Жак РАНСЬЕР: Мы либо строим (в каждый момент и в любом отношении) коммунистический мир, либо воспроизводим логику неравенства…

Перевод интервью Жака РАНСЬЕРА (Jacques Rancière; род. 1940 г.), — французского политического философа, почётного профессора университета Париж VIII, руководителя программ Международного философского колледжа, — которое он дал в Чили Федерико ГАЛЕНДЕ (Federico Galende), профессору Университета Чили, 4 декабря 2016 года, о его работе, современной политике, коммунизме, анархизме, популизме и подъёме правых. Интервью вышло по английски тремя годами позже на сайте Verso Books. Русский перевод от «Центра политического анализа» не заставил себя ждать — под заглавием «Правые добились успеха в апелляции к самым примитивным политическим символам» (хотя точнее с оригинала перевод звучал бы как «Крайне-правые снова преуспевают — за счёт обращения к самым примитивным символам идентичности»). Но мы всё равно в качестве заглавия решили взять другую громкую рансьеровскую фразу…

Jacques-Rancière-Foto-Denis-Isla

Фото: Denis Isla / The Clinic

Зимой 2016 года 75-летний Рансьер побывал в Чили по приглашению ректора Университета Вальпараисо, который присвоил ему звание почетного доктора. В полдень, когда он собирался уезжать, я посетил его в отеле, и у нас состоялся волнообразный разговор, без чётких ориентиров и точек, которым философ воспользовался, чтобы обсудить большое количество тем: импульс демократических движений, с которых начался век, и роковой контрапункт, который задал триумф Дональда ТРАМПА, разнообразные конфигурации людей, борьба за равенство и всегда неточные границы между искусством и политикой.

Рансьер — нетипичный философ: далёкий от предсказуемой рефлексивной паузы, которую мы обычно видим в нерешительном ораторе, он говорит на полной скорости, выплёскивая связки предложений, которые взрываются одно за другим, захваченные беспокойной, восторженной прозой, которую он использует, страстно погружаясь в предмет. Его стиль столь же резок, сколь и прост, типичный для человека, кто обнаруживает в философии долгую и культивируемую дружбу, основанную на равенстве как предпосылке всей политики… “  — Federico Galende

 _______

— Возможно, нам следует начать с понятия «народ», понятия, от которого модная политическая философия 90-х отказалась, но которое некоторые ваши книги постарались заново представить. Все шло хорошо, новый век открылся новыми движениями, маршами, «веснами» и интифадами, распадом неолиберальных демократий — и вдруг мы столкнулись с импичментом президента Чили Мишель Бачелет, новым главой Аргентины Макри (после четырёхлетнего правления которого в октябре 2019 г. Аргентина вновь вернулась в «левый пояс» Латинской Америки; интервью, напоминаем, дано в конце 2016 г. — Left.BY), брекситом, Ле Пен, Дональдом Трампом.

— Я считаю, что столетие, как вы говорите, началось со скачка демократических движений, которые в какой-то мере пытались создать новую идею «народа». Такова моя точка зрения. Но я также хочу сказать, что народ не существует per se, это не нечто в себе, а скорее результат строительства: мы — «народ», когда мы встречаемся на площади, когда мы выдвигаем свои требования, но конституция также создает «народ», СМИ создают «народ», и поэтому вопрос, который должен быть поставлен, по крайней мере тот, который меня интересует, это что за «народ» у нас сейчас есть?

— И какой же это «народ»?

— Ну, я бы ответил на вопрос с другой стороны. Я думаю, что в таких странах, как Франция или Соединённые Штаты Америки, наблюдается монополизация этой темы очень небольшим политическим классом. В рамках этого политического класса парламентские правые и левые становятся всё более неразличимыми, утрачивают свои специфические черты и, как правило, становятся более или менее одинаковыми сегодня. В то же время, есть ещё те небольшие движения, которые предлагают другую идею народного движения, которые создают пространство для провозглашения «мы». Это делается для того, чтобы избежать всё более усиливающейся интеграции политической власти и финансовой власти, поэтому у нас снова есть раскол между политической элитой и всеми теми, кто исключен из системы.

— Но Трамп как раз и обращается к существенной части исключённых, не зависимо от того, насколько нам это не нравится.

— Трамп демагогически занимает пустое место: место народа, неспособного представлять себя. Он притворяется, что представляет «глубинную Америку», точно так же, как Марин Ле Пен обращается к «la France profonde« (та же «глубинная», «провинциальная Франция». — Left.BY), тогда как то, что они на самом деле делают, это создают своего рода воображаемую идентификацию сверху. Нельзя забывать, что материей политики является символическое.

