всякими вкусными фруктами: яблоками, сливами, клубникой, грушами и так далее. И такое блюдо – это начало реального желания… после моих рыбы и чипсов сегодня! Но однажды, однажды, вы сами не знаете почему блюдо станет совсем другим. На нем будут яблоки, груши, сливы, клубника и так далее, но, кроме того, некий жуткий винегрет из камней, улиток, комьев засохшей грязи, дохлых лягушек и шипов. И это будет начало востребованности порядка: немедленного отделения хорошего от отвратительного. И данная проблема – это проблема классификации. И начало моей логической шутки – какая часть содержимого этого блюда будет правильной после таких метаморфоз.

Давайте рассматривать содержимое блюда как множество, просто множество. Ясно, что элементы этого множества, элементы содержимого блюда – это яблоки, клубника, шипы, засохшая грязь, дохлые лягушки и так далее. Без проблем. Но каковы же части блюда или, если хотите, составные множества — содержимого блюда? С одной стороны, у нас есть некоторые части, имеющие четкое название. Возьмите, например, часть блюда из одной клубники – это часть блюда, одна лишь клубника, четко определенная часть. Можно также взять для примера блюдо из дохлых лягушек – это отвратительная часть, но все же часть, часть блюда, имеющая четкое название. Можно взять также большую часть, более общую часть – например, все фрукты: клубнику, груши и так далее. У этой части также есть четко определенное название. Можно сказать, что эта часть связана в языке с чистым предикатом – это, если хотите, предикативная часть. Но, с другой стороны, есть некие очень странные множества. Что можно сказать о части, состоящей из двух яблок, трех шипов, одной дохлой лягушки, одной клубники и семи комьев засохшей грязи? Естественно это часть содержимого блюда. Но также естественно, что эта часть не имеет названия, не имеет точного имени. У вас может быть список элементов этой части, элементов такого набора, вы можете сказать, что там есть то-то и то-то… но у вас не будет синтетического имени, лишь перечисление, но не синтетическое точное название. В общем, закон – это предписание разумного порядка в подобной ситуации, когда у вас такое блюдо. Закон – это решение принять как реально существующую лишь некую часть блюда коллективной жизни. Естественно наиболее легкое решение – это принятие лишь тех частей, которые имеют определенное название: клубника, груши, фрукты, шипы и дохлые лягушки и запретить части не имеющие названия совсем, как-то: смесь яблок, шипов, дохлых лягушек. Закон всегда говорит не только о том, что разрешено и что запрещено, но в действительности о том, что существует под определенным названием и что нормально, и о том, что не названо и, следовательно, не существует в реальности, то есть ненормальная часть практической тотальности. И это очень важное замечание, так как, в конце концов, закон это всегда решение вопроса о существовании. Например, взрывы в Париже и так далее – это также вопрос существования, а не вопрос запрета и так далее.

Вопрос в том, что определенная часть коллективной тотальности не существует в юридических понятиях. Проблема закона, в конце концов, не только юридическая и классическая, но еще и онтологическая – это вопрос о существовании и, в конечном счете, это проблема отношений между языком и вещами, и их существование конструируется из отношений между словами и вещами, если говорить в стиле Фуко. В конце концов, в области закона существует лишь то, что имеет четкое описание. Проблема здесь заключается в желании, так как мы, конечно же, можем сказать, что желание это всегда желание того, что не существует в каком-то смысле. Желание – это стремление к чему-то, что находится вне нормы закона. Реальный объект истинного желания всегда напоминает яблоко, которое в тоже время является и шипом. Это и есть реальный объект истинного желания, можно сказать, что реальное желание – это всегда желание монстра. Но почему? Потому что желание – это утверждение сингулярности в чистом виде наперекор норме и вне нормы.

Существует весьма интересный и в тоже время точный математический пример отношений между желанием и законом, между различными формами существования. Не бойтесь – он очень простой. Я думаю, что математика часто связана с террором и когда я говорю, я всегда исхожу из нетеррористической концепции математики… Представьте, что мы в теории множеств, у нас есть теория чистой множественности – и представьте, что мы рассматриваем некое множество, не важно какое, совершенно обычную множественность. Интересно, что с помощью некоторых технических средств мы можем формализовать идею подмножеств этого множества, имеющего определенное название. Итак, вопрос отношений между существованием и определенным именем может быть формализован в области математической теории множеств. Точнее, иметь определенное имя – это означает быть определенным по точной формуле. Это изобретение великого логика прошлого столетия Курта Гёделя. Он назвал этот вид подмножеств конструируемым подмножеством; конструируемое подмножество множества – это множество, имеющее чёткое описание. В общем, мы называем конструируемым множеством такое множество, которое является конструируемым подмножеством другого множества.

