Альберто ГАРСОН: Коммунизм — это способ решения социальных и экологических проблем в условиях экономической системы, которая ведёт нас к катастрофе («Jacobin», США)

Премьер-министр Испании Педро САНЧЕС представил в воскресенье 12 января состав своего нового коалиционного правительства, в которое вошёл первый со времён франксистской диктатуры министр-коммунист. Им стал Альберто ГАРСОН — лидер «Объединённых левых» — «зонтичной» группы, включающей в себя Коммунистическую партию Испании (PCE), членом которой он является. Он в течение последних трёх лет был ключевым игроком в стремлении коалиции радикальных левых Unidas Podemos, сформированной из партии Podemos, «Объединённых левых» и ряда других мелких левых партий и движений Испании, войти в правительство.

MADRID, SPAIN - JANUARY 04: Izquierda Unida (United Left) party leader Alberto Garzon speaks during the investiture debate at the Spanish Parliament on January 04, 2020 in Madrid, Spain. Spanish Socialist party (PSOE) won again the general elections last November 10th but they need support from other parties to make government in coalition with left wing party Unidas Podemos (United We Can). (Photo by Pablo Blazquez Dominguez/Getty Images)

Альберто ГАРСОН выступает в испанском парламенте во время дебатов по поводу утверждения коалиционного правительства, 4 января 2020 г. Фото: Pablo Blazquez Dominguez / Getty Images.

В апреле 2019 года Гарсон дал подробное интервью сотрудникам американского левого издания Jacobin Эогану ГИЛМАРТИНУ и Томми ГРИНУ, которое в итоге было опубликовано в Tribune. Теперь Jacobin публикует большой фрагмент, не вошедший в интервью, в котором Гарсон говорил о том, что может означать коммунизм в XXI веке — и на что левые могут надеяться, обладая властью правительства.

_______

— Вы недавно опубликовал книгу под названием «Por que soy comunista» («Почему я коммунист»). Что именно значит быть коммунистом сегодня?

— Проблемы, от которых страдают семьи рабочих в Испании, в значительной степени связаны с тем, что мотив прибыли ставится выше любой ощутимой социальной выгоды или пользы. Есть семьи, которые страдают от холода всю зиму, потому что они не могут позволить себе оплачивать счета за электроэнергию, поскольку энергетические компании решили поднять цены в эти месяцы, чтобы максимизировать прибыль. Другие подобные примеры можно найти в арендных платежах и приватизации общественного здравоохранения, поскольку оказание экстренной медицинской помощи на аутсорсинге всё чаще ставится в приоритетное положение — в ущерб первичной медицинской помощи.

Это ухудшает качество жизни людей даже в одной из стран с самой высокой продолжительностью жизни, — сразу после Японии. И всё это потому, что рыночные критерии ставятся выше всего. Когда приоритеты рынка должны быть главными критериями управления, мы явно сталкиваемся с проблемой, а также с противоречием между логикой капитализма, ориентированной на получение прибыли, и потребностями обычных семей.

Понимание этого лежит в основе того, что я подразумеваю под коммунизмом.

Мой коммунизм не является фольклорным, символическим или эстетическим коммунизмом, который существует за счёт ностальгии. Это способ решения социальных и экологических проблем, с которыми мы сталкиваемся — в лице экономической системы, которая ведёт нас к катастрофе. Он работает с этимологией того, что предполагает термин «радикал» (букв. «коренной» от лат. radix — «корень». — Left.BY), ориентирующий на поиск корней проблем.

Итак, моя идея коммунизма очень открыта. Возможно, в других странах это понимают по-другому, но в Испании коммунисты — это те, кто способствовал установлению демократии в 1970-х годах и кто защищал Вторую Республику в 1930-х годах. Коммунизм [тут] не имеет такой же коннотации, как в Восточной Европе или в местах, где антикоммунистическая пропаганда была чрезвычайно эффективной.

И это видение коммунизма должно понимать необходимость учитывать проблемы, с которыми мы сталкиваемся сегодня. Исторически социализм не принимал во внимание такие вопросы, как феминизм и экологизм, однако они должны быть включены. Это не ново — так было ещё с 1980-х годов… Но Испания — одна из стран в мире, где феминизм в настоящее время наиболее силён, и мы являемся одной из тех европейских стран, на которые наиболее сильное влияние окажет изменение климата и экологический коллапс.