— Но в ваших работах материей политики является скорее опыт чувственности, взаимоотношения между телами, жизнь в целом. Здесь, в Чили, существует радиопрограмма под названием «La comunidad de los iguales» (исп. «Сообщество равных». Left.BY), в то время как наши историки в основном в настоящее время находятся между теми, кто всё ещё обращается к голосу тех, у кого нет «голоса», и теми, кто, как Мигель Вальдеррама, постулируют своего рода пост-историю, в которой больше нет никакого центра или оси, нет горизонта, который можно обещать, немного подобно тому, как вы представили это в вашей прекрасной книге о Бела Тарре.

— Да, но я не смешиваю то, что я написал о Бела Тарре, времени ожидания или времени, отдалённого от обещаний истории, с этим воображением, которое имеет пост-историческую или постполитическую природу и которое каким-то образом оказывается функциональным для политики консенсуса. Для меня это идеология тех, кто сегодня монополизирует власть, и защитники этой идеологии, что бы вы ни говорили о пост-истории, прекрасно знают, как маскировать неолиберализм этой ложной политикой консенсуса. Это способствует формированию веры в конец политики или, что ещё хуже, в то, что политику в конечном итоге можно свести к отправлению властьи, когда происходит скорее связь между двумя явлениями: с одной стороны, крайне правые симулируют воплощение народа, стратегически располагаясь вне «истеблишмента» политического класса, а с другой — напоминают нам, что политика не умерла, что ей необходимы символы, ей необходимы определённые механизмы коллективной символизации.

Это — первый пункт…

— А второй?

— Во-вторых, я считаю важным учитывать, что сегодня неолиберализм — это не только экономическое кредо, но и глобальный образ мышления. Такое глобальное мышление предполагает убеждённость в том, что общество может быть основано на неравенстве. Они ненавидят равенство, презирают его, как если бы равенство было чем-то позорным. Но здесь есть и парадокс, поскольку слово «неолиберализм» призвано притворяться, что политика мертва, и в то же время этому же неолиберализму необходимо придать политический аспект. Я считаю, что эти элиты придерживаются неправды: что политика может сводиться к отправлению властьи, а общество может быть основано на неравенстве.

— Да, но так же вроде бы было всегда?

— Но новизна на этот раз заключается в том, что крайние правые снова добиваются успеха в обращении к очень примитивным и элементарным символам идентичности, так что получается слияние символов идентичности, навязанных крайними правыми и политической веры в запрограммированное неравенство. Напомним, что до недавнего времени во Франции, а также в США, правые так себя называть отказывались.

— И до сих пор отказываются…

— (Со смехом) Вправду отказываются? Ну, они ещё покажут себя, как и раньше, в то время как до недавнего времени они говорили «мы — центр», и они также говорили, как бы это ни было неправдой, что они верят в равенство. Новым сегодня является то, что все эти люди провозглашают себя правыми и открыто заявляют, что они хотят неравенства.

— На самом деле Трамп говорит что попало, он говорит почти всё, что приходит ему в голову, он проводит что-то вроде экспериментов в том смысле, что это производит непредсказуемые связи. Он вне «истеблишмента, нападает на самые влиятельные СМИ, осуждает неэффективность финансовой системы, признаёт свою преданность Путину и так далее. И в то же время он призывает к возвращению к довольно условной идентичности, которая далека от экспериментов в любой форме.

— То, что вы говорите, правда. Трамп связывает две формы дискурса, которые обычно противоречат друг другу: с одной стороны, он представляет себя триумфатором, победителем, бизнесменом, который представляет Америку тех, кто выигрывает у Америки проигравших, а с другой — он обращается к исключенным, тем, кто был брошен политическим классом. Это порождает очень необычное слияние между триумфалистской Америкой и Америкой тех, кто страдает. Почему они страдают? Они страдают из-за мексиканцев, латиноамериканцев, иммигрантов? Трамп умело соединил две формы американской идентичности.

— Но мне кажется, что в то же время политика для Вас не имеет к этому никакого отношения. Это не вопрос управления или жизни, даже не вопрос власти. Для вас политика скорее заключается в вечной борьбе между богатыми и бедными.

— Политика для меня фактически заключается в этой борьбе, этой оппозиции, просто богатые и бедные не соответствует определенным социологическим категориям или конкретным социальным группам: они функционируют скорее в символической структуре этой оппозиции. Такие движения, как, например, «Оккупируй Уолл-стрит», являются результатом объединения многих групп, множества идентичностей, различных форм субъективации. В этом смысле место угнетённых неоднородно, оно многогранно, как вы предполагаете, но в то же время они строят себя в оппозиции к неолиберальному отправлению власти.