Итак, у нас здесь возможность того, что я называю великим законом. Что есть великий закон? Это главный закон: закон, гласящий о том, какова действительная возможность закона. Есть математический пример такого закона, который является не только законом вещей и субъектов, но законом законов. Великий закон имеет форму аксиомы, называющуюся аксиомой конструируемости и она весьма проста: все множества конструируемы. Это и есть решение вопроса существования: вы знаете, что существуют лишь конструируемые множества и у вас есть простая формула, простое решение вопроса о существовании. Все множества конструируемы – это и есть закон законов. И это есть реальная возможность. Вы можете решать, что все множества конструируемы. Почему? Потому что все математические теоремы, которые можно продемонстрировать в общей теории множеств могут быть также продемонстрированы в области конструируемых множеств. Всё, что истинно для множеств, в общем, в действительности истинно лишь для конструируемых множеств. Итак, это, кстати, весьма интересный момент, касающийся этого вопроса, проблематики закона, в общем, – мы можем решить, что все множества конструируемы или, если хотите, что всякая множественность законна и мы ничего не теряем: всё, что истинно, в общем, истинно при сведении к конструируемым множествам. Если вы ничего не теряете, если область истины также подчинена аксиоме конструированности, то можно сказать что-то вроде: закон не есть ограничение жизни и мышления; свобода жить и мыслить при законе та же самая. Математическая модель показывает, что мы ничего не теряем, утверждая, что все множества конструируемы, то есть, что все части множества конструируемы, то есть, в конечном счёте, все части имеют четкие определения. Итак, у нас есть общая классификация частей, рациональная классификация частей; классификация общества, если хотите, – без какой-либо потери истинности.

И в этом месте имеется весьма интересный факт, чистый факт. На практике никто из математиков не допускает аксиому конструированности. Это прекрасный порядок и действительно прекрасный мир: всё конструируемо. Но этот прекрасный порядок не стимулирует желание математика, каким бы консерватором он ни был. Почему? Потому что желание математика должно выходить за пределы порядка номинации и конструированности. Желание математика – это также и желание математического монстра. Он желает иметь закон – ну конечно, трудно заниматься математикой без законов – он хочет иметь закон, но желание обнаружить нового математического монстра находится вне этого закона. По этому поводу и математика и теология говорят одно и тоже. Вы, вероятно, знаете знаменитый текст св. Павла (Послание к Римлянам, 7), прямое соотношение закона и желания здесь выступает под именем греха.

Грех – это и есть название отношений между законом и желанием. Цитирую: «Но я узнал грех не иначе как через закон; ибо я и желания иметь чужое не знал – если бы закон не говорил: «Не желай чужого»». Грех это измерение желания, находящее свой объект вне предписаний закона и после предписаний закона. То есть, в конечном счете, это означает найти объект без имени. Этот математический пример просто поражает. После Гёделя определения конструируемых множеств и отказа большинства математиков от аксиомы конструированности, проблемой желания математиков становится: как найти неконструироемое множество? И это затруднение имеет огромные политические последствия. Затруднения же заключаются в следующем: каким образом возможно найти некий математический объект без чёткого описания его, без имени, без места в классификации; как найти объект, который бы характеризовался отсутствием имени, не был бы конструируем и так далее? Наиболее комплексное и, вместе с тем, изящное решение в 60-х нашел Пол Коэн. Он решил назвать, идентифицировать неконструироемое множество, не имеющее ни имени, ни места в большой классификации предикатов, множество без специфических предикатов. Это была великая победа желания над законом в области самого закона, в области математики. И, как и многие другие победы такого рода, произошла в 60-х. Пол Коэн дал неконструируемому множеству прекрасное имя – «родовое множество» (generic sets). И изобретение родовых множеств – кое-что из революционных действий 60-х.

Вы знаете, что Маркс называл «родовым человечеством» человечество в процессе подлинной эмансипации; и «пролетариат», имя “пролетариат” – это имя возможности родового человечества в утверждающей форме. «Родовые» имена у Маркса – это становление универсальности человека; и историческая функция пролетариата – придать человеку родовую форму. У Маркса политическая истина на стороне родовых качеств (genericity) и никогда не бывает на стороне партикулярности. Это вопрос желания, творчества, изобретения, но не закона, необходимости и консерватизма. Итак, Коэн как и Маркс говорил, что универсальность множественности, множеств в чистом виде не на стороне правильного определения, точного описания, но на стороне неконструируемости. Истина множеств — родовая.

Сейчас необходимо сказать о политических последствиях всего этого. Область политики всегда находится в конкретных ситуациях: с одной стороны, диалектическая область закона и конструируемости, с другой – желание и родовые качества. Но это не есть политическое разделение. Такой областью является область, в которой мы находим закон и конструируемость, желание и родовые качества. Но не существует людей, которые были бы сторонниками желания против людей, которые были бы сторонниками закона. Политическая борьба не является борьбой между родовыми качествами и конструируемостью, – это абсолютно формальная точка зрения. В действительности существуют же композиции, комплексные композиции закона, порядка, желания, родовых качеств и конструируемости. Фашизм, например, вовсе не на стороне закона в чистом виде. Фашизм, как говорил Славой Жижек, на стороне смысла, придать смысл ситуации, дать классификацию. Но фашизм в действительности является полной деструкцией закона во благо особой концепции желания и это желание вовсе не родовое, а наоборот – желание полностью конкретного объекта. Этот объект, национальный, расовый — и так далее — не родовой и неконструируемый. Он представляет собой лишь отрицание некоторых других объектов и их деструкцию. Таким образом, в фашизме, и это пространственная композиция, в фашизме, в конечном счете, есть лишь мистическое желание объекта, самой сутью которого является смерть. И реальный фашизм – это нечто вроде закона смерти, что является результатом особым совмещением родовых качеств и конструируемости. Важно также и то, что классическая концепция революционного видения вовсе не на стороне чистого желания, так как содержанием революционного желания является реализация родового человечества, что является концом отдельных отношений между законом и желанием. Так что можно сказать, что целью в данном случае является нечто вроде сплава закона и желания в некое творческое утверждение человечности (humanity) как таковой. Можно сказать, что такая точка зрения – это и есть закон жизни. Таким образом, классическое противоречие между фашизмом и классической революционной концепцией предлагает две композиции, две различных композиции между родовыми качествами и конструируемостью, закон смерти, с одной стороны, и закон жизни – с другой.