Нам нужно создать пространство, которое я бы назвал «эко-социалистическим» или «эко-коммунистическим» — хотя, в конце концов, «лейблы» меня мало интересуют. Я гораздо больше обеспокоен тем, что люди понимают, что мы хотим сделать — создать альтернативу обществу, в котором доминирует накопление частной прибыли.

В Испании больше нет крупного промышленного рабочего класса в традиционном смысле этого слова. Многие из испанских социальных классов являются рассеянными и разнородными, и многие из них являются как радикальными, так и левыми. В недавнем опросе BBVA 90% респондентов высказались за повышение налогов на банки и ограничение высоких зарплат. В этом смысле, это очень прогрессивное общество, но находящееся в совершенно ином контексте, чем фордистский капитализм. Нет тысяч фирм в классическом фордистском смысле, где все трудятся вместе в одном физическом пространстве. В настоящее время рабочее место — это не то место, где люди строят свою жизнь и формы сообщества; жизнь происходит в гораздо большей степени по соседству и даже в Интернете.

Крупнейший профсоюз Испании («Рабочие комиссии», исп. Comisiones Obreras, CCOO; первоначально тесно связанный с компартией, в конце 1980-х годов профсоюз CCOO предпочёл от неё дистанцироваться. Left.BY) в последнее время был вынужден задуматься. Исторически профсоюзы стремились заключить корпоративистский договор с капиталом. У них никогда не было более широкого альтернативного предложения для страны. Это загнало профсоюзы в ловушку в послевоенную эпоху, когда конфликт между капиталом и трудом был институционализирован.

Сегодня на другой стороны нет никого, кто был бы заинтересован в диалоге. Корпорации не хотят говорить с профсоюзами. Профсоюзы должны подумать о том, как лучше изложить новые формулы. Многие работники с нестандартной (прекарной) занятостью в настоящее время не являются членами профсоюзов, отчасти из-за юридических барьеров для организации. Выход за пределы этого означает преодоление традиционных границ, которые ограничивают движение.

В последние годы профсоюзное движение Испании боролось с сокращением государственных служащих (в 2010-х на десять уволенных или ушедших на пенсию врачей, учителей или полицейских приходился только один принятый на службу. — Left.BY) и пенсий, но оно было менее решающей силой, чем общественные движения.

Вот тут и вступают левые политические партии. У нас две разные культуры, которые иногда могут затруднить такую ​​связь. Сначала вы сталкиваетесь друг с другом, а затем вы должны начать сближаться и работать вместе. И нам нужно действовать быстро. На мой взгляд, никаких левых преобразований в этой стране не будет, если её не поддержат профсоюзы и политические партии.

Но мы также должны иметь возможность эффективно связывать организованных игроков по всем направлениям. В последние годы основными мобилизациями, — такими как «Возмущённые» (Indignados) в 2011 и 2014 годах, — были социальные движения. Профсоюзы были в стороне. Конечно, было много профсоюзных активистов в рамках этих социальных мобилизаций, но они не были там по направлению и не как часть какого-то стратегического шага.

Забастовки являются мощными в той степени, в какой конфликт становится институционализированным и признанным в качестве подлежащего переговорам. Проблема заключается в том, что крупные компании не признают забастовки сегодня так же, как они могли бы рассматриваться, скажем, тридцать лет назад. Тогда можно было временно остановить индустриальный сектор, и страна была бы парализована до тех пор, пока продолжается забастовка. Сегодня мощь промышленного сектора настолько сильно ослаблена, что подобные забастовки не возымели бы такого же эффекта.

— Хотя Дэвид ХАРВИ будет утверждать, что в новом «городском» рабочем классе есть и другие сектора, которые могут парализовать страну подобным образом…

— Да. На самом деле феминистское движение в настоящее время экспериментирует с этим. Феминистское движение призвало к «забастовке по уходу» («care strike»), что означает, что сфера ухода и домашнего хозяйства так же затронуты, — как и традиционные сферы труда. Такая забастовка выходит за рамки классической забастовки, которая может повлиять на определённые сектора с большим количеством работающих женщин (например, сфера услуг или банки). Она включает ряд секторов, которые не подпадают под то, что формально считается «работой», а вместо этого акцент делается на непризнанных формах труда, — таких как «уход» в контексте семьи*.