Jacques-Rancière-Foto2-Denis-Isla

Фото: Denis Isla / The Clinic

— Вот что случилось у нас после студенческого движения в 2011 году: оно оставило свой след, оставило важный след, изменило восприятие….

— Конечно, потому что мы имеем дело с конфигурацией, которая порождает новый тип «народа» в качестве коллективного символа, «народа», который происходит из очень разных источников и при этом занимает одно и то же пространство, одно и то же место. То, что народ таким образом конструирует, это своего рода оппозиция официальному миру, политике, понимаемой как отправление власти.

— Но разве нет определённого конформизма в таком взгляде на вещи? Некоторые люди стали видеть в вас своего рода изощренного социал-демократа…

— (Смеется). Социал-демократ? Никакого отношения это к моей позиции не имеет.

— Ну, я в курсе, но я спрашиваю, потому что здесь, перед вами, я хотел бы знать из первых рук, как вы определяете себя? Как не авангардный коммунист, анархист, левый популист?

— Я определяю себя как радикального демократа. Если коммунизм, о котором вы говорите, пусть даже коммунизм «с человеческим лицом» что-то бы да значил, то это была бы своего рода радикальная демократия, точно так же как анархизм был бы своего рода радикальной демократией. Я имею в виду, что то, за что я выступаю, на самом деле является радикальной реализацией принципа равенства, и это, безусловно, не имеет ничего общего с социал-демократией, которая, как мы знаем, является частью парламентской политики. Что касается популизма, то я думаю, что это очень двусмысленное понятие, отчасти потому, что, с одной стороны, оно относится к народу как к очень важному символу политики, а с другой стороны, оно обозначает, как нам известно, очень специфическую форму отношений между народом и лидером.

— Как вы видите это применительно к США?

— Я думаю, что то, что произошло в Соединённых Штатах (и не только в США), политики сочли полезным создать врагов такого рода: популизм — это враг, популизм — это то, что есть на другой стороне, и все, кто не согласен с теми из нас, кто в настоящее время обладает властью, являются популистами. Они подумали, что это разумно, а потом случился Трамп.

— И для Рансьера левый популизм – не лучший выбор?

— Как левые активисты, мы не можем говорить о «популизме», поскольку под этим названием обычно подразумевается монополизация демократических сил харизматическим лидером, например, Кристиной Киршнер, которая явно пыталась править, воплощая в себе весь народ. Небольшая проблема заключается в том, что народ не может быть «воплощён».

— Нет, конечно, нет, но я имел в виду не выражение или воплощение, а спонтанное распространение сетей сотрудничества, которые действуют за пределами крупных финансовых центров и политического «истеблишмента». Философ Родриго Карми говорит об интифадах без проводников и авангарда, а Каурисмяки называет все это «идиллическим коммунизмом», коммунизмом, имманентным телесным практикам и не вписывающимся ни в какой утопический горизонт. Вы сами говорите об этом в предисловии под названием «Радикальный разрыв» к книге Бланки «К вечности – через звезды»: «Коммунизм — это равенство людей, разделяющих одно и то же знание небес». Это очень интересное определение, которое по ходу дела утверждает неразделимый характер разума: разум как нечто общее всегда, что каждый может использовать и подчинять своей воле.

— Ну, конечно, интифада без авангарда предполагает, что равенство разума является основой коммунизма, а это значит, что в основе коммунизма лежит это кредо, вера в разум, который разделяют все. Это главное для меня — уверенность в способностях каждого человека, и это не имеет ничего общего, например, с представлениями Негри и Хардта об общем интеллекте или о якобы общих навыках, которые порождаются новыми технологиями.

Я не мыслю подобным образом, это не то, что я имею в виду, а то, что коммунизм — это нечто построенное или сотканное в каждый момент, в любом отношении. Меня интересует то, что в каждый из этих моментов, в каждом типе отношений, в каждый момент времени можно предположить равенство или воспроизвести неравенство. И поэтому мы либо строим коммунистический мир, либо воспроизводим логику неравенства.

— Я не могу не согласиться с этим. В любом случае, равенство является для вас предположением, а не обещанием или чем-то, что мы стремимся завоевать. Это отправная точка, которая на практике создаёт впечатление, что она носит явно перформативный характер. Когда это происходит, логика спектакля уступает место логике карнавала, и что-то из этого произошло в Чили с 2011 года.