У нас сейчас есть в действительности две великих парадигмы диалектических отношений между законом и желанием; это и есть описание данной ситуации. Первая представляет собой идею единства закона и желания посредством строгой имитации законности желания как такового, определения границ правильного желания. Это на самом деле аксиома конструируемости. И мы сегодня подчинены аксиоме конструируемости: ограничиваем существующие желания, сводя их к номинации нормального желания. Нормальные желания – это действительно очень хорошо. Реакционная концепция в наши дни это есть реакционная концепция самого желания, а не просто оппозиция в чистом виде, гнетущая оппозиция закона и желания. Ключевым концептом не является закон против желания. Наоборот, это диктатура нормальных желаний – при открытой концепции нормального, но всё это не настолько сильно, как мы иногда можем подумать. Допустим, например, что представительная демократия – это нормальное желание всех людей, всех людей в мире – это и есть конструируемая концепция политических желаний: из всех политических альтернатив лишь один тип политической фигуры допустим в качестве конструируемого подмножества. Или, например, вы можете затеять ужасную войну, чтобы навязать эту форму государства каждому. В действительности, как вы видите, это не вопрос закона. Потому что в данном случае мы получаем хаос. В Ираке это не вопрос закона и порядка, это вопрос крови и тотального хаоса. Но это конструируемый выбор, это конструируемый выбор. Потому что мы обязаны везде навязать конструкцию предположительно абсолютно точного политического имени.

Это первое положение. Второе – это идея желания как поиска вне закона чего-то незаконного, но родового. Суть этой идеи в том, что политическая универсальность всегда является процессом формирования новой концепции, новой композиции, социальной реальности – сменой блюд, если хотите, полной сменой блюд. Итак, у нас есть новая композиция, которая и является реальной целью политического изменения: чёрное и белое, мужчина и женщина, разные национальности, богатые и бедные и так далее. Все это выходит за рамки точных имён и разделений. Это процесс борьбы, создающий нечто родовое. Вторая концепция заключается в том, что политический процесс – это всегда локальное создание чего-то родового. В конечном счёте, как и у Коэна: найти или создать часть тотальности родовой жизни.

В данном случае также присутствует нечто вроде диктатуры, того, что Руссо называл деспотизмом свободы, и что сегодня скорее является деспотизмом равенства; это и есть, вопреки идее нормального желания, борющаяся идея желания, всегда утверждающая существование того, что не имеет имени, потому что это общая часть, родовая часть нашего исторического существования.

Утверждение существования того, чему нет имени, есть родовой частью нашего исторического существования сегодня: это и есть, возможно, современная революционная концепция, при этом существует возможность того, что этот тип трансформации будет локальным, далеко не всегда общим или тотальным. Как вы видите, это вовсе не противоречие между законом и желанием. Формулой здесь является родовая воля против нормальных желаний. Я полностью согласен с Славоем Жижеком, сегодня утром говорившим, что volonté generale – это центральный вопрос современной политики. Я предлагаю изменить прилагательное, изменить имя: не всеобщая воля (general will), а родовая воля (generic will), противостоящая нормальным желаниям.

Возможно, третья парадигма, которая еще не полностью оформлена, – это парадигма, обнаруживающая конструируемую часть родовой воли, так как мы знаем, что оппозиция родовой воли и нормального желания представляет собой некую идею, весьма сильную идею, но вызывающую некоторые затруднения в реальном процессе. Для того, чтобы у нас сегодня был реальный процесс противостояния родовой воли нормальному желанию, нам необходимо обнаружить конструируемую часть родовой воли, так как мы не сможем найти родовую часть, не уяснив для себя четко что есть конструируемая часть. Существует некая корреляция между современным определением конструируемого и возможностью создания родовой воли.

Итак, мое заключение не будет полностью политическим, потому что обычно, когда я говорю о возможности, политической возможности, мое заключение будет поэтическим.

Саймон Кричли недавно написал замечательную книгу о великом американском поэте Уоллэсе Стивенсе под названием » Вещи просто существуют» (Things Merely Are) – это типично поэтическое утверждение, типично неполитическое утверждение. Потому что в области политики вещи не «просто существуют» – обычно они не существуют. В одном стихотворении Уоллэса Стивенса есть такая строчка: «конечная вера должна быть фикцией». И я действительно считаю, что наибольшая проблема сейчас – это проблема новой фикции. Наиважнейшая политическая проблема – это проблема новой фикции. Необходимо различать фикцию и идеологию, так как, в общем-то, идеология есть нечто не связанное с наукой, с истиной, с реальным, реальностью. Мы знаем, что и у Лакана, и у других авторов сама истина заключена в структуру фикции. Процесс истины – это также и процесс новой фикции. И, следовательно, найти новую великую фикцию – это означает создать возможность конечной веры, политической веры.