В самом общем смысле забастовки нацелена ​​на то, чтобы женщины перестали делать работу, которая всегда признавалась женской, и так сделать её видимой обществу. Девиз феминистской забастовки: «Если мы остановимся, остановится мир». Это повторение произошедшего в Исландии 24 октября 1975 года события, когда 90% исландок объявили забастовку, чтобы заявить о правах на своё индивидуальное и социальное развитие на равных правах с мужчинами. Они не только не пошли на работу, но и оставили своих детей на попечение мужей. Это тогда парализовало страну… Но, разумеется. социальные требования феминисток дополняются экономическими: они считают, что мужчины специально обеспечивают безработицу для женщин, чтобы те занимались детьми и домашней неоплачиваемой работой, выступают за устранение гендерного разрыва в зарплате и «стеклянного потолка» в карьере. — Left.BY.

Это интересно, потому что забастовка, вероятно, будет успешной. Но это будет в тех секторах, где такая [женская] забастовка ранее не была бы таковой. И в тех секторах, где раньше это приводило к успеху, последствия не будут ощущаться в той же степени, как в тех многих секторах, где доминируют мужчины.

Это новая и экспериментальная форма забастовки, — которую мы видели и в прошлогодней мобилизации Международного женского дня, — работающей над созданием новых механизмов, чтобы указать на материальные реалии, которые мы только что упомянули.

В прошлом году [консервативное] правительство «Народной партии» было вынуждено реформировать систему государственного пенсионного обеспечения, потому что пенсионеры ежедневно собирались перед национальным парламентом, а также в других регионах и провинциях по всей Испании. [Так что] этот механизм давления продолжает работать. И многие мелкие забастовки в таких сферах или компаниях, как Vodafone, добились успехов и победили.

Но мы не говорим об общих забастовках здесь — мы говорим о других, более ограниченных и специфических событиях. Левые вынуждены вводить новшества, потому что Испания имеет свой специфический промышленный состав и вес — у Испании нет такого же промышленного влияния, как, например, у некоторых стран Центральной Европы.

— Как бы вы оценили левые популистские движения, возникшие в Европе в последние годы? Политические силы, такие как ваши союзники Podemos или «Непокорённая Франция«, смогли продвинуться на избирательном поле, но в обществах, где отсутствуют сильные формы коллективной организации и идентификации…

— Опыт, который можно считать «лево-популистским», выиграл, будучи в душе анти-истеблишментом. Я думаю, что это очень важно, потому что это означает порвать с традициями «третьего пути» левых, который принял ограничения политической системы, — и здесь приходит на ум знаменитое утверждение Маргарет ТЭТЧЕР о том, что Тони БЛЭР является её «величайшим достижением». Разрыв с этим является одним из достоинств этих разнородных движений, от латиноамериканских версий до корбинизма, платформы Меланшона во Франции или Podemos и его различных течений здесь.

В Испании был востребован особого рода популизм, который в какой-то мере отошёл от традиций и культуры левых. Я не думаю, что так должно быть. Корбин ясно представляет связь с историческими британскими традициями социализма и рабочего движения. Существовала определённая часть Podemos, наиболее чётко представленная [соучредителем партии и бывшим руководителем её политических кампаний] Иньиго ЭРРЕХОНОМ, который выбирает разновидность  популизма, дистанцирующегося от таких традиций.

В любом случае, я думаю, что основным достоинством этих различных движений был вид разрыва, который они представляли. Как указал Карл ПОЛАНЬИ, бывают моменты, когда свободный рынок порождает огромное количество «неудачников», особенно, когда он делает значительные успехи в своём общем управлении нашей жизнью (точно так же, как глобализация порождает победителей и проигравших). Не ясно и не предопределено, на чью политическую сторону встанут эти «неудачники» в поисках защиты. Теоретически это может быть что угодно — даже фашизм.