— Это правда, я считаю, что мы должны учитывать все формы творчества, все способы мышления, которые включаются или используются, когда обычный порядок вещей нарушается. Мы в какой-то мере являемся свидетельством всех этих революционных движений, всех тех революционных времён, всех тех революционных дней, когда люди делают множество вещей: перформансы, акции или праздничные мероприятия, вечеринки (в оригинале — «fiestas». — Left.BY), чья непокорность подрывает силы неравенства. Это моменты, когда мужчины, женщины, люди могут доказать себе свою способность делать то, для чего они не должны были обладать никакими дополнительными возможностями. Но это только одна сторона вопроса; другая имеет отношение к временной реальности, которую вы очень хорошо подытоживаете в фигуре карнавала.

— Но я догадываюсь, вы не любите карнавал?

— Нет, дело не в том, что мне это не нравится; проблема с карнавалом заключается в том, что это одна из форм народного изобретения или народной перверсии, которая возникает как реакция на определенные институциональные рамки. Каждый год наступает время, когда мужчины или женщины из простого народа становятся королями или королевами и разрушают мир, переворачивают его или переворачивают вверх дном, но делают это только на определенный срок. И для меня это отличается от способностей народа, которые появляются в неожиданные моменты, без какой-либо программы или расписания. Карнавал — это время народа, но после него все возвращаются домой, возвращаются к работе, возвращаются к своему обычному состоянию.

См. об этом ещё: «Главная идея в концепции карнавала М. Бахтина, с которой трудно согласиться, – это категорическое противопоставление карнавала официальному празднику и всей системе власти вообще, как государственной, светской, так и церковной. Причем этой оппозиции придается ценностная нагрузка: все официальное оценивается как застывшее, устаревшее, отжившее, несущее неправду и насилие; а все карнавальное – это нечто новое, живое и свободное <…> Карнавал понимается как нечто подлинное, истинное, лучшее. Карнавал – “это вторая жизнь народа, организованная на начале смеха. Это его праздничная жизнь. Праздничность – существенная особенность всех смеховых обрядово-зрелищных форм средневековья”…». — ТОПОС.

Что я думаю об этих ритуалах, так это то, что они не оказывают подрывного действия, отчасти потому, что для меня то, что включено в приостановление недееспособности, которое другие приписывают нам, является чем-то определённо иным: это изобретение новой временной реальности.

220px-Nights_of_Labor— Как в «Пролетарских ночах»

— Именно. Из этой книги я могу привести довольно случайный пример: эта «пролетарская ночь» началась в начале марта и должна была бы длиться до тридцать первого, потому что после этого, как мы все знаем, начинается апрель. Но любопытно, что здесь не было апреля, а тридцать второго марта, а затем тридцать третьего марта и так далее. Это всего лишь случайность, но она иллюстрирует эту идею перверсии времени или изобретения нового времени.

— Но в основе карнавала лежит то, о чём все время забывают: внезапный взрыв эгалитарного потенциала народных традиций. Разве это не форма коллективного перформанса, который в точности является предметом и искусства, и политики?

— Конечно, потому что в народных движениях и практиках интересна именно неразличимость между политическим перформансом и художественным исполнением. У нас есть идея о политике как о способе перемещения, способе самоорганизации тел, о демаркации временных интервалов. Это в равной степени проявляется как в самых последних политических движениях, так и в самых последних художественных представлениях. И поэтому, на мой взгляд, следует говорить о двух совершенно разных попытках: первая — вывести на сцену искусства все политические означающие, воссоздать политику с точки зрения искусства, а вторая состоит в связях или расплывчатых отношениях, которые уже существуют между теми формами, которые нам известны из практики политического протеста, и теми, которые вытекают из художественного исполнения или творчества.

Что я думаю об этих практиках, так это то, что они неопределимы…

— Как и связь между ними…

— И связь тоже, и граница, которая неточна. И это я противопоставляю художественному притязанию воссоздать слово политики через инструменты искусства.

Источник — «Центр политического анализа»

________

Читать ещё:

Жак РАНСЬЕР. Десять тезисов о политике

Тодд МЭЙ. Анархизм: от Фуко к Рансьеру

Этьен БАЛИБАР. Коммунизм и свобода — что общего?

Зигмунт БАУМАН: «Я считаю себя социалистом…»

«Одиночества языка не бывает»: философ Жак Рансьер о разных ролях художественного слова

Жак Рансьер. Эстетическая революция и её последствия

 


Comments are closed.