И, действительно, в такое тусклое и путаное время как наше, мы должны поддержать нашу конечную веру великолепной фикцией. Проблемой молодых людей крупных городов, Парижа, стало отсутствие фикции. Это вовсе не социальная проблема, но лишь отсутствие великой фикции, необходимой для настоящей веры. Окончательная вера в родовые истины, окончательная возможность противопоставить родовую волю нормальным желаниям; такая возможность и окончательная вера в такую возможность, в родовые истины должна стать нашей новой фикцией. И проблема сегодня возможно заключается в том, чтобы найти великую фикцию без определенного имени. Таково мое убеждение, но я не могу это продемонстрировать. Проблема лидерства и так далее: мы должны найти, возможно, фикцию, не являющуюся великой фикцией момента, исторического момента масс под определенным именем, и возможность преодолеть классовые противоречия под определенным именем. И это не определенное имя, являющееся самой этой фикцией, – в прошлом столетии все великие фикции в области политики имели определенное имя. Я полагаю, что сегодня не следует отрекаться от фикций, так как без великой фикции у нас нет окончательной веры, нет великой политики; необходимо, чтобы была фикция, но без определенного имени. Таким образом, у нас будет иное расположение масс, классов, партий и так далее, и, следовательно, иная композиция в области политики, т.к. великая фикция – это всегда нечто вроде имени новой композиции области политики в себе. В конечном счете, великая фикция коммунизма исходящая из масс и сводящаяся к определенным именам классовыми противоречиями – это настоящая композиция, пространственная композиция в области политики, это классическая революционная композиция в политике. Итак, мы должны найти новую фикцию, найти свою окончательную веру в локальной возможности найти что-нибудь родовое.

В том же стихотворении Уоллэс Стивенс говорит о фикции, об окончательной вере, которая и есть вера: «Это возможно, возможно, возможно, это должно быть возможно.» Это и есть наша современная проблема. Это должно быть возможно. Это, вероятно, вопрос некой новой формы смелости. Мы, конечно, должны создать реальную возможность нашей фикции. Создать реальную возможность нашей фикции – родовой фикции в новой форме, а новая локализация это вероятно вопрос новой политической смелости. Проблема поиска этой фикции – это вопрос справедливости и надежды, в конце концов, репрезентации. Но проблема возможности фикции – это вопрос смелости. Смелость – это имя чего-то несводимого ни к закону, ни к желанию. Смелость – это имя субъективности несводимой к диалектике закона и желания в соответствующей форме. Сегодня это место политического действия, не политической теории, не политической концепции, политической репрезентации, но политического действия как такового – это нечто несводимое к закону и желанию и оно создает место, локальное место для чего-то родового, для чего-то вроде родовой воли. Об этом месте мы должны сказать как Уоллэс Стивенс – это возможно, возможно, возможно, это должно быть возможно. Быть может. Мы надеемся, мы должны надеяться, что: должно быть возможно найти возможность нашей новой фикции.

Перевод — Дмитрия КОЛЕСНИКА

Источник — Политиздат


Add Your Comment

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*


один + = 7

Мы в facebook

Мы Вконтакте

Мы в facebook

Мы Вконтакте

Ален БАДЬЮ. Политика: неэкспрессивная диалектика [лекция]

бадью 23/03/2015

Ален БАДЬЮ (род. 1937) — французский философ и политический деятель левого толка, драматург и романист. Один из самых оригинальных и влиятельных из живущих ныне французских мыслителей. Автор многочисленных книг, несколько из которых («Делёз. Шум бытия», «Манифест философии», «Апостол Павел. Обоснование универсализма», «Краткий курс метаполитики») переведены на русский. Преподает в парижской Высшей нормальной школе (École normale), ведёт курсы в Международном философском колледже и в Европейском институте междисциплинарных исследований, в том числе постоянный семинар по так называемым «антифилософам», к которым сам Бадью причисляет Ницше, Витгенштейна, Лакана и некоторых других.

бадью

Огромное воздействие на Бадью оказали студенческие волнения мая 1968, которые навсегда укрепили его в крайне левых убеждениях, в силу которых он постоянно принимал и принимает до сих пор участие в деятельности коммунистических и маоистских групп (например, Объединенной социалистической партии, активно боровшейся, среди прочего, за деколонизацию Алжира, Союза коммунистов Франции (марксистов-ленинцев); в 1985 году он совместно с товарищами по СКФ Сильвеном Лазарю и Наташей Мишель основал группу Политическая организация, которой они руководят и поныне).

Бадью убеждён, что философия должна говорить о своём времени, он борется с идеей, согласно которой философскими проблемами являются вечные вопросы, которые везде и всегда разрабатывались сходным образом. При этом один из немногих продолжает поддерживать и защищать ниспровергаемые сегодня тезисы: отказ от гуманизма и от утверждения, что человек является высшей ценностью, отказ от парламентской демократии, защиту коммунизма и так далее.

_____________

Ален БАДЬЮ

ПОЛИТИКА: НЕЭКСПРЕССИВНАЯ ДИАЛЕКТИКА

Лекция, прочитанная 26 ноября 2005 года в Биркбекском институте гуманитарных наук, Лондон

Думаю, что мы можем поговорить сегодня, по прошествии столетия, о классической революционной политике. И мой тезис заключается в том, что мы уже находимся вне этой классической революционной политики. По-моему, её наиважнейшей характеристикой является то, что я называю экспрессивной диалектикой. Несомненно, как говорил… Славой Жижек, политическая борьба, восстание, революция и так далее – не структурные эффекты – также и в классической концепции: это моменты, и мы должны схватить этот момент, определить обстоятельства и так далее. Но, в конечном счете, тот момент, который выражает политическая борьба, концентрирует социальные противоречия. По этой причине восстание может быть в чистом виде сингулярным и универсальным: сингулярным, так как это момент в чистом виде, и универсальным, так как, в конечном счете, этот момент выражает общность фундаментальных противоречий.

