Борис ГРОЙС. Коммунистический постскриптум [фрагменты]

78555573Борис ГРОЙС (род. 1947) — профессор философии, теории искусства и медиа в Государственной высшей школе дизайна в Карлсруэ (Staatliche Hochschule für Gestaltung Karlsruhe), профессор славистики в Нью-Йоркском университете. Автор многих книг. В 1970-х годах был идеологом «Московской концептуальной школы». С 1981 года живет в Германии.

В 2005 году в Германии вышел его небольшой по объёму текст «Коммунистический постскриптум» (Das kommunistische Postskriptum, Suhrkamp Verlag, Frankfurt am Main, Mai 2005), подготовленный в рамках большого исследовательского проекта Postcommunist condition, вовлекшего в свою орбиту немало выдающихся теоретиков и художников. На большой конференции в культурном центре Das Moskau в июне 2004 года, ставшей кульминацией проекта, выступали «звезды» современной политической философии вроде С. Жижека и Ш. Муфф, а также многие известные интеллектуалы из России и Восточной Европы.

«Небольшая красная книжица Бориса Гройса,писал по её поводу Алексей ПЕНЗИН, — конечно, не «динамит», но тем не менее крайне взрывоопасная вещь, которая демонстративно стремится разрушить сложившиеся представления об опыте «реального социализма» — через серию остроумных парадоксов… Действительно, в «Коммунистическом постскриптуме» содержится незаурядный философский и политический вызов, [который] можно уподобить громко хлопнувшей двери, которую закрывает… призрак… советской «Атлантиды», ушедший ниже ватерлинии истории. Ведь автор — ни больше ни меньше! — стремится представить сталинский диамат высшим напряжением человеческой мысли в её парадоксальном охвате всех возможных утверждений одновременно, а СССР — реальным коммунизмом, каким он только и может быть «на практике»… Подход автора, на наш взгляд, состоит в том, чтобы интерпретировать сталинизм и советский проект в целом, как они есть, на поверхности его официальной репрезентации, без всяких примесей позднейших разоблачающих и критических дискурсов…»

Впрочем, тут же Пензин специально оговаривает, что проблема состоит в том, что интерпретативный опыт Гройса может быть присвоен, «причем в самом «реакционном» ключе».

Сегодня мы предлагаем вашему вниманию фрагменты этой работы Бориса Гройса, отражающие только некоторые её основные сюжеты. И предлагаем, в свою очередь, познакомиться с нею в полном объёме, поскольку любое сокращение оригинального текста — уже интерпретация (здесь работает примерно то же правило, что и в случае с переводом), что легко может быть воспринято как попытка навязать своё мнение. Наша же задача — только познакомить с оригинальной трактовкой коммунизма, заданной Гройсом, и вызвать интерес к книге в целом.

___________

Борис ГРОЙС

ДИАЛЕКТИЧЕСКИЙ РАЗУМ И «ОТМЕНА» СССР

Гройс, Б. Коммунистический постскриптум. М.: Аd Marginem, 2007.

[фрагменты]

Поскольку темой этого текста является коммунизм, следует сначала уточнить, что здесь подразумевается под этим словом.

В дальнейшем я буду понимать под коммунизмом проект, цель которого — подчинить экономику политике, с тем чтобы предоставить последней суверенную свободу действий. Медиумом экономики являются деньги. Экономика оперирует цифрами. Медиумом политики является язык. Политика оперирует словами — аргументами, программами и резолюциями, а также приказами, запретами, инструкциями и распоряжениями. Коммунистическая революция представляет собой перевод общества с медиума денег на медиум языка. Она осуществляет подлинный «поворот к языку»… на уровне общественной практики…

Пока человек оперирует в условиях капиталистической экономики, он, по большому счету, остается немым, поскольку его судьба с ним не говорит… Экономические процессы имеют анонимный и невербальный характер. С ними не поспоришь, их нельзя переубедить… [их нельзя] склонить словами на свою сторону — можно лишь приспособиться к ним, приведя в соответствие с ними своё поведение. Экономический провал невозможно опровергнуть никакой аргументацией, а экономический успех не требует дополнительного дискурсивного обоснования…

Только в том случае, если судьба обретает голос, если она не сводится к чисто экономическим процессам, а изначально формулируется вербально и определяется политически, как это происходит при коммунизме, человек действительно начинает существовать в языке и посредством языка. Тем самым он получает возможность оспаривать, опротестовывать, опровергать судьбоносные решения. Такие опровержения и протесты не всегда эффективны. Часто они игнорируются или даже подавляются властью, но это не делает их бессмысленными. Протестовать против политических решений, прибегая для этого к медиуму языка, вполне разумно и логично, если сами эти решения сформулированы в том же медиуме. В условиях же капитализма любая критика и любой протест бессмысленны в принципе. При капитализме язык функционирует всего лишь как товар, что с самого начала делает его немым. Дискурс критики или протеста считается успешным, если он хорошо продается, — и неудачным, если он продается плохо. Таким образом, он ничем не отличается от любых других товаров, которые не говорят — или только и делают, что говорят, оставаясь лишь саморекламой.

<…>

Коммунистическое общество может быть определено как такое общество, в котором власть и критика власти прибегают к одному и тому же медиуму. Если следовать данной дефиниции, то ответ на вопрос, можно ли считать бывший советский режим коммунистическим (а сегодня, когда речь заходит о коммунизме, этот вопрос возникает неизбежно), должен быть положительным: да, можно. Исторически Советский Союз так далеко продвинулся в реализации коммунистического проекта, как никакое другое общество до него.

В тридцатые годы здесь была отменена любая частная собственность. В итоге политическое руководство страны получило возможность принимать решения, не зависящие от частных экономических интересов… [которых] теперь попросту не существовало. Каждый гражданин Советского Союза состоял на государственной службе, жил в государственной квартире, делал покупки в государственных магазинах и ездил на место своей государственной работы на государственном транспорте. Какие экономические интересы мог иметь этот гражданин? Его интерес состоял лишь в том, чтобы дела этого государства шли как можно лучше и с ростом государственного благосостояния росло бы его собственное благосостояние — легально или нелегально, благодаря упорному труду или за счет коррупции.

Таким образом, в Советском Союзе имело место фундаментальное тождество личных и общественных интересов. Единственное внешнее ограничение носило военный характер: Советский Союз должен был обороняться от своих врагов. Но уже в шестидесятые годы… советское руководство не вступало ни в какие «объективные» конфликты — ни с внутренней оппозицией, которой просто не существовало, ни с внешними силами, которые могли бы как-то ограничить его административную власть в стране. Так что в своих практических решениях оно могло позволить себе полагаться лишь на собственный политический разум и внутренние убеждения. Конечно, поскольку его политический разум был диалектическим, то в один прекрасный день он привел это руководство к решению отменить коммунизм. Однако эта отмена не означает, что коммунизм в Советском Союзе так и не был реализован…

В любом случае, сказать, что Советский Союз потерпел экономический крах, нельзя, поскольку такой крах может произойти только в пространстве рынка. Но рынка в Советском Союзе не существовало. Следовательно, экономический успех или неудача политического руководства не могли быть установлены «объективными», то есть нейтральными, вне-идеологическими, методами. Определенные товары производились в Советском Союзе не потому, что они пользовались спросом на рынке, а потому, что они соответствовали идеологическому представлению о коммунистическом будущем. Товары, не поддающиеся идеологической легитимации, не производились… В условиях советского строя каждый товар превращался в идеологически релевантное высказывание, подобно тому, как при капитализме каждое высказывание превращается в товар. Можно было по-коммунистически жить, по-коммунистически есть, по-коммунистически одеваться — или, наоборот, не по-коммунистически, а то и по-антикоммунистически. Поэтому в СССР можно было протестовать против ботинок или против яиц и колбасы, которые продавались советских магазинах, и критиковать их в тех же терминах, что и официальное учение исторического материализма. Ведь у этого учения был тот же источник, что и у ботинок, яиц и колбасы, а именно — соответствующие решения политбюро ЦК КПСС. При коммунизме всё было таким, каким оно было, потому что кто-то сказал, что это должно быть так, а не иначе <…>

***

Советская власть эксплицитно объявила себя го­сподством диалектического, парадоксального разу­ма — в ответ на описанный Марксом парадоксальный характер капитала и товара, <…> [способного] извлекать прибыль одновременно из противоположных точек зрения.