Мы в facebook

Мы Вконтакте

Мы в facebook

Мы Вконтакте

Жак РАНСЬЕР: Мы либо строим (в каждый момент и в любом отношении) коммунистический мир, либо воспроизводим логику неравенства…

Jacques-Rancière-Foto-Denis-Isla 16/08/2021

Перевод интервью Жака РАНСЬЕРА (Jacques Rancière; род. 1940 г.), — французского политического философа, почётного профессора университета Париж VIII, руководителя программ Международного философского колледжа, — которое он дал в Чили Федерико ГАЛЕНДЕ (Federico Galende), профессору Университета Чили, 4 декабря 2016 года, о его работе, современной политике, коммунизме, анархизме, популизме и подъёме правых. Интервью вышло по английски тремя годами позже на сайте Verso Books. Русский перевод от «Центра политического анализа» не заставил себя ждать — под заглавием «Правые добились успеха в апелляции к самым примитивным политическим символам» (хотя точнее с оригинала перевод звучал бы как «Крайне-правые снова преуспевают — за счёт обращения к самым примитивным символам идентичности»). Но мы всё равно в качестве заглавия решили взять другую громкую рансьеровскую фразу…

Jacques-Rancière-Foto-Denis-Isla

Фото: Denis Isla / The Clinic

Зимой 2016 года 75-летний Рансьер побывал в Чили по приглашению ректора Университета Вальпараисо, который присвоил ему звание почетного доктора. В полдень, когда он собирался уезжать, я посетил его в отеле, и у нас состоялся волнообразный разговор, без чётких ориентиров и точек, которым философ воспользовался, чтобы обсудить большое количество тем: импульс демократических движений, с которых начался век, и роковой контрапункт, который задал триумф Дональда ТРАМПА, разнообразные конфигурации людей, борьба за равенство и всегда неточные границы между искусством и политикой.

Рансьер — нетипичный философ: далёкий от предсказуемой рефлексивной паузы, которую мы обычно видим в нерешительном ораторе, он говорит на полной скорости, выплёскивая связки предложений, которые взрываются одно за другим, захваченные беспокойной, восторженной прозой, которую он использует, страстно погружаясь в предмет. Его стиль столь же резок, сколь и прост, типичный для человека, кто обнаруживает в философии долгую и культивируемую дружбу, основанную на равенстве как предпосылке всей политики… “  — Federico Galende

 _______

— Возможно, нам следует начать с понятия «народ», понятия, от которого модная политическая философия 90-х отказалась, но которое некоторые ваши книги постарались заново представить. Все шло хорошо, новый век открылся новыми движениями, маршами, «веснами» и интифадами, распадом неолиберальных демократий — и вдруг мы столкнулись с импичментом президента Чили Мишель Бачелет, новым главой Аргентины Макри (после четырёхлетнего правления которого в октябре 2019 г. Аргентина вновь вернулась в «левый пояс» Латинской Америки; интервью, напоминаем, дано в конце 2016 г. — Left.BY), брекситом, Ле Пен, Дональдом Трампом.

— Я считаю, что столетие, как вы говорите, началось со скачка демократических движений, которые в какой-то мере пытались создать новую идею «народа». Такова моя точка зрения. Но я также хочу сказать, что народ не существует per se, это не нечто в себе, а скорее результат строительства: мы — «народ», когда мы встречаемся на площади, когда мы выдвигаем свои требования, но конституция также создает «народ», СМИ создают «народ», и поэтому вопрос, который должен быть поставлен, по крайней мере тот, который меня интересует, это что за «народ» у нас сейчас есть?

— И какой же это «народ»?

— Ну, я бы ответил на вопрос с другой стороны. Я думаю, что в таких странах, как Франция или Соединённые Штаты Америки, наблюдается монополизация этой темы очень небольшим политическим классом. В рамках этого политического класса парламентские правые и левые становятся всё более неразличимыми, утрачивают свои специфические черты и, как правило, становятся более или менее одинаковыми сегодня. В то же время, есть ещё те небольшие движения, которые предлагают другую идею народного движения, которые создают пространство для провозглашения «мы». Это делается для того, чтобы избежать всё более усиливающейся интеграции политической власти и финансовой власти, поэтому у нас снова есть раскол между политической элитой и всеми теми, кто исключен из системы.

— Но Трамп как раз и обращается к существенной части исключённых, не зависимо от того, насколько нам это не нравится.

— Трамп демагогически занимает пустое место: место народа, неспособного представлять себя. Он притворяется, что представляет «глубинную Америку», точно так же, как Марин Ле Пен обращается к «la France profonde« (та же «глубинная», «провинциальная Франция». — Left.BY), тогда как то, что они на самом деле делают, это создают своего рода воображаемую идентификацию сверху. Нельзя забывать, что материей политики является символическое.