Аналогичным образом, – и это другая часть экспрессивной диалектики, – революционная партия, революционная организация, представляющая рабочий класс. И, наконец, мы знаем знаменитое выражение Ленина о самой сущности марксизма: «массы разделены на классы, классы представляются и выражаются партиями, партии руководятся вождями». Таким образом, у нас есть нечто исходящее из исторического действия или исторического [?] масс и приобретающее собственные имена. Имена великих вождей – это символическое выражение всего политического процесса. С технической точки зрения мы можем сказать, что, исходя из момента творчества масс и продвигаясь к осмыслению противоречий между классами, мы должны прикрываться авторитетом некоего имени. Поэтому-то и все политические тенденции прошлого столетия происходят от имен собственных: ленинизм, сталинизм, троцкизм, кастроизм и так далее. И поэтому также вопрос, поднятый Славоем Жижеком.., – это вопрос лидерства, вопрос о месте имени собственного в области современной политики, он весьма важен, так как концепция масс, классов, имен собственных – это также и концепция отношений между сингулярностью и универсальностью, сингулярностью имени собственного и абсолютной универсальностью действий масс. Но возможно она уже исчерпала себя или закончилась. Итак, моя цель сегодня – попытаться открыть путь неэкспрессивной концепции политической диалектики, концепции политической диалектики без такой возможности становления именем собственным действий масс. И в этой новой концепции, революционная политика не является выражением концентрации социальных противоречий, это новый способ мышления и совершения коллективных действий.

Здесь, если хотите, политический процесс не есть выражение, сингулярное выражение объективной реальности, он в некотором смысле отделен от этой реальности. Политический процесс не есть процесс выражения, но процесс отделения. В точности, как и в платоновском видении диалектики, где истина отделена от мнений. Или также, как мы увидели сегодня утром, в лакановской концепции истина отделена от знаний. Это не противоречия, не отрицание, но отделение.

Итак, как вы видите, я действительно говорю о политике истины, потому что я говорю о возможности – логической и реальной возможности политики отделения. В области современной политики, которая скорее напоминает поле битвы без армий, мы часто противопоставляем реакционную политику – либерализм и ему подобное, наиважнейшей концепцией которого в области политики являются закон и порядок, то есть защита силы и богатства, и, с другой стороны, революционную политику, наиважнейшей концепцией которой является коллективное желание мира во всем мире, справедливости и так далее. Современная экспрессивная диалектика и представляет собой отношения между консервативным измерением закона и творческим измерением желания. Мы должны показать, что в области неэкспрессивной диалектики реальная политика истины находится вне такого противопоставления, вне противопоставления закона и желания или вне идентификации закона и желания.

После такого вступления я начну издалека – с одной логической шутки. Представьте, что у вас есть блюдо, полное всякими вкусными фруктами: яблоками, сливами, клубникой, грушами и так далее. И такое блюдо – это начало реального желания… после моих рыбы и чипсов сегодня! Но однажды, однажды, вы сами не знаете почему блюдо станет совсем другим. На нем будут яблоки, груши, сливы, клубника и так далее, но, кроме того, некий жуткий винегрет из камней, улиток, комьев засохшей грязи, дохлых лягушек и шипов. И это будет начало востребованности порядка: немедленного отделения хорошего от отвратительного. И данная проблема – это проблема классификации. И начало моей логической шутки – какая часть содержимого этого блюда будет правильной после таких метаморфоз.

Давайте рассматривать содержимое блюда как множество, просто множество. Ясно, что элементы этого множества, элементы содержимого блюда – это яблоки, клубника, шипы, засохшая грязь, дохлые лягушки и так далее. Без проблем. Но каковы же части блюда или, если хотите, составные множества — содержимого блюда? С одной стороны, у нас есть некоторые части, имеющие четкое название. Возьмите, например, часть блюда из одной клубники – это часть блюда, одна лишь клубника, четко определенная часть. Можно также взять для примера блюдо из дохлых лягушек – это отвратительная часть, но все же часть, часть блюда, имеющая четкое название. Можно взять также большую часть, более общую часть – например, все фрукты: клубнику, груши и так далее. У этой части также есть четко определенное название. Можно сказать, что эта часть связана в языке с чистым предикатом – это, если хотите, предикативная часть. Но, с другой стороны, есть некие очень странные множества. Что можно сказать о части, состоящей из двух яблок, трех шипов, одной дохлой лягушки, одной клубники и семи комьев засохшей грязи? Естественно это часть содержимого блюда. Но также естественно, что эта часть не имеет названия, не имеет точного имени. У вас может быть список элементов этой части, элементов такого набора, вы можете сказать, что там есть то-то и то-то… но у вас не будет синтетического имени, лишь перечисление, но не синтетическое точное название. В общем, закон – это предписание разумного порядка в подобной ситуации, когда у вас такое блюдо. Закон – это решение принять как реально существующую лишь некую часть блюда коллективной жизни. Естественно наиболее легкое решение – это принятие лишь тех частей, которые имеют определенное название: клубника, груши, фрукты, шипы и дохлые лягушки и запретить части не имеющие названия совсем, как-то: смесь яблок, шипов, дохлых лягушек. Закон всегда говорит не только о том, что разрешено и что запрещено, но в действительности о том, что существует под определенным названием и что нормально, и о том, что не названо и, следовательно, не существует в реальности, то есть ненормальная часть практической тотальности. И это очень важное замечание, так как, в конце концов, закон это всегда решение вопроса о существовании. Например, взрывы в Париже и так далее – это также вопрос существования, а не вопрос запрета и так далее.