Если рабочие получают более высокую зар­плату, они могут купить больше товаров — в резуль­тате прибыль возрастает. А если они получают более низкую зарплату, это позволяет сэкономить на най­ме рабочей силы — и прибыль опять же возрастает. В мирное время прибыль растет благодаря стабильности. Во время войны она растет благодаря ново­му спросу и так далее. Возникает впечатление, что капитал вовсе не анонимен, что за ним скрывается дьяволь­ский субъект, практикующий «win-win-play» — игру, в которой он всегда выигрывает, поскольку извлека­ет равную выгоду из противоположных результатов. Это более глубокое подозрение нельзя ни подтвер­дить, ни опровергнуть, ведь такой субъект может быть изображен только чёрным по чёрному и пото­му остается невидим…

Конститутивным признаком философского или революционного субъекта является как раз то, что он апроприирует скрытый и действующий во мра­ке дьявольский разум и посредством вербализации трансформирует его в разум диалектический. Толь­ко подозрение, что существует не только капитал, но и заговор капитала, то есть власть, использующая капитал одновременно как прикрытие и как орудие и торжествующая всякий раз, когда он выигрывает (стало быть, всегда), — только такое подозрение кон­ституирует субъект, цель которого — обнаружить и апроприировать эту власть. Кто-то назовет такое подозрение параноидальным, беспочвенным, недо­казуемым, в общем, клеветническим. Однако, как справедливо заметил Александр Кожев в своих ком­ментариях к философии Гегеля… что ответственность за воз­никновение такой клеветы лежит не на тех, кто её формулирует и распространяет, а на власть имущих, окруженных темной, непрозрачной аурой власти, которая и даёт основания для подозрения.

Революционное подозрение есть эффект паранойи. Но это не «субъективная» паранойя, которую нужно лечить методами психиатрии или психоанализа, а паранойя «объективная», поскольку условием ее возникновения служит предмет, подозрительный тем, что выглядит тёмным, непрозрачным и усколь­зающим от когерентных операций разума… В западном культурном контексте капи­тал редко ставится под такое подозрение…

Ведя борьбу против кон­спирации капитала, коммунистическая партия разо­блачает, дезавуирует и одновременно апроприирует её, практикуя своего рода контрконспирацию, в ка­честве субъекта которой она занимает центральное место в обществе — место правящей партии. Комму­нистическая революция подтверждает и материали­зует подозрение, что иллюзия открытого общества скрывает за собой закрытое, непроницаемое, тем­ное пространство манипулятивной, конспиративной власти и прибежищем ей служит парадокс. Обнару­жить, раскрыть, апроприировать этот парадокс — вот подлинно философские задачи, выполнение кото­рых наделяет философа властными полномочиями. Советская власть должна быть понята, прежде все­го, как попытка реализовать мечту всей философии со времен Платона, попытка установить власть фи­лософов. Любой мало-мальски ответственный ком­мунистический руководитель считал себя, в первую очередь, философом, а свою практическую деятель­ность рассматривал как вклад в развитие коммуни­стической теории. С этой точки зрения практиче­ское поражение могло быть столь же поучительным и, следовательно, столь же ценным, как и успех.

Этим власть коммунистической партии отличается от фа­шистских режимов, с которыми её часто сравнивают. Будучи тоталитарными, эти режимы недостаточно тотальны. Фашистский дискурс остается софисти­ческим (внешне непротиворечивым, идеологическим. — прим. ред.): он открыто заявляет, что противопоставля­ет желания и интересы определенной расы или госу­дарства желаниям и интересам других рас или госу­дарств. Коммунистический, диалектико-материали­стический дискурс, напротив, имеет своим предметом общественное целое. Разумеется, это не означает, что у него нет врагов, но даже указывая на этих врагов, он не отказывается от своей суверенной власти… Заявляя, что оно защищает интересы рабочего клас­са от класса буржуазии, коммунистическое движе­ние апеллирует к идее разделения общества на опре­деленные классы, которая сама по себе является про­дуктом марксистской теории. Таким образом, ком­мунистическое руководство оставляет за собой пра­во самостоятельно определять, кого, когда и почему относить к пролетариату, а кого — к буржуазии. Тотальность предполагает отсутствие врагов — за ис­ключением тех, кого мы сознательно и намеренно сделали таковыми <…>

***

Советский Союз, действительно, понимал себя как государство, в котором вся власть принадлежит фи­лософии. Легитимность коммунистического руко­водства определялась, в первую очередь, тем, что оно репрезентировало определенное философское уче­ние — марксизм-ленинизм. Другой легитимации это руководство не имело…

При этом марксистско-ленинское учение понима­лось как единство диалектического материализма, исторического материализма и научного коммунизма. Важнейшей, определяющей частью этой триады был диалектический материализм, так как две дру­гие части представляли собой результат примене­ния данного учения, с одной стороны, для понима­ния истории, а с другой, — для планирования комму­нистического будущего. Основной закон диалектического материализма формулируется, как известно, как закон единства и борьбы противоположностей. Следовать ему, фак­тически означает мыслить парадоксами и стремиться к максимальной и как можно более радикаль­ной парадоксальности своего мышления…

<…>

Главный тезис диалектического материализма со­стоит как раз в том, что противоречия не могут быть локализованы в прошлом в силу внутренней проти­воречивости и парадоксальности самой «материаль­ной действительности» [как это, в свою очередь, полагал Гегель]. Раскрытые и ставшие пред­метом рефлексии противоречия никуда не исчезают, они остаются реальными и действенными… Противоречия не поддаются ни диалектическому снятию, ни деконструкции.

Диалектико-материалистическая мысль — это мысль последовательно противоречивая, парадок­сальная. Все основные формулировки диалектиче­ского материализма характеризуются своей прин­ципиальной парадоксальностью. И наоборот, лю­бая попытка преуменьшить степень парадоксально­сти диалектического материализма… а уж тем более устранить, осуждалась как симптом «од­носторонней» точки зрения, неспособности мыслить противоречивость целого. В режиме диалектическо­го материализма упрёк в односторонности играл ту же роль, что и упрек во внутренней противоречиво­сти в контексте формальной логики… Быть односторонним озна­чало здесь примерно то же самое, что следовать пра­вилам формальной логики, избегать парадоксально­сти в суждениях. Таким образом, логический режим диалектического материализма был диаметрально противоположен логическому режиму буржуазно­го, формально-логического мышления…

Это требование максимальной внутренней проти­воречивости было действительно не только по от­ношению к философскому, но и по отношению к политическому дискурсу. Одним из первых примеров служит знаменитая дискуссия, которая с особой си­лой разгорелась на левом фланге российской соци­ал-демократии в 1908 году. В центре дискуссии сто­ял следующий вопрос: нужно ли участвовать в дум­ских выборах, проводившихся под надзором царско­го правительства и по установленным им правилам… Этот вопрос расколол партию на два лагеря — «ликвидаторов», которые отказывались от подполь­ной борьбы и хотели превратить социал-демократию в легальную политическую партию, и «отзовистов», требовавших, чтобы депутаты от социал-демократов покинули Думу, а вся партия ушла в подполье. Тог­да Ленин предложил следующее решение этой про­блемы: посылать депутатов в Думу и одновременно бороться против правительства… подпольно. Парадокс, заключенный в том, что партия в этом случае должна была бороться с соб­ственными депутатами после того, как она сама по­слала их в Думу, не являлся для Ленина причиной подвергнуть сомнению своё предложение. Напротив, в глазах Ленина именно парадоксальность данно­го предложения делала его диалектическим и, следо­вательно, правильным — поскольку классовая борь­ба пролетариата охватывала при этом все социаль­ное пространство: внутри Думы она велась мирны­ми средствами, а за её пределами — путем подготов­ки вооруженного восстания. Становится понятной польза, извлекаемая из парадоксальной политиче­ской программы. Она обеспечивает доступ к тоталь­ности политического пространства и позволяет дей­ствовать не путем исключения, а путем интеграции.