— Но в ваших работах материей политики является скорее опыт чувственности, взаимоотношения между телами, жизнь в целом. Здесь, в Чили, существует радиопрограмма под названием «La comunidad de los iguales» (исп. «Сообщество равных». Left.BY), в то время как наши историки в основном в настоящее время находятся между теми, кто всё ещё обращается к голосу тех, у кого нет «голоса», и теми, кто, как Мигель Вальдеррама, постулируют своего рода пост-историю, в которой больше нет никакого центра или оси, нет горизонта, который можно обещать, немного подобно тому, как вы представили это в вашей прекрасной книге о Бела Тарре.

— Да, но я не смешиваю то, что я написал о Бела Тарре, времени ожидания или времени, отдалённого от обещаний истории, с этим воображением, которое имеет пост-историческую или постполитическую природу и которое каким-то образом оказывается функциональным для политики консенсуса. Для меня это идеология тех, кто сегодня монополизирует власть, и защитники этой идеологии, что бы вы ни говорили о пост-истории, прекрасно знают, как маскировать неолиберализм этой ложной политикой консенсуса. Это способствует формированию веры в конец политики или, что ещё хуже, в то, что политику в конечном итоге можно свести к отправлению властьи, когда происходит скорее связь между двумя явлениями: с одной стороны, крайне правые симулируют воплощение народа, стратегически располагаясь вне «истеблишмента» политического класса, а с другой — напоминают нам, что политика не умерла, что ей необходимы символы, ей необходимы определённые механизмы коллективной символизации.

Это — первый пункт…

— А второй?

— Во-вторых, я считаю важным учитывать, что сегодня неолиберализм — это не только экономическое кредо, но и глобальный образ мышления. Такое глобальное мышление предполагает убеждённость в том, что общество может быть основано на неравенстве. Они ненавидят равенство, презирают его, как если бы равенство было чем-то позорным. Но здесь есть и парадокс, поскольку слово «неолиберализм» призвано притворяться, что политика мертва, и в то же время этому же неолиберализму необходимо придать политический аспект. Я считаю, что эти элиты придерживаются неправды: что политика может сводиться к отправлению властьи, а общество может быть основано на неравенстве.

— Да, но так же вроде бы было всегда?

— Но новизна на этот раз заключается в том, что крайние правые снова добиваются успеха в обращении к очень примитивным и элементарным символам идентичности, так что получается слияние символов идентичности, навязанных крайними правыми и политической веры в запрограммированное неравенство. Напомним, что до недавнего времени во Франции, а также в США, правые так себя называть отказывались.

— И до сих пор отказываются…

— (Со смехом) Вправду отказываются? Ну, они ещё покажут себя, как и раньше, в то время как до недавнего времени они говорили «мы — центр», и они также говорили, как бы это ни было неправдой, что они верят в равенство. Новым сегодня является то, что все эти люди провозглашают себя правыми и открыто заявляют, что они хотят неравенства.

— На самом деле Трамп говорит что попало, он говорит почти всё, что приходит ему в голову, он проводит что-то вроде экспериментов в том смысле, что это производит непредсказуемые связи. Он вне «истеблишмента, нападает на самые влиятельные СМИ, осуждает неэффективность финансовой системы, признаёт свою преданность Путину и так далее. И в то же время он призывает к возвращению к довольно условной идентичности, которая далека от экспериментов в любой форме.

— То, что вы говорите, правда. Трамп связывает две формы дискурса, которые обычно противоречат друг другу: с одной стороны, он представляет себя триумфатором, победителем, бизнесменом, который представляет Америку тех, кто выигрывает у Америки проигравших, а с другой — он обращается к исключенным, тем, кто был брошен политическим классом. Это порождает очень необычное слияние между триумфалистской Америкой и Америкой тех, кто страдает. Почему они страдают? Они страдают из-за мексиканцев, латиноамериканцев, иммигрантов? Трамп умело соединил две формы американской идентичности.

— Но мне кажется, что в то же время политика для Вас не имеет к этому никакого отношения. Это не вопрос управления или жизни, даже не вопрос власти. Для вас политика скорее заключается в вечной борьбе между богатыми и бедными.