Вот тут-то и начинается политическая борьба…

Pablo-Iglesias-Alberto-Garzon-elecciones_EDIIMA20190411_1231_5

Лидер Podemos Пабло ИГЛЕСИАС с Альберто ГАРСОНОМ на митинге Unidos Podemos. Фото: Tribune

Таким образом, левые организации, которые достигли наилучших результатов [на выборах], сумели связать это чувство разрыва с устоявшимся способом ведения дел и предложить защиту. Это особенно верно, если им удалось найти и чётко определить, кто именно враг: например, враг не иммигрант, это — банк; бедные не враги, враг — финансовая система. Этот вид дискурса, часто называемый популярными комментаторами как «популистский», на самом деле подкрепляется большим количеством существующих данных и информации.

Признание того, что политические ограничения определяются объективными условиями, не является чем-то новым. Ленин знал, что хотя революция произошла в России, она должна была произойти и в Европе. Точно так же, когда Алексис ЦИПРАС победил в Греции, он не мог рассчитывать на то, что сможет одолеть европейский или мировой капитал и создать социализм в одиночку. Тогда Греция составляла 2% «еврозоны». Испания составляет 12% сейчас. У вас явно есть запас для манёвра — в некоторых случаях больше, а в других меньше — в зависимости от инструмента, которым вы пользуетесь. В экономике у вас есть ограничения. Например, вы не можете внезапно перестать полагаться на энергию — вы должны пройти переходный процесс, который потребует времени и очевидных затрат. Чистый волюнтаризм или идеализм никуда вас не приведут.

Но границы очень широки — по крайней мере, в таких странах, как Испания, Франция, Германия и Великобритания. Но битва по своей сути культурная [а также, очевидно, экономическая]. Это битва идей о том, как убедить людей, что мы действительно «знаем, что делаем», и ответить на другие подобные аргументы, направленные против нас.

По сути, это вопрос распределения, распределения денег, власти и богатства [в самом широком смысле]. Это настоящая битва. Это настоящая классовая борьба. Сила понимания того, как мы распределяем всё — от времени до ресурсов. Именно в этом заключается наше самое большое чувство возможности, и именно в этом месте мы лучше всего общаемся с людьми.

Во время этого [экономического] кризиса люди в Испании, по крайней мере, поняли, что неправильно жёстко сокращать здравоохранение, образование и пенсии, в то время как спасаются банки и частные автострады. Я считаю, что это суть вопроса.

Перевод с англ. — Александр О.

Источник — Jacobin

_____

Читать по теме:

«Отправить коммунизм в наше настоящее!» Открытое письмо белорусских левых

«Jyllands-Posten» (Дания): Коммунизм стоит попробовать ещё раз — в стране поменьше

Дэвид ГРЕБЕР. Коммунизм

Александр ЗИНОВЬЕВ. Конец коммунизма?

«Франция непокорённая» призывает к гражданской революции

Шанталь МУФФ. В защиту левого популизма

Рафаэль ГЛЮКСМАНН: «Никто из левых, похоже, не осознал всей трагичности ситуации»

Шанталь МУФФ. «Идея коммунизма» должна быть проблематизирована

Что могут испанские левые?

«Возмущённые»: новая форма социального протеста?


Add Your Comment

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*


+ семь = 12

Мы в facebook

Мы Вконтакте

Мы в facebook

Мы Вконтакте

Альберто ГАРСОН: Коммунизм — это способ решения социальных и экологических проблем в условиях экономической системы, которая ведёт нас к катастрофе («Jacobin», США)

MADRID, SPAIN - JANUARY 04: Izquierda Unida (United Left) party leader Alberto Garzon speaks during the investiture debate at the Spanish Parliament on January 04, 2020 in Madrid, Spain. Spanish Socialist party (PSOE) won again the general elections last November 10th but they need support from other parties to make government in coalition with left wing party Unidas Podemos (United We Can).  (Photo by Pablo Blazquez Dominguez/Getty Images) 22/03/2020

Премьер-министр Испании Педро САНЧЕС представил в воскресенье 12 января состав своего нового коалиционного правительства, в которое вошёл первый со времён франксистской диктатуры министр-коммунист. Им стал Альберто ГАРСОН — лидер «Объединённых левых» — «зонтичной» группы, включающей в себя Коммунистическую партию Испании (PCE), членом которой он является. Он в течение последних трёх лет был ключевым игроком в стремлении коалиции радикальных левых Unidas Podemos, сформированной из партии Podemos, «Объединённых левых» и ряда других мелких левых партий и движений Испании, войти в правительство.