Последующие политические дискуссии проходи­ли аналогичным образом. В конце каждой из них вы­двигалась формулировка, имевшая форму парадокса. Так, Троцкий после революции выступал за то, что­бы создать из рабочей массы некое подобие военной организации, подчиненной жесткой дисциплине и находящейся в состоянии постоянной готовности, и заставить крестьян содержать эту пролетарскую тру­довую армию. Другие же, в частности Бухарин и Ры­ков, были более умеренны. Они хотели, чтобы крес­тьяне «вросли» в социализм как можно более мирно, и ради этого были готовы согласиться с более мед­ленными темпами развития индустрии. Так сформи­ровались левый и правый уклоны от генеральной ли­нии партии. Борьба между ними долгое время опре­деляла жизнь в стране, вплоть до победы генеральной линии, представлявшейся Сталиным, в начале тридцатых годов, причем и левый, и правый укло­ны были физически ликвидированы в ходе сталин­ских чисток. Но в чем заключается эта генеральная линия? Она формулируется как сумма требований левой и правой оппозиции… Единственное, но решающее отличие состоит в том, что здесь противо­положные требования соперничающих друг с другом внутрипартийных оппозиций признаются и утверж­даются одновременно. Так, к примеру, скорейший рост промышленности комбинируется с расцветом сельского хозяйства, они диалектически обусловли­вают друг друга и так  далее.

Логика внутрипартийных дискуссий того време­ни может быть сформулирована следующим обра­зом. «Уклон» расценивался как таковой не на основа­нии того мнения, которое высказывали его представители, а как следствие их отказа одновременно признать истинным противоположное мнение. Поэтому уклонисты дисквалифицировались за «односторон­ность». Действительно, все их требования уже при­няты генеральной линией, все их идеи интегрированы и учтены в господствующем парадоксе. Спраши­вается, чего же еще хотят уклонисты? По всей види­мости, они хотят не просто чего-то, а всего, ведь они не просто утверждают нечто (уже признанное впол­не легитимным), а продолжают и далее настаивать на своей точке зрения и отрицать противоположное ей. Для формальной логики, стремящейся к непротиворечивости высказываний, этот второй шаг, то есть отрицание противоположного тому, что утверждаем мы, в сущности даже не является вторым шагом: это всего-навсего тривиальное следствие нашего утверждения. Но для диалектического материализма этот второй шаг логически независим от первого — и в то же время играет решающую роль, ведь именно он означает выбор между жизнью и смертью.

Диалектический материализм утверждает, что жизнь внутренне противоречива. Следовательно, чтобы ею управлять, её нужно охватить парадоксом. Для диалектического материализма живо только це­лое, только тотальность. Поэтому он хочет, форму­лируя некий тезис, сохранить за собой право одновременно формулировать антитезис, ведь если на ан­титезис налагается запрет, он тем самым исключает­ся из целого, которое в итоге перестает быть полным и живым. Диалектический материализм хочет не просто говорить о жизни — основная его цель заклю­чается в том, чтобы сама его речь была жизненной. А жизненность для него равна противоречивости и парадоксальности…

Для человека… жизнь в парадок­се и через парадокс является нормальным состояни­ем. Более того, только в таком состоянии он и может жить по-настоящему, поскольку парадокс открыва­ет ему тотальность жизни. Однако эта тотальность резко отличается от универсальности. Универсаль­ность высказывания означает его всеобщую значи­мость. Но претензия на всеобщую значимость в пер­спективе диалектического материализма предстает как крайнее проявление односторонности, полнос­тью исключающей свою альтернативу. Тот, кто при­дает своему одностороннему, логически корректно­му высказыванию универсальный статус, идет про­тив диалектического разума партии, которая мыслит не универсально, а тотально…

Официальный советский диалектический материа­лизм зачастую рассматривается (особенно западными левыми) как догматичный, закостенелый и потому интеллектуально непродуктивный и теоретически нерелевантный. С характеристикой офи­циальной советской мысли как догматичной отчасти можно согласиться. Но для правильной её оценки одной этой характеристики недостаточно, ведь зна­чение слова «догматичный» остается при этом неясным. Когда о человеке говорят, что он мыслит догма­тично, обычно подразумевается, что он имеет опре­деленное представление о реальности и настаивает на нём, невзирая ни на какие возражения, доказыва­ющие, что это представление внутренне противоре­чиво или противоречит самой реальности. Такую не­восприимчивость объясняют индивидуальной огра­ниченностью, идеологическим ослеплением человека или, хуже того, его сознательным нежеланием признать неприятную истину и сделать из неё необхо­димые выводы.

Советская идеология и в самом деле отличается определенным иммунитетом по отно­шению к аргументам, доказывающим, что она вну­тренне противоречива и, более того, противоречит реальности. Но причина этого иммунитета заклю­чается не в упрямстве или невосприимчивости к та­ким аргументам. Причина скорее в том, что, с точки зрения советской идеологии, доказательство проти­воречивости её представления о реальности служит не опровержению, а, наоборот, подтверждению это­го представления.

Действительно, западные критики диалектическо­го материализма должны были вызывать удивление у тех, кто изучал его в Советском Союзе. Эти крити­ки во многом оперировали аргументами различных оппозиционных движений, существовавших в Со­ветском Союзе до окончательной победы сталинской ортодоксии. Одни называли сталинскую ортодок­сию недостаточно гуманной, другие считали её чересчур гуманной, поскольку она возлагала слишком большие надежды на человека и слишком мало вни­мания уделяла анонимной динамике общественного развития… Одни упрекали её за чрезмерный волюнтаризм, дру­гие ставили ей в упрек именно недостаток активности… Советскому студенту, озадаченному этими критическими суждениями по поводу диалектического мате­риализма, преподаватели давали один-единственный совет: мыслить эти суждения все вместе. Тот, кто следует этому совету, в итоге приходит к диалектиче­скому материализму.

В 60-е и 70-е годы в Советском Союзе выходили сотни и тысячи публикаций с критикой западной критики советской идеологии. Все они в сущности выдвигали только один тезис: соответствующие критические суждения противоречат друг другу — и в целом образуют вы­сказывание диалектического материализма. Тем са­мым превосходство диалектического материализма над всеми видами его критики демонстрировалось без особых усилий — путем простого применения правил тотальной логики. Поскольку ситуация по­стоянно повторялась, то всякий раз использовалась одна и та же процедура: советская идеология подвер­галась критике с двух противоположных позиций — и тем самым подтверждалась. Из-за этой повторяе­мости возникало впечатление, будто диалектический материализм представляет собой закрытое учение, исключающее какую бы то ни было оппозицию.

Это верно с точностью до наоборот: тотальная логи­ка — это открытая логика, которая признает и тезис, и антитезис и никого не исключает. Диалектический материализм функционировал как исключение ис­ключения. Он признавал любые оппозиции. Он стре­мился к абсолютной открытости и поэтому исклю­чал всё, что не желало быть столь же открытым…

Конечно, можно сказать (и действительно не раз говорилось), что тотальная логика, аргументирую­щая парадоксами, приводит к тому, что человек, её практикующий, постепенно начинает мыслить и действовать цинично и оппортунистически. Про­извол власти приобретает безграничный размах, ведь теперь его не ограничивают никакие разумные правила. В этом отношении тотальная логика диа­лектического материализма была блестяще спаро­дирована Оруэллом в романе «1984». Однако блеск этой пародии не должен скрыть от нас тот факт, что он представляет собой не что иное как отраже­ние той ослепительности, источником которой слу­жит парадоксальная мысль. Тотальная логика оста­ется логикой. Парадоксальный, диалектический раз­ум остается разумом, у которого есть свои правила. Последовательно мыслить парадоксами чрезвычай­но трудно. История христианских и коммунисти­ческих ересей в достаточной степени демонстриру­ет эту трудность. Ересь для тотальной логики — это то же самое, что непоследовательность для логики формальной. И избежать рационализации парадок­са ничуть не менее, а то и более, сложно, чем избе­жать самого парадокса <…>

***

Исторически уникальное событие мирной само­ликвидации коммунизма по инициативе и под руко­водством коммунистической партии часто тривиализируется и преподносится то как поражение в вой­не (в данном случае в «холодной войне»), то как заво­евание порабощенных коммунистическим режимом народов в их борьбе за свободу. Однако оба этих по­пулярных объяснения не соответствуют истине. Холодная война являлась войной не в буквальном, а в метафорическом смысле этого слова — так что проиграть ее можно было тоже лишь метафориче­ски. В военном отношении Советский Союз был не­уязвим. Все народы, выступавшие за свою свободу, давно были взяты под контроль. Русское диссидент­ское движение к середине восьмидесятых годов фак­тически прекратило свое существование… Именно полное поражение внутренней оппозиции и абсолютный иммунитет в отношении какой бы то ни было интер­венции извне побудили советское… руко­водство начать переход к капитализму. Если бы ру­ководство… не ощущало полной уверен­ности, оно никогда не решилось бы на столь реши­тельную перестройку и ускорение.