— Политика для меня фактически заключается в этой борьбе, этой оппозиции, просто богатые и бедные не соответствует определенным социологическим категориям или конкретным социальным группам: они функционируют скорее в символической структуре этой оппозиции. Такие движения, как, например, «Оккупируй Уолл-стрит», являются результатом объединения многих групп, множества идентичностей, различных форм субъективации. В этом смысле место угнетённых неоднородно, оно многогранно, как вы предполагаете, но в то же время они строят себя в оппозиции к неолиберальному отправлению власти.

Jacques-Rancière-Foto2-Denis-Isla

Фото: Denis Isla / The Clinic

— Вот что случилось у нас после студенческого движения в 2011 году: оно оставило свой след, оставило важный след, изменило восприятие….

— Конечно, потому что мы имеем дело с конфигурацией, которая порождает новый тип «народа» в качестве коллективного символа, «народа», который происходит из очень разных источников и при этом занимает одно и то же пространство, одно и то же место. То, что народ таким образом конструирует, это своего рода оппозиция официальному миру, политике, понимаемой как отправление власти.

— Но разве нет определённого конформизма в таком взгляде на вещи? Некоторые люди стали видеть в вас своего рода изощренного социал-демократа…

— (Смеется). Социал-демократ? Никакого отношения это к моей позиции не имеет.

— Ну, я в курсе, но я спрашиваю, потому что здесь, перед вами, я хотел бы знать из первых рук, как вы определяете себя? Как не авангардный коммунист, анархист, левый популист?

— Я определяю себя как радикального демократа. Если коммунизм, о котором вы говорите, пусть даже коммунизм «с человеческим лицом» что-то бы да значил, то это была бы своего рода радикальная демократия, точно так же как анархизм был бы своего рода радикальной демократией. Я имею в виду, что то, за что я выступаю, на самом деле является радикальной реализацией принципа равенства, и это, безусловно, не имеет ничего общего с социал-демократией, которая, как мы знаем, является частью парламентской политики. Что касается популизма, то я думаю, что это очень двусмысленное понятие, отчасти потому, что, с одной стороны, оно относится к народу как к очень важному символу политики, а с другой стороны, оно обозначает, как нам известно, очень специфическую форму отношений между народом и лидером.

— Как вы видите это применительно к США?

— Я думаю, что то, что произошло в Соединённых Штатах (и не только в США), политики сочли полезным создать врагов такого рода: популизм — это враг, популизм — это то, что есть на другой стороне, и все, кто не согласен с теми из нас, кто в настоящее время обладает властью, являются популистами. Они подумали, что это разумно, а потом случился Трамп.

— И для Рансьера левый популизм – не лучший выбор?

— Как левые активисты, мы не можем говорить о «популизме», поскольку под этим названием обычно подразумевается монополизация демократических сил харизматическим лидером, например, Кристиной Киршнер, которая явно пыталась править, воплощая в себе весь народ. Небольшая проблема заключается в том, что народ не может быть «воплощён».

— Нет, конечно, нет, но я имел в виду не выражение или воплощение, а спонтанное распространение сетей сотрудничества, которые действуют за пределами крупных финансовых центров и политического «истеблишмента». Философ Родриго Карми говорит об интифадах без проводников и авангарда, а Каурисмяки называет все это «идиллическим коммунизмом», коммунизмом, имманентным телесным практикам и не вписывающимся ни в какой утопический горизонт. Вы сами говорите об этом в предисловии под названием «Радикальный разрыв» к книге Бланки «К вечности – через звезды»: «Коммунизм — это равенство людей, разделяющих одно и то же знание небес». Это очень интересное определение, которое по ходу дела утверждает неразделимый характер разума: разум как нечто общее всегда, что каждый может использовать и подчинять своей воле.

— Ну, конечно, интифада без авангарда предполагает, что равенство разума является основой коммунизма, а это значит, что в основе коммунизма лежит это кредо, вера в разум, который разделяют все. Это главное для меня — уверенность в способностях каждого человека, и это не имеет ничего общего, например, с представлениями Негри и Хардта об общем интеллекте или о якобы общих навыках, которые порождаются новыми технологиями.

Я не мыслю подобным образом, это не то, что я имею в виду, а то, что коммунизм — это нечто построенное или сотканное в каждый момент, в любом отношении. Меня интересует то, что в каждый из этих моментов, в каждом типе отношений, в каждый момент времени можно предположить равенство или воспроизвести неравенство. И поэтому мы либо строим коммунистический мир, либо воспроизводим логику неравенства.

— Я не могу не согласиться с этим. В любом случае, равенство является для вас предположением, а не обещанием или чем-то, что мы стремимся завоевать. Это отправная точка, которая на практике создаёт впечатление, что она носит явно перформативный характер. Когда это происходит, логика спектакля уступает место логике карнавала, и что-то из этого произошло в Чили с 2011 года.