MADRID, SPAIN - JANUARY 04: Izquierda Unida (United Left) party leader Alberto Garzon speaks during the investiture debate at the Spanish Parliament on January 04, 2020 in Madrid, Spain. Spanish Socialist party (PSOE) won again the general elections last November 10th but they need support from other parties to make government in coalition with left wing party Unidas Podemos (United We Can). (Photo by Pablo Blazquez Dominguez/Getty Images)

Альберто ГАРСОН выступает в испанском парламенте во время дебатов по поводу утверждения коалиционного правительства, 4 января 2020 г. Фото: Pablo Blazquez Dominguez / Getty Images.

В апреле 2019 года Гарсон дал подробное интервью сотрудникам американского левого издания Jacobin Эогану ГИЛМАРТИНУ и Томми ГРИНУ, которое в итоге было опубликовано в Tribune. Теперь Jacobin публикует большой фрагмент, не вошедший в интервью, в котором Гарсон говорил о том, что может означать коммунизм в XXI веке — и на что левые могут надеяться, обладая властью правительства.

_______

— Вы недавно опубликовал книгу под названием «Por que soy comunista» («Почему я коммунист»). Что именно значит быть коммунистом сегодня?

— Проблемы, от которых страдают семьи рабочих в Испании, в значительной степени связаны с тем, что мотив прибыли ставится выше любой ощутимой социальной выгоды или пользы. Есть семьи, которые страдают от холода всю зиму, потому что они не могут позволить себе оплачивать счета за электроэнергию, поскольку энергетические компании решили поднять цены в эти месяцы, чтобы максимизировать прибыль. Другие подобные примеры можно найти в арендных платежах и приватизации общественного здравоохранения, поскольку оказание экстренной медицинской помощи на аутсорсинге всё чаще ставится в приоритетное положение — в ущерб первичной медицинской помощи.

Это ухудшает качество жизни людей даже в одной из стран с самой высокой продолжительностью жизни, — сразу после Японии. И всё это потому, что рыночные критерии ставятся выше всего. Когда приоритеты рынка должны быть главными критериями управления, мы явно сталкиваемся с проблемой, а также с противоречием между логикой капитализма, ориентированной на получение прибыли, и потребностями обычных семей.

Понимание этого лежит в основе того, что я подразумеваю под коммунизмом.

Мой коммунизм не является фольклорным, символическим или эстетическим коммунизмом, который существует за счёт ностальгии. Это способ решения социальных и экологических проблем, с которыми мы сталкиваемся — в лице экономической системы, которая ведёт нас к катастрофе. Он работает с этимологией того, что предполагает термин «радикал» (букв. «коренной» от лат. radix — «корень». — Left.BY), ориентирующий на поиск корней проблем.

Итак, моя идея коммунизма очень открыта. Возможно, в других странах это понимают по-другому, но в Испании коммунисты — это те, кто способствовал установлению демократии в 1970-х годах и кто защищал Вторую Республику в 1930-х годах. Коммунизм [тут] не имеет такой же коннотации, как в Восточной Европе или в местах, где антикоммунистическая пропаганда была чрезвычайно эффективной.

И это видение коммунизма должно понимать необходимость учитывать проблемы, с которыми мы сталкиваемся сегодня. Исторически социализм не принимал во внимание такие вопросы, как феминизм и экологизм, однако они должны быть включены. Это не ново — так было ещё с 1980-х годов… Но Испания — одна из стран в мире, где феминизм в настоящее время наиболее силён, и мы являемся одной из тех европейских стран, на которые наиболее сильное влияние окажет изменение климата и экологический коллапс.

Нам нужно создать пространство, которое я бы назвал «эко-социалистическим» или «эко-коммунистическим» — хотя, в конце концов, «лейблы» меня мало интересуют. Я гораздо больше обеспокоен тем, что люди понимают, что мы хотим сделать — создать альтернативу обществу, в котором доминирует накопление частной прибыли.