Впечатление поражения, понесенного Советским Союзом, возникает отчасти из-за того, что в ходе этой перестройки страна распалась. Поскольку из­вне Советский Союз обычно рассматривается как Российская империя, его распад часто интерпрети­руется как поражение русских в борьбе других наро­дов за независимость. При этом забывают, что имен­но Россия санкционировала распад Советского Со­юза, когда… ельцинское руководство по договоренности с Украиной и Белоруссией приня­ло решение о выходе из состава СССР. Тем самым другим советским республикам независимость была прямо-таки навязана.

Этот поворот был иницииро­ван сверху, из центра, руководством страны, которое воспитывалось в убеждении, что его задача состоит в том, чтобы не пассивно переживать историю, а ак­тивно её формировать.

Марксисты всегда считали, что капитализм представляет собой наилучшую ма­шину экономического ускорения. Маркс постоянно это подчеркивал и использовал в качестве аргумента против «утопического коммунизма». Предложение приручить и инструментализировать капитализм, с тем чтобы в рамках социалистического порядка и под контролем коммунистической партии заста­вить его работать на победу коммунизма, стояло в повестке дня уже с момента Октябрьской револю­ции… Но в прежние времена коммунистиче­ское руководство чувствовало себя еще недостаточ­но уверенно и опасалось лишиться власти, отважившись на такой эксперимент. В 1980-е — 90-е годы оно достаточно окрепло — и наконец решилось. О том, удался эксперимент или нет, су­дить еще слишком рано.

В Китае, например, комму­нистическая партия по-прежнему крепко сидит в седле. В России централизованный контроль не ослабевает, а, наоборот, постоянно усиливается. Испытания модели продолжаются — и вполне могут завершиться успехом.

В этой связи можно заметить, что и условия, и ме­тоды роспуска Советского Союза были спроектиро­ваны Сталиным задолго до того, как это событие со­стоялось. Статья 17-я так называемой сталинской конституции образца 1936 года гласит: «За каждой союзной республикой сохраняется право свободно­го выхода из СССР». Позднее эта формулировка без каких-либо изменений была включена в последнюю советскую конституцию 1977 года как статья 72-я. Значение этой статьи становится ясным, если вспом­нить, что единственная гражданская война в исто­рии США разгорелась из-за вопроса о том, имеют ли отдельные штаты право свободного выхода из Сою­за. Советские республики, в соответствии с консти­туцией, располагали таким правом без каких бы то ни было условий и ограничений.

Таким образом, Со­ветский Союз с самого начала проектировался Ста­линым не как единое государство, а как свободный союз независимых государств… Сталин был тверд в своем решении оставить эту статью без изменений. Причина это­го могла заключаться лишь в его стремлении опреде­лить Советский Союз диалектически — как государ­ство и одновременно как не-государство… Страна, провозгласившая своей целью построение социализма, представала как содружество народов, … как союз социалистических государств, противостоящий союзу капиталистическому, [а не] как отдельное, целостное, изолированное государство.

Эта концеп­ция последовательно воплощалась в повседневной жизни Советского Союза. Каждая республика имела своё руководство, свой Верховный совет, свою администрацию, свой язык…

Но особое значе­ние имела проставленная в паспорте каждого совет­ского гражданина графа «национальность». Её функ­ция являлась загадкой для иностранцев, для которых национальность тождественна гражданству. Однако эта графа играла важную роль для каждого жителя Советского Союза, причем на всех уровнях его жиз­ни. Национальность в данном случае означала при­надлежность к тому или иному народу, этническое происхождение… Советский интерна­ционализм был отнюдь не идентичен стирающему этнические различия универсализму. Как раз наобо­рот, определение Советского Союза как социалисти­ческого, интернационалистического содружества государств не позволяло каждому его гражданину забывать о его этническом происхождении. Только коммунистическая партия, воплощающая собой диа­лектический разум, могла решать, где заканчивается национализм и начинается интернационализм — и наоборот.

Процесс приватизации, посредством которой со­вершается переход от коммунизма к капитализму, не менее диалектичен.

Полная отмена частной соб­ственности на средства производства рассматрива­лась теоретиками и практиками советского комму­низма в качестве решающей предпосылки построения… коммуни­стического общества. Только полное огосударствле­ние всей частной собственности могло обеспечить тотальную социальную пластичность, необходимую коммунистической партии для достижения совер­шенно новой… власти над обще­ством, позволяющей изменять его по своему усмо­трению. Ликвидация частной собственности озна­чала радикальный разрыв… со всей историей, понимаемой как история частнособствен­нических отношений. Но, прежде всего, благодаря этому искусство получало преимущество по сравне­нию с природой — природой человека и природой как таковой. Ведь если «естественные права» человека, включая право на частную собственность, отменены, а его «естественные» связи со средой, наследием, культурной традицией оборваны, этот человек может быть спроектирован и создан заново, с нуля… Следовательно, ликвидация частной собственности означала переход из мира природного в мир искусственный, из царства необходимости в царство свободы (свободы политического проекти­рования)…

Поэтому восстановление частной собственности — по крайней мере, на первый взгляд — образует необхо­димую предпосылку завершения коммунистическо­го эксперимента. Соответственно, исчезновение го­сударства с коммунистическим режимом есть нечто большее чем просто политическое событие. Мы зна­ем из истории, что смена политических режимов, систем и способов правления чаще всего не затра­гивает прав на частную собственность… Но после распада Советского Союза ни­какой общественный договор больше не действовал. Огромные территории превратились в бесхозную внеправовую пустыню, которую, как во времена аме­риканского Дикого Запада, необходимо было заново структурировать. Иначе говоря, предстояло разбить её на части, поделить и передать в частное владение — причем по правилам, которые диктовались из центра… Вряд ли здесь можно говорить о полном возвращении к состоя­нию, предшествовавшему огосударствлению частной собственности…

Приватизация оказывается, таким образом, столь же искусственным политическим конструктом, как и огосударствление. То же самое государство, кото­рое некогда провело обобществление собственности ради построения коммунизма, теперь организовало её приватизацию, чтобы построить капитализм.

В обоих случаях частная собственность в равной степени контролируется государственными инстан­циями и в итоге предстаёт… как продукт продуманных стратегий государственного искусства. Так что приватизация как вторичное введение част­ной собственности отнюдь не означает возвращение в естественное состояние — состояние естественного наследования и естественного права. Посткоммунистическое государство, как и его коммунистический предшественник, не просто управляется, но фор­мируется властью. Посткоммунистическая ситуация обнаруживает искусственность капитализма, воз­никновение которого перестает восприниматься как результат «естественного» процесса экономическо­го развития и приобретает характер политического проекта реформирования общества.

Построение капитализма в восточноевропейских странах и особенно в России не является ни след­ствием экономической или политической необхо­димости, ни итогом неизбежного и «органического» исторического процесса. В его основе лежит полити­ческое решение переключить общество от построе­ния коммунизма на построение капитализма — и с этой целью (причем в полном согласии с клас­сическим марксизмом) искусственно создать класс частных собственников, который возглавит это строительство. В процессе приватизации приватное об­наруживает свою фатальную зависимость от го­сударства <…>

_________________

Читать по теме:

Борис ГРОЙС. Постскриптум к «коммунистическому постскриптуму» [интервью].