— Это правда, я считаю, что мы должны учитывать все формы творчества, все способы мышления, которые включаются или используются, когда обычный порядок вещей нарушается. Мы в какой-то мере являемся свидетельством всех этих революционных движений, всех тех революционных времён, всех тех революционных дней, когда люди делают множество вещей: перформансы, акции или праздничные мероприятия, вечеринки (в оригинале — «fiestas». — Left.BY), чья непокорность подрывает силы неравенства. Это моменты, когда мужчины, женщины, люди могут доказать себе свою способность делать то, для чего они не должны были обладать никакими дополнительными возможностями. Но это только одна сторона вопроса; другая имеет отношение к временной реальности, которую вы очень хорошо подытоживаете в фигуре карнавала.

— Но я догадываюсь, вы не любите карнавал?

— Нет, дело не в том, что мне это не нравится; проблема с карнавалом заключается в том, что это одна из форм народного изобретения или народной перверсии, которая возникает как реакция на определенные институциональные рамки. Каждый год наступает время, когда мужчины или женщины из простого народа становятся королями или королевами и разрушают мир, переворачивают его или переворачивают вверх дном, но делают это только на определенный срок. И для меня это отличается от способностей народа, которые появляются в неожиданные моменты, без какой-либо программы или расписания. Карнавал — это время народа, но после него все возвращаются домой, возвращаются к работе, возвращаются к своему обычному состоянию.

См. об этом ещё: «Главная идея в концепции карнавала М. Бахтина, с которой трудно согласиться, – это категорическое противопоставление карнавала официальному празднику и всей системе власти вообще, как государственной, светской, так и церковной. Причем этой оппозиции придается ценностная нагрузка: все официальное оценивается как застывшее, устаревшее, отжившее, несущее неправду и насилие; а все карнавальное – это нечто новое, живое и свободное <…> Карнавал понимается как нечто подлинное, истинное, лучшее. Карнавал – “это вторая жизнь народа, организованная на начале смеха. Это его праздничная жизнь. Праздничность – существенная особенность всех смеховых обрядово-зрелищных форм средневековья”…». — ТОПОС.

Что я думаю об этих ритуалах, так это то, что они не оказывают подрывного действия, отчасти потому, что для меня то, что включено в приостановление недееспособности, которое другие приписывают нам, является чем-то определённо иным: это изобретение новой временной реальности.

220px-Nights_of_Labor— Как в «Пролетарских ночах»

— Именно. Из этой книги я могу привести довольно случайный пример: эта «пролетарская ночь» началась в начале марта и должна была бы длиться до тридцать первого, потому что после этого, как мы все знаем, начинается апрель. Но любопытно, что здесь не было апреля, а тридцать второго марта, а затем тридцать третьего марта и так далее. Это всего лишь случайность, но она иллюстрирует эту идею перверсии времени или изобретения нового времени.

— Но в основе карнавала лежит то, о чём все время забывают: внезапный взрыв эгалитарного потенциала народных традиций. Разве это не форма коллективного перформанса, который в точности является предметом и искусства, и политики?

— Конечно, потому что в народных движениях и практиках интересна именно неразличимость между политическим перформансом и художественным исполнением. У нас есть идея о политике как о способе перемещения, способе самоорганизации тел, о демаркации временных интервалов. Это в равной степени проявляется как в самых последних политических движениях, так и в самых последних художественных представлениях. И поэтому, на мой взгляд, следует говорить о двух совершенно разных попытках: первая — вывести на сцену искусства все политические означающие, воссоздать политику с точки зрения искусства, а вторая состоит в связях или расплывчатых отношениях, которые уже существуют между теми формами, которые нам известны из практики политического протеста, и теми, которые вытекают из художественного исполнения или творчества.

Что я думаю об этих практиках, так это то, что они неопределимы…

— Как и связь между ними…

— И связь тоже, и граница, которая неточна. И это я противопоставляю художественному притязанию воссоздать слово политики через инструменты искусства.

Источник — «Центр политического анализа»

________

Читать ещё:

Жак РАНСЬЕР. Десять тезисов о политике

Тодд МЭЙ. Анархизм: от Фуко к Рансьеру

Этьен БАЛИБАР. Коммунизм и свобода — что общего?

Зигмунт БАУМАН: «Я считаю себя социалистом…»

«Одиночества языка не бывает»: философ Жак Рансьер о разных ролях художественного слова

Жак Рансьер. Эстетическая революция и её последствия

 

By
@
backtotop