В Испании больше нет крупного промышленного рабочего класса в традиционном смысле этого слова. Многие из испанских социальных классов являются рассеянными и разнородными, и многие из них являются как радикальными, так и левыми. В недавнем опросе BBVA 90% респондентов высказались за повышение налогов на банки и ограничение высоких зарплат. В этом смысле, это очень прогрессивное общество, но находящееся в совершенно ином контексте, чем фордистский капитализм. Нет тысяч фирм в классическом фордистском смысле, где все трудятся вместе в одном физическом пространстве. В настоящее время рабочее место — это не то место, где люди строят свою жизнь и формы сообщества; жизнь происходит в гораздо большей степени по соседству и даже в Интернете.

Крупнейший профсоюз Испании («Рабочие комиссии», исп. Comisiones Obreras, CCOO; первоначально тесно связанный с компартией, в конце 1980-х годов профсоюз CCOO предпочёл от неё дистанцироваться. Left.BY) в последнее время был вынужден задуматься. Исторически профсоюзы стремились заключить корпоративистский договор с капиталом. У них никогда не было более широкого альтернативного предложения для страны. Это загнало профсоюзы в ловушку в послевоенную эпоху, когда конфликт между капиталом и трудом был институционализирован.

Сегодня на другой стороны нет никого, кто был бы заинтересован в диалоге. Корпорации не хотят говорить с профсоюзами. Профсоюзы должны подумать о том, как лучше изложить новые формулы. Многие работники с нестандартной (прекарной) занятостью в настоящее время не являются членами профсоюзов, отчасти из-за юридических барьеров для организации. Выход за пределы этого означает преодоление традиционных границ, которые ограничивают движение.

В последние годы профсоюзное движение Испании боролось с сокращением государственных служащих (в 2010-х на десять уволенных или ушедших на пенсию врачей, учителей или полицейских приходился только один принятый на службу. — Left.BY) и пенсий, но оно было менее решающей силой, чем общественные движения.

Вот тут и вступают левые политические партии. У нас две разные культуры, которые иногда могут затруднить такую ​​связь. Сначала вы сталкиваетесь друг с другом, а затем вы должны начать сближаться и работать вместе. И нам нужно действовать быстро. На мой взгляд, никаких левых преобразований в этой стране не будет, если её не поддержат профсоюзы и политические партии.

Но мы также должны иметь возможность эффективно связывать организованных игроков по всем направлениям. В последние годы основными мобилизациями, — такими как «Возмущённые» (Indignados) в 2011 и 2014 годах, — были социальные движения. Профсоюзы были в стороне. Конечно, было много профсоюзных активистов в рамках этих социальных мобилизаций, но они не были там по направлению и не как часть какого-то стратегического шага.

Забастовки являются мощными в той степени, в какой конфликт становится институционализированным и признанным в качестве подлежащего переговорам. Проблема заключается в том, что крупные компании не признают забастовки сегодня так же, как они могли бы рассматриваться, скажем, тридцать лет назад. Тогда можно было временно остановить индустриальный сектор, и страна была бы парализована до тех пор, пока продолжается забастовка. Сегодня мощь промышленного сектора настолько сильно ослаблена, что подобные забастовки не возымели бы такого же эффекта.

— Хотя Дэвид ХАРВИ будет утверждать, что в новом «городском» рабочем классе есть и другие сектора, которые могут парализовать страну подобным образом…

— Да. На самом деле феминистское движение в настоящее время экспериментирует с этим. Феминистское движение призвало к «забастовке по уходу» («care strike»), что означает, что сфера ухода и домашнего хозяйства так же затронуты, — как и традиционные сферы труда. Такая забастовка выходит за рамки классической забастовки, которая может повлиять на определённые сектора с большим количеством работающих женщин (например, сфера услуг или банки). Она включает ряд секторов, которые не подпадают под то, что формально считается «работой», а вместо этого акцент делается на непризнанных формах труда, — таких как «уход» в контексте семьи*.

В самом общем смысле забастовки нацелена ​​на то, чтобы женщины перестали делать работу, которая всегда признавалась женской, и так сделать её видимой обществу. Девиз феминистской забастовки: «Если мы остановимся, остановится мир». Это повторение произошедшего в Исландии 24 октября 1975 года события, когда 90% исландок объявили забастовку, чтобы заявить о правах на своё индивидуальное и социальное развитие на равных правах с мужчинами. Они не только не пошли на работу, но и оставили своих детей на попечение мужей. Это тогда парализовало страну… Но, разумеется. социальные требования феминисток дополняются экономическими: они считают, что мужчины специально обеспечивают безработицу для женщин, чтобы те занимались детьми и домашней неоплачиваемой работой, выступают за устранение гендерного разрыва в зарплате и «стеклянного потолка» в карьере. — Left.BY.