Алексей ПЕНЗИН. Рецензия на книгу Бориса Гройса «Коммунистический постскриптум»


Add Your Comment

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*


семь × 2 =

Мы в facebook

Мы Вконтакте

Мы в facebook

Мы Вконтакте

Борис ГРОЙС. Коммунистический постскриптум [фрагменты]

Groys4 30/07/2014

78555573Борис ГРОЙС (род. 1947) — профессор философии, теории искусства и медиа в Государственной высшей школе дизайна в Карлсруэ (Staatliche Hochschule für Gestaltung Karlsruhe), профессор славистики в Нью-Йоркском университете. Автор многих книг. В 1970-х годах был идеологом «Московской концептуальной школы». С 1981 года живет в Германии.

В 2005 году в Германии вышел его небольшой по объёму текст «Коммунистический постскриптум» (Das kommunistische Postskriptum, Suhrkamp Verlag, Frankfurt am Main, Mai 2005), подготовленный в рамках большого исследовательского проекта Postcommunist condition, вовлекшего в свою орбиту немало выдающихся теоретиков и художников. На большой конференции в культурном центре Das Moskau в июне 2004 года, ставшей кульминацией проекта, выступали «звезды» современной политической философии вроде С. Жижека и Ш. Муфф, а также многие известные интеллектуалы из России и Восточной Европы.

«Небольшая красная книжица Бориса Гройса,писал по её поводу Алексей ПЕНЗИН, — конечно, не «динамит», но тем не менее крайне взрывоопасная вещь, которая демонстративно стремится разрушить сложившиеся представления об опыте «реального социализма» — через серию остроумных парадоксов… Действительно, в «Коммунистическом постскриптуме» содержится незаурядный философский и политический вызов, [который] можно уподобить громко хлопнувшей двери, которую закрывает… призрак… советской «Атлантиды», ушедший ниже ватерлинии истории. Ведь автор — ни больше ни меньше! — стремится представить сталинский диамат высшим напряжением человеческой мысли в её парадоксальном охвате всех возможных утверждений одновременно, а СССР — реальным коммунизмом, каким он только и может быть «на практике»… Подход автора, на наш взгляд, состоит в том, чтобы интерпретировать сталинизм и советский проект в целом, как они есть, на поверхности его официальной репрезентации, без всяких примесей позднейших разоблачающих и критических дискурсов…»

Впрочем, тут же Пензин специально оговаривает, что проблема состоит в том, что интерпретативный опыт Гройса может быть присвоен, «причем в самом «реакционном» ключе».

Сегодня мы предлагаем вашему вниманию фрагменты этой работы Бориса Гройса, отражающие только некоторые её основные сюжеты. И предлагаем, в свою очередь, познакомиться с нею в полном объёме, поскольку любое сокращение оригинального текста — уже интерпретация (здесь работает примерно то же правило, что и в случае с переводом), что легко может быть воспринято как попытка навязать своё мнение. Наша же задача — только познакомить с оригинальной трактовкой коммунизма, заданной Гройсом, и вызвать интерес к книге в целом.

___________

Борис ГРОЙС

ДИАЛЕКТИЧЕСКИЙ РАЗУМ И «ОТМЕНА» СССР

Гройс, Б. Коммунистический постскриптум. М.: Аd Marginem, 2007.

[фрагменты]

Поскольку темой этого текста является коммунизм, следует сначала уточнить, что здесь подразумевается под этим словом.

В дальнейшем я буду понимать под коммунизмом проект, цель которого — подчинить экономику политике, с тем чтобы предоставить последней суверенную свободу действий. Медиумом экономики являются деньги. Экономика оперирует цифрами. Медиумом политики является язык. Политика оперирует словами — аргументами, программами и резолюциями, а также приказами, запретами, инструкциями и распоряжениями. Коммунистическая революция представляет собой перевод общества с медиума денег на медиум языка. Она осуществляет подлинный «поворот к языку»… на уровне общественной практики…

Пока человек оперирует в условиях капиталистической экономики, он, по большому счету, остается немым, поскольку его судьба с ним не говорит… Экономические процессы имеют анонимный и невербальный характер. С ними не поспоришь, их нельзя переубедить… [их нельзя] склонить словами на свою сторону — можно лишь приспособиться к ним, приведя в соответствие с ними своё поведение. Экономический провал невозможно опровергнуть никакой аргументацией, а экономический успех не требует дополнительного дискурсивного обоснования…

Только в том случае, если судьба обретает голос, если она не сводится к чисто экономическим процессам, а изначально формулируется вербально и определяется политически, как это происходит при коммунизме, человек действительно начинает существовать в языке и посредством языка. Тем самым он получает возможность оспаривать, опротестовывать, опровергать судьбоносные решения. Такие опровержения и протесты не всегда эффективны. Часто они игнорируются или даже подавляются властью, но это не делает их бессмысленными. Протестовать против политических решений, прибегая для этого к медиуму языка, вполне разумно и логично, если сами эти решения сформулированы в том же медиуме. В условиях же капитализма любая критика и любой протест бессмысленны в принципе. При капитализме язык функционирует всего лишь как товар, что с самого начала делает его немым. Дискурс критики или протеста считается успешным, если он хорошо продается, — и неудачным, если он продается плохо. Таким образом, он ничем не отличается от любых других товаров, которые не говорят — или только и делают, что говорят, оставаясь лишь саморекламой.

<…>

Коммунистическое общество может быть определено как такое общество, в котором власть и критика власти прибегают к одному и тому же медиуму. Если следовать данной дефиниции, то ответ на вопрос, можно ли считать бывший советский режим коммунистическим (а сегодня, когда речь заходит о коммунизме, этот вопрос возникает неизбежно), должен быть положительным: да, можно. Исторически Советский Союз так далеко продвинулся в реализации коммунистического проекта, как никакое другое общество до него.

В тридцатые годы здесь была отменена любая частная собственность. В итоге политическое руководство страны получило возможность принимать решения, не зависящие от частных экономических интересов… [которых] теперь попросту не существовало. Каждый гражданин Советского Союза состоял на государственной службе, жил в государственной квартире, делал покупки в государственных магазинах и ездил на место своей государственной работы на государственном транспорте. Какие экономические интересы мог иметь этот гражданин? Его интерес состоял лишь в том, чтобы дела этого государства шли как можно лучше и с ростом государственного благосостояния росло бы его собственное благосостояние — легально или нелегально, благодаря упорному труду или за счет коррупции.

Таким образом, в Советском Союзе имело место фундаментальное тождество личных и общественных интересов. Единственное внешнее ограничение носило военный характер: Советский Союз должен был обороняться от своих врагов. Но уже в шестидесятые годы… советское руководство не вступало ни в какие «объективные» конфликты — ни с внутренней оппозицией, которой просто не существовало, ни с внешними силами, которые могли бы как-то ограничить его административную власть в стране. Так что в своих практических решениях оно могло позволить себе полагаться лишь на собственный политический разум и внутренние убеждения. Конечно, поскольку его политический разум был диалектическим, то в один прекрасный день он привел это руководство к решению отменить коммунизм. Однако эта отмена не означает, что коммунизм в Советском Союзе так и не был реализован…

В любом случае, сказать, что Советский Союз потерпел экономический крах, нельзя, поскольку такой крах может произойти только в пространстве рынка. Но рынка в Советском Союзе не существовало. Следовательно, экономический успех или неудача политического руководства не могли быть установлены «объективными», то есть нейтральными, вне-идеологическими, методами. Определенные товары производились в Советском Союзе не потому, что они пользовались спросом на рынке, а потому, что они соответствовали идеологическому представлению о коммунистическом будущем. Товары, не поддающиеся идеологической легитимации, не производились… В условиях советского строя каждый товар превращался в идеологически релевантное высказывание, подобно тому, как при капитализме каждое высказывание превращается в товар. Можно было по-коммунистически жить, по-коммунистически есть, по-коммунистически одеваться — или, наоборот, не по-коммунистически, а то и по-антикоммунистически. Поэтому в СССР можно было протестовать против ботинок или против яиц и колбасы, которые продавались советских магазинах, и критиковать их в тех же терминах, что и официальное учение исторического материализма. Ведь у этого учения был тот же источник, что и у ботинок, яиц и колбасы, а именно — соответствующие решения политбюро ЦК КПСС. При коммунизме всё было таким, каким оно было, потому что кто-то сказал, что это должно быть так, а не иначе <…>

***

Советская власть эксплицитно объявила себя го­сподством диалектического, парадоксального разу­ма — в ответ на описанный Марксом парадоксальный характер капитала и товара, <…> [способного] извлекать прибыль одновременно из противоположных точек зрения.