Вопрос в том, что определенная часть коллективной тотальности не существует в юридических понятиях. Проблема закона, в конце концов, не только юридическая и классическая, но еще и онтологическая – это вопрос о существовании и, в конечном счете, это проблема отношений между языком и вещами, и их существование конструируется из отношений между словами и вещами, если говорить в стиле Фуко. В конце концов, в области закона существует лишь то, что имеет четкое описание. Проблема здесь заключается в желании, так как мы, конечно же, можем сказать, что желание это всегда желание того, что не существует в каком-то смысле. Желание – это стремление к чему-то, что находится вне нормы закона. Реальный объект истинного желания всегда напоминает яблоко, которое в тоже время является и шипом. Это и есть реальный объект истинного желания, можно сказать, что реальное желание – это всегда желание монстра. Но почему? Потому что желание – это утверждение сингулярности в чистом виде наперекор норме и вне нормы.

Существует весьма интересный и в тоже время точный математический пример отношений между желанием и законом, между различными формами существования. Не бойтесь – он очень простой. Я думаю, что математика часто связана с террором и когда я говорю, я всегда исхожу из нетеррористической концепции математики… Представьте, что мы в теории множеств, у нас есть теория чистой множественности – и представьте, что мы рассматриваем некое множество, не важно какое, совершенно обычную множественность. Интересно, что с помощью некоторых технических средств мы можем формализовать идею подмножеств этого множества, имеющего определенное название. Итак, вопрос отношений между существованием и определенным именем может быть формализован в области математической теории множеств. Точнее, иметь определенное имя – это означает быть определенным по точной формуле. Это изобретение великого логика прошлого столетия Курта Гёделя. Он назвал этот вид подмножеств конструируемым подмножеством; конструируемое подмножество множества – это множество, имеющее чёткое описание. В общем, мы называем конструируемым множеством такое множество, которое является конструируемым подмножеством другого множества.

Итак, у нас здесь возможность того, что я называю великим законом. Что есть великий закон? Это главный закон: закон, гласящий о том, какова действительная возможность закона. Есть математический пример такого закона, который является не только законом вещей и субъектов, но законом законов. Великий закон имеет форму аксиомы, называющуюся аксиомой конструируемости и она весьма проста: все множества конструируемы. Это и есть решение вопроса существования: вы знаете, что существуют лишь конструируемые множества и у вас есть простая формула, простое решение вопроса о существовании. Все множества конструируемы – это и есть закон законов. И это есть реальная возможность. Вы можете решать, что все множества конструируемы. Почему? Потому что все математические теоремы, которые можно продемонстрировать в общей теории множеств могут быть также продемонстрированы в области конструируемых множеств. Всё, что истинно для множеств, в общем, в действительности истинно лишь для конструируемых множеств. Итак, это, кстати, весьма интересный момент, касающийся этого вопроса, проблематики закона, в общем, – мы можем решить, что все множества конструируемы или, если хотите, что всякая множественность законна и мы ничего не теряем: всё, что истинно, в общем, истинно при сведении к конструируемым множествам. Если вы ничего не теряете, если область истины также подчинена аксиоме конструированности, то можно сказать что-то вроде: закон не есть ограничение жизни и мышления; свобода жить и мыслить при законе та же самая. Математическая модель показывает, что мы ничего не теряем, утверждая, что все множества конструируемы, то есть, что все части множества конструируемы, то есть, в конечном счёте, все части имеют четкие определения. Итак, у нас есть общая классификация частей, рациональная классификация частей; классификация общества, если хотите, – без какой-либо потери истинности.

И в этом месте имеется весьма интересный факт, чистый факт. На практике никто из математиков не допускает аксиому конструированности. Это прекрасный порядок и действительно прекрасный мир: всё конструируемо. Но этот прекрасный порядок не стимулирует желание математика, каким бы консерватором он ни был. Почему? Потому что желание математика должно выходить за пределы порядка номинации и конструированности. Желание математика – это также и желание математического монстра. Он желает иметь закон – ну конечно, трудно заниматься математикой без законов – он хочет иметь закон, но желание обнаружить нового математического монстра находится вне этого закона. По этому поводу и математика и теология говорят одно и тоже. Вы, вероятно, знаете знаменитый текст св. Павла (Послание к Римлянам, 7), прямое соотношение закона и желания здесь выступает под именем греха.

Грех – это и есть название отношений между законом и желанием. Цитирую: «Но я узнал грех не иначе как через закон; ибо я и желания иметь чужое не знал – если бы закон не говорил: «Не желай чужого»». Грех это измерение желания, находящее свой объект вне предписаний закона и после предписаний закона. То есть, в конечном счете, это означает найти объект без имени. Этот математический пример просто поражает. После Гёделя определения конструируемых множеств и отказа большинства математиков от аксиомы конструированности, проблемой желания математиков становится: как найти неконструироемое множество? И это затруднение имеет огромные политические последствия. Затруднения же заключаются в следующем: каким образом возможно найти некий математический объект без чёткого описания его, без имени, без места в классификации; как найти объект, который бы характеризовался отсутствием имени, не был бы конструируем и так далее? Наиболее комплексное и, вместе с тем, изящное решение в 60-х нашел Пол Коэн. Он решил назвать, идентифицировать неконструироемое множество, не имеющее ни имени, ни места в большой классификации предикатов, множество без специфических предикатов. Это была великая победа желания над законом в области самого закона, в области математики. И, как и многие другие победы такого рода, произошла в 60-х. Пол Коэн дал неконструируемому множеству прекрасное имя – «родовое множество» (generic sets). И изобретение родовых множеств – кое-что из революционных действий 60-х.