Если рабочие получают более высокую зар­плату, они могут купить больше товаров — в резуль­тате прибыль возрастает. А если они получают более низкую зарплату, это позволяет сэкономить на най­ме рабочей силы — и прибыль опять же возрастает. В мирное время прибыль растет благодаря стабильности. Во время войны она растет благодаря ново­му спросу и так далее. Возникает впечатление, что капитал вовсе не анонимен, что за ним скрывается дьяволь­ский субъект, практикующий «win-win-play» — игру, в которой он всегда выигрывает, поскольку извлека­ет равную выгоду из противоположных результатов. Это более глубокое подозрение нельзя ни подтвер­дить, ни опровергнуть, ведь такой субъект может быть изображен только чёрным по чёрному и пото­му остается невидим…

Конститутивным признаком философского или революционного субъекта является как раз то, что он апроприирует скрытый и действующий во мра­ке дьявольский разум и посредством вербализации трансформирует его в разум диалектический. Толь­ко подозрение, что существует не только капитал, но и заговор капитала, то есть власть, использующая капитал одновременно как прикрытие и как орудие и торжествующая всякий раз, когда он выигрывает (стало быть, всегда), — только такое подозрение кон­ституирует субъект, цель которого — обнаружить и апроприировать эту власть. Кто-то назовет такое подозрение параноидальным, беспочвенным, недо­казуемым, в общем, клеветническим. Однако, как справедливо заметил Александр Кожев в своих ком­ментариях к философии Гегеля… что ответственность за воз­никновение такой клеветы лежит не на тех, кто её формулирует и распространяет, а на власть имущих, окруженных темной, непрозрачной аурой власти, которая и даёт основания для подозрения.

Революционное подозрение есть эффект паранойи. Но это не «субъективная» паранойя, которую нужно лечить методами психиатрии или психоанализа, а паранойя «объективная», поскольку условием ее возникновения служит предмет, подозрительный тем, что выглядит тёмным, непрозрачным и усколь­зающим от когерентных операций разума… В западном культурном контексте капи­тал редко ставится под такое подозрение…

Ведя борьбу против кон­спирации капитала, коммунистическая партия разо­блачает, дезавуирует и одновременно апроприирует её, практикуя своего рода контрконспирацию, в ка­честве субъекта которой она занимает центральное место в обществе — место правящей партии. Комму­нистическая революция подтверждает и материали­зует подозрение, что иллюзия открытого общества скрывает за собой закрытое, непроницаемое, тем­ное пространство манипулятивной, конспиративной власти и прибежищем ей служит парадокс. Обнару­жить, раскрыть, апроприировать этот парадокс — вот подлинно философские задачи, выполнение кото­рых наделяет философа властными полномочиями. Советская власть должна быть понята, прежде все­го, как попытка реализовать мечту всей философии со времен Платона, попытка установить власть фи­лософов. Любой мало-мальски ответственный ком­мунистический руководитель считал себя, в первую очередь, философом, а свою практическую деятель­ность рассматривал как вклад в развитие коммуни­стической теории. С этой точки зрения практиче­ское поражение могло быть столь же поучительным и, следовательно, столь же ценным, как и успех.

Этим власть коммунистической партии отличается от фа­шистских режимов, с которыми её часто сравнивают. Будучи тоталитарными, эти режимы недостаточно тотальны. Фашистский дискурс остается софисти­ческим (внешне непротиворечивым, идеологическим. — прим. ред.): он открыто заявляет, что противопоставля­ет желания и интересы определенной расы или госу­дарства желаниям и интересам других рас или госу­дарств. Коммунистический, диалектико-материали­стический дискурс, напротив, имеет своим предметом общественное целое. Разумеется, это не означает, что у него нет врагов, но даже указывая на этих врагов, он не отказывается от своей суверенной власти… Заявляя, что оно защищает интересы рабочего клас­са от класса буржуазии, коммунистическое движе­ние апеллирует к идее разделения общества на опре­деленные классы, которая сама по себе является про­дуктом марксистской теории. Таким образом, ком­мунистическое руководство оставляет за собой пра­во самостоятельно определять, кого, когда и почему относить к пролетариату, а кого — к буржуазии. Тотальность предполагает отсутствие врагов — за ис­ключением тех, кого мы сознательно и намеренно сделали таковыми <…>

***

Советский Союз, действительно, понимал себя как государство, в котором вся власть принадлежит фи­лософии. Легитимность коммунистического руко­водства определялась, в первую очередь, тем, что оно репрезентировало определенное философское уче­ние — марксизм-ленинизм. Другой легитимации это руководство не имело…

При этом марксистско-ленинское учение понима­лось как единство диалектического материализма, исторического материализма и научного коммунизма. Важнейшей, определяющей частью этой триады был диалектический материализм, так как две дру­гие части представляли собой результат примене­ния данного учения, с одной стороны, для понима­ния истории, а с другой, — для планирования комму­нистического будущего. Основной закон диалектического материализма формулируется, как известно, как закон единства и борьбы противоположностей. Следовать ему, фак­тически означает мыслить парадоксами и стремиться к максимальной и как можно более радикаль­ной парадоксальности своего мышления…

<…>

Главный тезис диалектического материализма со­стоит как раз в том, что противоречия не могут быть локализованы в прошлом в силу внутренней проти­воречивости и парадоксальности самой «материаль­ной действительности» [как это, в свою очередь, полагал Гегель]. Раскрытые и ставшие пред­метом рефлексии противоречия никуда не исчезают, они остаются реальными и действенными… Противоречия не поддаются ни диалектическому снятию, ни деконструкции.

Диалектико-материалистическая мысль — это мысль последовательно противоречивая, парадок­сальная. Все основные формулировки диалектиче­ского материализма характеризуются своей прин­ципиальной парадоксальностью. И наоборот, лю­бая попытка преуменьшить степень парадоксально­сти диалектического материализма… а уж тем более устранить, осуждалась как симптом «од­носторонней» точки зрения, неспособности мыслить противоречивость целого. В режиме диалектическо­го материализма упрёк в односторонности играл ту же роль, что и упрек во внутренней противоречиво­сти в контексте формальной логики… Быть односторонним озна­чало здесь примерно то же самое, что следовать пра­вилам формальной логики, избегать парадоксально­сти в суждениях. Таким образом, логический режим диалектического материализма был диаметрально противоположен логическому режиму буржуазно­го, формально-логического мышления…

Это требование максимальной внутренней проти­воречивости было действительно не только по от­ношению к философскому, но и по отношению к политическому дискурсу. Одним из первых примеров служит знаменитая дискуссия, которая с особой си­лой разгорелась на левом фланге российской соци­ал-демократии в 1908 году. В центре дискуссии сто­ял следующий вопрос: нужно ли участвовать в дум­ских выборах, проводившихся под надзором царско­го правительства и по установленным им правилам… Этот вопрос расколол партию на два лагеря — «ликвидаторов», которые отказывались от подполь­ной борьбы и хотели превратить социал-демократию в легальную политическую партию, и «отзовистов», требовавших, чтобы депутаты от социал-демократов покинули Думу, а вся партия ушла в подполье. Тог­да Ленин предложил следующее решение этой про­блемы: посылать депутатов в Думу и одновременно бороться против правительства… подпольно. Парадокс, заключенный в том, что партия в этом случае должна была бороться с соб­ственными депутатами после того, как она сама по­слала их в Думу, не являлся для Ленина причиной подвергнуть сомнению своё предложение. Напротив, в глазах Ленина именно парадоксальность данно­го предложения делала его диалектическим и, следо­вательно, правильным — поскольку классовая борь­ба пролетариата охватывала при этом все социаль­ное пространство: внутри Думы она велась мирны­ми средствами, а за её пределами — путем подготов­ки вооруженного восстания. Становится понятной польза, извлекаемая из парадоксальной политиче­ской программы. Она обеспечивает доступ к тоталь­ности политического пространства и позволяет дей­ствовать не путем исключения, а путем интеграции.

Последующие политические дискуссии проходи­ли аналогичным образом. В конце каждой из них вы­двигалась формулировка, имевшая форму парадокса. Так, Троцкий после революции выступал за то, что­бы создать из рабочей массы некое подобие военной организации, подчиненной жесткой дисциплине и находящейся в состоянии постоянной готовности, и заставить крестьян содержать эту пролетарскую тру­довую армию. Другие же, в частности Бухарин и Ры­ков, были более умеренны. Они хотели, чтобы крес­тьяне «вросли» в социализм как можно более мирно, и ради этого были готовы согласиться с более мед­ленными темпами развития индустрии. Так сформи­ровались левый и правый уклоны от генеральной ли­нии партии. Борьба между ними долгое время опре­деляла жизнь в стране, вплоть до победы генеральной линии, представлявшейся Сталиным, в начале тридцатых годов, причем и левый, и правый укло­ны были физически ликвидированы в ходе сталин­ских чисток. Но в чем заключается эта генеральная линия? Она формулируется как сумма требований левой и правой оппозиции… Единственное, но решающее отличие состоит в том, что здесь противо­положные требования соперничающих друг с другом внутрипартийных оппозиций признаются и утверж­даются одновременно. Так, к примеру, скорейший рост промышленности комбинируется с расцветом сельского хозяйства, они диалектически обусловли­вают друг друга и так  далее.

Логика внутрипартийных дискуссий того време­ни может быть сформулирована следующим обра­зом. «Уклон» расценивался как таковой не на основа­нии того мнения, которое высказывали его представители, а как следствие их отказа одновременно признать истинным противоположное мнение. Поэтому уклонисты дисквалифицировались за «односторон­ность». Действительно, все их требования уже при­няты генеральной линией, все их идеи интегрированы и учтены в господствующем парадоксе. Спраши­вается, чего же еще хотят уклонисты? По всей види­мости, они хотят не просто чего-то, а всего, ведь они не просто утверждают нечто (уже признанное впол­не легитимным), а продолжают и далее настаивать на своей точке зрения и отрицать противоположное ей. Для формальной логики, стремящейся к непротиворечивости высказываний, этот второй шаг, то есть отрицание противоположного тому, что утверждаем мы, в сущности даже не является вторым шагом: это всего-навсего тривиальное следствие нашего утверждения. Но для диалектического материализма этот второй шаг логически независим от первого — и в то же время играет решающую роль, ведь именно он означает выбор между жизнью и смертью.

Диалектический материализм утверждает, что жизнь внутренне противоречива. Следовательно, чтобы ею управлять, её нужно охватить парадоксом. Для диалектического материализма живо только це­лое, только тотальность. Поэтому он хочет, форму­лируя некий тезис, сохранить за собой право одновременно формулировать антитезис, ведь если на ан­титезис налагается запрет, он тем самым исключает­ся из целого, которое в итоге перестает быть полным и живым. Диалектический материализм хочет не просто говорить о жизни — основная его цель заклю­чается в том, чтобы сама его речь была жизненной. А жизненность для него равна противоречивости и парадоксальности…

Для человека… жизнь в парадок­се и через парадокс является нормальным состояни­ем. Более того, только в таком состоянии он и может жить по-настоящему, поскольку парадокс открыва­ет ему тотальность жизни. Однако эта тотальность резко отличается от универсальности. Универсаль­ность высказывания означает его всеобщую значи­мость. Но претензия на всеобщую значимость в пер­спективе диалектического материализма предстает как крайнее проявление односторонности, полнос­тью исключающей свою альтернативу. Тот, кто при­дает своему одностороннему, логически корректно­му высказыванию универсальный статус, идет про­тив диалектического разума партии, которая мыслит не универсально, а тотально…

Официальный советский диалектический материа­лизм зачастую рассматривается (особенно западными левыми) как догматичный, закостенелый и потому интеллектуально непродуктивный и теоретически нерелевантный. С характеристикой офи­циальной советской мысли как догматичной отчасти можно согласиться. Но для правильной её оценки одной этой характеристики недостаточно, ведь зна­чение слова «догматичный» остается при этом неясным. Когда о человеке говорят, что он мыслит догма­тично, обычно подразумевается, что он имеет опре­деленное представление о реальности и настаивает на нём, невзирая ни на какие возражения, доказыва­ющие, что это представление внутренне противоре­чиво или противоречит самой реальности. Такую не­восприимчивость объясняют индивидуальной огра­ниченностью, идеологическим ослеплением человека или, хуже того, его сознательным нежеланием признать неприятную истину и сделать из неё необхо­димые выводы.

Советская идеология и в самом деле отличается определенным иммунитетом по отно­шению к аргументам, доказывающим, что она вну­тренне противоречива и, более того, противоречит реальности. Но причина этого иммунитета заклю­чается не в упрямстве или невосприимчивости к та­ким аргументам. Причина скорее в том, что, с точки зрения советской идеологии, доказательство проти­воречивости её представления о реальности служит не опровержению, а, наоборот, подтверждению это­го представления.

Действительно, западные критики диалектическо­го материализма должны были вызывать удивление у тех, кто изучал его в Советском Союзе. Эти крити­ки во многом оперировали аргументами различных оппозиционных движений, существовавших в Со­ветском Союзе до окончательной победы сталинской ортодоксии. Одни называли сталинскую ортодок­сию недостаточно гуманной, другие считали её чересчур гуманной, поскольку она возлагала слишком большие надежды на человека и слишком мало вни­мания уделяла анонимной динамике общественного развития… Одни упрекали её за чрезмерный волюнтаризм, дру­гие ставили ей в упрек именно недостаток активности… Советскому студенту, озадаченному этими критическими суждениями по поводу диалектического мате­риализма, преподаватели давали один-единственный совет: мыслить эти суждения все вместе. Тот, кто следует этому совету, в итоге приходит к диалектиче­скому материализму.

В 60-е и 70-е годы в Советском Союзе выходили сотни и тысячи публикаций с критикой западной критики советской идеологии. Все они в сущности выдвигали только один тезис: соответствующие критические суждения противоречат друг другу — и в целом образуют вы­сказывание диалектического материализма. Тем са­мым превосходство диалектического материализма над всеми видами его критики демонстрировалось без особых усилий — путем простого применения правил тотальной логики. Поскольку ситуация по­стоянно повторялась, то всякий раз использовалась одна и та же процедура: советская идеология подвер­галась критике с двух противоположных позиций — и тем самым подтверждалась. Из-за этой повторяе­мости возникало впечатление, будто диалектический материализм представляет собой закрытое учение, исключающее какую бы то ни было оппозицию.

Это верно с точностью до наоборот: тотальная логи­ка — это открытая логика, которая признает и тезис, и антитезис и никого не исключает. Диалектический материализм функционировал как исключение ис­ключения. Он признавал любые оппозиции. Он стре­мился к абсолютной открытости и поэтому исклю­чал всё, что не желало быть столь же открытым…

Конечно, можно сказать (и действительно не раз говорилось), что тотальная логика, аргументирую­щая парадоксами, приводит к тому, что человек, её практикующий, постепенно начинает мыслить и действовать цинично и оппортунистически. Про­извол власти приобретает безграничный размах, ведь теперь его не ограничивают никакие разумные правила. В этом отношении тотальная логика диа­лектического материализма была блестяще спаро­дирована Оруэллом в романе «1984». Однако блеск этой пародии не должен скрыть от нас тот факт, что он представляет собой не что иное как отраже­ние той ослепительности, источником которой слу­жит парадоксальная мысль. Тотальная логика оста­ется логикой. Парадоксальный, диалектический раз­ум остается разумом, у которого есть свои правила. Последовательно мыслить парадоксами чрезвычай­но трудно. История христианских и коммунисти­ческих ересей в достаточной степени демонстриру­ет эту трудность. Ересь для тотальной логики — это то же самое, что непоследовательность для логики формальной. И избежать рационализации парадок­са ничуть не менее, а то и более, сложно, чем избе­жать самого парадокса <…>

***

Исторически уникальное событие мирной само­ликвидации коммунизма по инициативе и под руко­водством коммунистической партии часто тривиализируется и преподносится то как поражение в вой­не (в данном случае в «холодной войне»), то как заво­евание порабощенных коммунистическим режимом народов в их борьбе за свободу. Однако оба этих по­пулярных объяснения не соответствуют истине. Холодная война являлась войной не в буквальном, а в метафорическом смысле этого слова — так что проиграть ее можно было тоже лишь метафориче­ски. В военном отношении Советский Союз был не­уязвим. Все народы, выступавшие за свою свободу, давно были взяты под контроль. Русское диссидент­ское движение к середине восьмидесятых годов фак­тически прекратило свое существование… Именно полное поражение внутренней оппозиции и абсолютный иммунитет в отношении какой бы то ни было интер­венции извне побудили советское… руко­водство начать переход к капитализму. Если бы ру­ководство… не ощущало полной уверен­ности, оно никогда не решилось бы на столь реши­тельную перестройку и ускорение.