Вы знаете, что Маркс называл «родовым человечеством» человечество в процессе подлинной эмансипации; и «пролетариат», имя “пролетариат” – это имя возможности родового человечества в утверждающей форме. «Родовые» имена у Маркса – это становление универсальности человека; и историческая функция пролетариата – придать человеку родовую форму. У Маркса политическая истина на стороне родовых качеств (genericity) и никогда не бывает на стороне партикулярности. Это вопрос желания, творчества, изобретения, но не закона, необходимости и консерватизма. Итак, Коэн как и Маркс говорил, что универсальность множественности, множеств в чистом виде не на стороне правильного определения, точного описания, но на стороне неконструируемости. Истина множеств — родовая.

Сейчас необходимо сказать о политических последствиях всего этого. Область политики всегда находится в конкретных ситуациях: с одной стороны, диалектическая область закона и конструируемости, с другой – желание и родовые качества. Но это не есть политическое разделение. Такой областью является область, в которой мы находим закон и конструируемость, желание и родовые качества. Но не существует людей, которые были бы сторонниками желания против людей, которые были бы сторонниками закона. Политическая борьба не является борьбой между родовыми качествами и конструируемостью, – это абсолютно формальная точка зрения. В действительности существуют же композиции, комплексные композиции закона, порядка, желания, родовых качеств и конструируемости. Фашизм, например, вовсе не на стороне закона в чистом виде. Фашизм, как говорил Славой Жижек, на стороне смысла, придать смысл ситуации, дать классификацию. Но фашизм в действительности является полной деструкцией закона во благо особой концепции желания и это желание вовсе не родовое, а наоборот – желание полностью конкретного объекта. Этот объект, национальный, расовый — и так далее — не родовой и неконструируемый. Он представляет собой лишь отрицание некоторых других объектов и их деструкцию. Таким образом, в фашизме, и это пространственная композиция, в фашизме, в конечном счете, есть лишь мистическое желание объекта, самой сутью которого является смерть. И реальный фашизм – это нечто вроде закона смерти, что является результатом особым совмещением родовых качеств и конструируемости. Важно также и то, что классическая концепция революционного видения вовсе не на стороне чистого желания, так как содержанием революционного желания является реализация родового человечества, что является концом отдельных отношений между законом и желанием. Так что можно сказать, что целью в данном случае является нечто вроде сплава закона и желания в некое творческое утверждение человечности (humanity) как таковой. Можно сказать, что такая точка зрения – это и есть закон жизни. Таким образом, классическое противоречие между фашизмом и классической революционной концепцией предлагает две композиции, две различных композиции между родовыми качествами и конструируемостью, закон смерти, с одной стороны, и закон жизни – с другой.

У нас сейчас есть в действительности две великих парадигмы диалектических отношений между законом и желанием; это и есть описание данной ситуации. Первая представляет собой идею единства закона и желания посредством строгой имитации законности желания как такового, определения границ правильного желания. Это на самом деле аксиома конструируемости. И мы сегодня подчинены аксиоме конструируемости: ограничиваем существующие желания, сводя их к номинации нормального желания. Нормальные желания – это действительно очень хорошо. Реакционная концепция в наши дни это есть реакционная концепция самого желания, а не просто оппозиция в чистом виде, гнетущая оппозиция закона и желания. Ключевым концептом не является закон против желания. Наоборот, это диктатура нормальных желаний – при открытой концепции нормального, но всё это не настолько сильно, как мы иногда можем подумать. Допустим, например, что представительная демократия – это нормальное желание всех людей, всех людей в мире – это и есть конструируемая концепция политических желаний: из всех политических альтернатив лишь один тип политической фигуры допустим в качестве конструируемого подмножества. Или, например, вы можете затеять ужасную войну, чтобы навязать эту форму государства каждому. В действительности, как вы видите, это не вопрос закона. Потому что в данном случае мы получаем хаос. В Ираке это не вопрос закона и порядка, это вопрос крови и тотального хаоса. Но это конструируемый выбор, это конструируемый выбор. Потому что мы обязаны везде навязать конструкцию предположительно абсолютно точного политического имени.

Это первое положение. Второе – это идея желания как поиска вне закона чего-то незаконного, но родового. Суть этой идеи в том, что политическая универсальность всегда является процессом формирования новой концепции, новой композиции, социальной реальности – сменой блюд, если хотите, полной сменой блюд. Итак, у нас есть новая композиция, которая и является реальной целью политического изменения: чёрное и белое, мужчина и женщина, разные национальности, богатые и бедные и так далее. Все это выходит за рамки точных имён и разделений. Это процесс борьбы, создающий нечто родовое. Вторая концепция заключается в том, что политический процесс – это всегда локальное создание чего-то родового. В конечном счёте, как и у Коэна: найти или создать часть тотальности родовой жизни.

В данном случае также присутствует нечто вроде диктатуры, того, что Руссо называл деспотизмом свободы, и что сегодня скорее является деспотизмом равенства; это и есть, вопреки идее нормального желания, борющаяся идея желания, всегда утверждающая существование того, что не имеет имени, потому что это общая часть, родовая часть нашего исторического существования.

Утверждение существования того, чему нет имени, есть родовой частью нашего исторического существования сегодня: это и есть, возможно, современная революционная концепция, при этом существует возможность того, что этот тип трансформации будет локальным, далеко не всегда общим или тотальным. Как вы видите, это вовсе не противоречие между законом и желанием. Формулой здесь является родовая воля против нормальных желаний. Я полностью согласен с Славоем Жижеком, сегодня утром говорившим, что volonté generale – это центральный вопрос современной политики. Я предлагаю изменить прилагательное, изменить имя: не всеобщая воля (general will), а родовая воля (generic will), противостоящая нормальным желаниям.

Возможно, третья парадигма, которая еще не полностью оформлена, – это парадигма, обнаруживающая конструируемую часть родовой воли, так как мы знаем, что оппозиция родовой воли и нормального желания представляет собой некую идею, весьма сильную идею, но вызывающую некоторые затруднения в реальном процессе. Для того, чтобы у нас сегодня был реальный процесс противостояния родовой воли нормальному желанию, нам необходимо обнаружить конструируемую часть родовой воли, так как мы не сможем найти родовую часть, не уяснив для себя четко что есть конструируемая часть. Существует некая корреляция между современным определением конструируемого и возможностью создания родовой воли.

Итак, мое заключение не будет полностью политическим, потому что обычно, когда я говорю о возможности, политической возможности, мое заключение будет поэтическим.

Саймон Кричли недавно написал замечательную книгу о великом американском поэте Уоллэсе Стивенсе под названием » Вещи просто существуют» (Things Merely Are) – это типично поэтическое утверждение, типично неполитическое утверждение. Потому что в области политики вещи не «просто существуют» – обычно они не существуют. В одном стихотворении Уоллэса Стивенса есть такая строчка: «конечная вера должна быть фикцией». И я действительно считаю, что наибольшая проблема сейчас – это проблема новой фикции. Наиважнейшая политическая проблема – это проблема новой фикции. Необходимо различать фикцию и идеологию, так как, в общем-то, идеология есть нечто не связанное с наукой, с истиной, с реальным, реальностью. Мы знаем, что и у Лакана, и у других авторов сама истина заключена в структуру фикции. Процесс истины – это также и процесс новой фикции. И, следовательно, найти новую великую фикцию – это означает создать возможность конечной веры, политической веры.

И, действительно, в такое тусклое и путаное время как наше, мы должны поддержать нашу конечную веру великолепной фикцией. Проблемой молодых людей крупных городов, Парижа, стало отсутствие фикции. Это вовсе не социальная проблема, но лишь отсутствие великой фикции, необходимой для настоящей веры. Окончательная вера в родовые истины, окончательная возможность противопоставить родовую волю нормальным желаниям; такая возможность и окончательная вера в такую возможность, в родовые истины должна стать нашей новой фикцией. И проблема сегодня возможно заключается в том, чтобы найти великую фикцию без определенного имени. Таково мое убеждение, но я не могу это продемонстрировать. Проблема лидерства и так далее: мы должны найти, возможно, фикцию, не являющуюся великой фикцией момента, исторического момента масс под определенным именем, и возможность преодолеть классовые противоречия под определенным именем. И это не определенное имя, являющееся самой этой фикцией, – в прошлом столетии все великие фикции в области политики имели определенное имя. Я полагаю, что сегодня не следует отрекаться от фикций, так как без великой фикции у нас нет окончательной веры, нет великой политики; необходимо, чтобы была фикция, но без определенного имени. Таким образом, у нас будет иное расположение масс, классов, партий и так далее, и, следовательно, иная композиция в области политики, т.к. великая фикция – это всегда нечто вроде имени новой композиции области политики в себе. В конечном счете, великая фикция коммунизма исходящая из масс и сводящаяся к определенным именам классовыми противоречиями – это настоящая композиция, пространственная композиция в области политики, это классическая революционная композиция в политике. Итак, мы должны найти новую фикцию, найти свою окончательную веру в локальной возможности найти что-нибудь родовое.

В том же стихотворении Уоллэс Стивенс говорит о фикции, об окончательной вере, которая и есть вера: «Это возможно, возможно, возможно, это должно быть возможно.» Это и есть наша современная проблема. Это должно быть возможно. Это, вероятно, вопрос некой новой формы смелости. Мы, конечно, должны создать реальную возможность нашей фикции. Создать реальную возможность нашей фикции – родовой фикции в новой форме, а новая локализация это вероятно вопрос новой политической смелости. Проблема поиска этой фикции – это вопрос справедливости и надежды, в конце концов, репрезентации. Но проблема возможности фикции – это вопрос смелости. Смелость – это имя чего-то несводимого ни к закону, ни к желанию. Смелость – это имя субъективности несводимой к диалектике закона и желания в соответствующей форме. Сегодня это место политического действия, не политической теории, не политической концепции, политической репрезентации, но политического действия как такового – это нечто несводимое к закону и желанию и оно создает место, локальное место для чего-то родового, для чего-то вроде родовой воли. Об этом месте мы должны сказать как Уоллэс Стивенс – это возможно, возможно, возможно, это должно быть возможно. Быть может. Мы надеемся, мы должны надеяться, что: должно быть возможно найти возможность нашей новой фикции.

Перевод — Дмитрия КОЛЕСНИКА

Источник — Политиздат

By
@
backtotop