Впечатление поражения, понесенного Советским Союзом, возникает отчасти из-за того, что в ходе этой перестройки страна распалась. Поскольку из­вне Советский Союз обычно рассматривается как Российская империя, его распад часто интерпрети­руется как поражение русских в борьбе других наро­дов за независимость. При этом забывают, что имен­но Россия санкционировала распад Советского Со­юза, когда… ельцинское руководство по договоренности с Украиной и Белоруссией приня­ло решение о выходе из состава СССР. Тем самым другим советским республикам независимость была прямо-таки навязана.

Этот поворот был иницииро­ван сверху, из центра, руководством страны, которое воспитывалось в убеждении, что его задача состоит в том, чтобы не пассивно переживать историю, а ак­тивно её формировать.

Марксисты всегда считали, что капитализм представляет собой наилучшую ма­шину экономического ускорения. Маркс постоянно это подчеркивал и использовал в качестве аргумента против «утопического коммунизма». Предложение приручить и инструментализировать капитализм, с тем чтобы в рамках социалистического порядка и под контролем коммунистической партии заста­вить его работать на победу коммунизма, стояло в повестке дня уже с момента Октябрьской револю­ции… Но в прежние времена коммунистиче­ское руководство чувствовало себя еще недостаточ­но уверенно и опасалось лишиться власти, отважившись на такой эксперимент. В 1980-е — 90-е годы оно достаточно окрепло — и наконец решилось. О том, удался эксперимент или нет, су­дить еще слишком рано.

В Китае, например, комму­нистическая партия по-прежнему крепко сидит в седле. В России централизованный контроль не ослабевает, а, наоборот, постоянно усиливается. Испытания модели продолжаются — и вполне могут завершиться успехом.

В этой связи можно заметить, что и условия, и ме­тоды роспуска Советского Союза были спроектиро­ваны Сталиным задолго до того, как это событие со­стоялось. Статья 17-я так называемой сталинской конституции образца 1936 года гласит: «За каждой союзной республикой сохраняется право свободно­го выхода из СССР». Позднее эта формулировка без каких-либо изменений была включена в последнюю советскую конституцию 1977 года как статья 72-я. Значение этой статьи становится ясным, если вспом­нить, что единственная гражданская война в исто­рии США разгорелась из-за вопроса о том, имеют ли отдельные штаты право свободного выхода из Сою­за. Советские республики, в соответствии с консти­туцией, располагали таким правом без каких бы то ни было условий и ограничений.

Таким образом, Со­ветский Союз с самого начала проектировался Ста­линым не как единое государство, а как свободный союз независимых государств… Сталин был тверд в своем решении оставить эту статью без изменений. Причина это­го могла заключаться лишь в его стремлении опреде­лить Советский Союз диалектически — как государ­ство и одновременно как не-государство… Страна, провозгласившая своей целью построение социализма, представала как содружество народов, … как союз социалистических государств, противостоящий союзу капиталистическому, [а не] как отдельное, целостное, изолированное государство.

Эта концеп­ция последовательно воплощалась в повседневной жизни Советского Союза. Каждая республика имела своё руководство, свой Верховный совет, свою администрацию, свой язык…

Но особое значе­ние имела проставленная в паспорте каждого совет­ского гражданина графа «национальность». Её функ­ция являлась загадкой для иностранцев, для которых национальность тождественна гражданству. Однако эта графа играла важную роль для каждого жителя Советского Союза, причем на всех уровнях его жиз­ни. Национальность в данном случае означала при­надлежность к тому или иному народу, этническое происхождение… Советский интерна­ционализм был отнюдь не идентичен стирающему этнические различия универсализму. Как раз наобо­рот, определение Советского Союза как социалисти­ческого, интернационалистического содружества государств не позволяло каждому его гражданину забывать о его этническом происхождении. Только коммунистическая партия, воплощающая собой диа­лектический разум, могла решать, где заканчивается национализм и начинается интернационализм — и наоборот.

Процесс приватизации, посредством которой со­вершается переход от коммунизма к капитализму, не менее диалектичен.

Полная отмена частной соб­ственности на средства производства рассматрива­лась теоретиками и практиками советского комму­низма в качестве решающей предпосылки построения… коммуни­стического общества. Только полное огосударствле­ние всей частной собственности могло обеспечить тотальную социальную пластичность, необходимую коммунистической партии для достижения совер­шенно новой… власти над обще­ством, позволяющей изменять его по своему усмо­трению. Ликвидация частной собственности озна­чала радикальный разрыв… со всей историей, понимаемой как история частнособствен­нических отношений. Но, прежде всего, благодаря этому искусство получало преимущество по сравне­нию с природой — природой человека и природой как таковой. Ведь если «естественные права» человека, включая право на частную собственность, отменены, а его «естественные» связи со средой, наследием, культурной традицией оборваны, этот человек может быть спроектирован и создан заново, с нуля… Следовательно, ликвидация частной собственности означала переход из мира природного в мир искусственный, из царства необходимости в царство свободы (свободы политического проекти­рования)…

Поэтому восстановление частной собственности — по крайней мере, на первый взгляд — образует необхо­димую предпосылку завершения коммунистическо­го эксперимента. Соответственно, исчезновение го­сударства с коммунистическим режимом есть нечто большее чем просто политическое событие. Мы зна­ем из истории, что смена политических режимов, систем и способов правления чаще всего не затра­гивает прав на частную собственность… Но после распада Советского Союза ни­какой общественный договор больше не действовал. Огромные территории превратились в бесхозную внеправовую пустыню, которую, как во времена аме­риканского Дикого Запада, необходимо было заново структурировать. Иначе говоря, предстояло разбить её на части, поделить и передать в частное владение — причем по правилам, которые диктовались из центра… Вряд ли здесь можно говорить о полном возвращении к состоя­нию, предшествовавшему огосударствлению частной собственности…

Приватизация оказывается, таким образом, столь же искусственным политическим конструктом, как и огосударствление. То же самое государство, кото­рое некогда провело обобществление собственности ради построения коммунизма, теперь организовало её приватизацию, чтобы построить капитализм.

В обоих случаях частная собственность в равной степени контролируется государственными инстан­циями и в итоге предстаёт… как продукт продуманных стратегий государственного искусства. Так что приватизация как вторичное введение част­ной собственности отнюдь не означает возвращение в естественное состояние — состояние естественного наследования и естественного права. Посткоммунистическое государство, как и его коммунистический предшественник, не просто управляется, но фор­мируется властью. Посткоммунистическая ситуация обнаруживает искусственность капитализма, воз­никновение которого перестает восприниматься как результат «естественного» процесса экономическо­го развития и приобретает характер политического проекта реформирования общества.

Построение капитализма в восточноевропейских странах и особенно в России не является ни след­ствием экономической или политической необхо­димости, ни итогом неизбежного и «органического» исторического процесса. В его основе лежит полити­ческое решение переключить общество от построе­ния коммунизма на построение капитализма — и с этой целью (причем в полном согласии с клас­сическим марксизмом) искусственно создать класс частных собственников, который возглавит это строительство. В процессе приватизации приватное об­наруживает свою фатальную зависимость от го­сударства <…>

_________________

Читать по теме:

Борис ГРОЙС. Постскриптум к «коммунистическому постскриптуму» [интервью].

Алексей ПЕНЗИН. Рецензия на книгу Бориса Гройса «Коммунистический постскриптум»

By
@
backtotop