Это интересно, потому что забастовка, вероятно, будет успешной. Но это будет в тех секторах, где такая [женская] забастовка ранее не была бы таковой. И в тех секторах, где раньше это приводило к успеху, последствия не будут ощущаться в той же степени, как в тех многих секторах, где доминируют мужчины.

Это новая и экспериментальная форма забастовки, — которую мы видели и в прошлогодней мобилизации Международного женского дня, — работающей над созданием новых механизмов, чтобы указать на материальные реалии, которые мы только что упомянули.

В прошлом году [консервативное] правительство «Народной партии» было вынуждено реформировать систему государственного пенсионного обеспечения, потому что пенсионеры ежедневно собирались перед национальным парламентом, а также в других регионах и провинциях по всей Испании. [Так что] этот механизм давления продолжает работать. И многие мелкие забастовки в таких сферах или компаниях, как Vodafone, добились успехов и победили.

Но мы не говорим об общих забастовках здесь — мы говорим о других, более ограниченных и специфических событиях. Левые вынуждены вводить новшества, потому что Испания имеет свой специфический промышленный состав и вес — у Испании нет такого же промышленного влияния, как, например, у некоторых стран Центральной Европы.

— Как бы вы оценили левые популистские движения, возникшие в Европе в последние годы? Политические силы, такие как ваши союзники Podemos или «Непокорённая Франция«, смогли продвинуться на избирательном поле, но в обществах, где отсутствуют сильные формы коллективной организации и идентификации…

— Опыт, который можно считать «лево-популистским», выиграл, будучи в душе анти-истеблишментом. Я думаю, что это очень важно, потому что это означает порвать с традициями «третьего пути» левых, который принял ограничения политической системы, — и здесь приходит на ум знаменитое утверждение Маргарет ТЭТЧЕР о том, что Тони БЛЭР является её «величайшим достижением». Разрыв с этим является одним из достоинств этих разнородных движений, от латиноамериканских версий до корбинизма, платформы Меланшона во Франции или Podemos и его различных течений здесь.

В Испании был востребован особого рода популизм, который в какой-то мере отошёл от традиций и культуры левых. Я не думаю, что так должно быть. Корбин ясно представляет связь с историческими британскими традициями социализма и рабочего движения. Существовала определённая часть Podemos, наиболее чётко представленная [соучредителем партии и бывшим руководителем её политических кампаний] Иньиго ЭРРЕХОНОМ, который выбирает разновидность  популизма, дистанцирующегося от таких традиций.

В любом случае, я думаю, что основным достоинством этих различных движений был вид разрыва, который они представляли. Как указал Карл ПОЛАНЬИ, бывают моменты, когда свободный рынок порождает огромное количество «неудачников», особенно, когда он делает значительные успехи в своём общем управлении нашей жизнью (точно так же, как глобализация порождает победителей и проигравших). Не ясно и не предопределено, на чью политическую сторону встанут эти «неудачники» в поисках защиты. Теоретически это может быть что угодно — даже фашизм.

Вот тут-то и начинается политическая борьба…

Pablo-Iglesias-Alberto-Garzon-elecciones_EDIIMA20190411_1231_5

Лидер Podemos Пабло ИГЛЕСИАС с Альберто ГАРСОНОМ на митинге Unidos Podemos. Фото: Tribune

Таким образом, левые организации, которые достигли наилучших результатов [на выборах], сумели связать это чувство разрыва с устоявшимся способом ведения дел и предложить защиту. Это особенно верно, если им удалось найти и чётко определить, кто именно враг: например, враг не иммигрант, это — банк; бедные не враги, враг — финансовая система. Этот вид дискурса, часто называемый популярными комментаторами как «популистский», на самом деле подкрепляется большим количеством существующих данных и информации.

Признание того, что политические ограничения определяются объективными условиями, не является чем-то новым. Ленин знал, что хотя революция произошла в России, она должна была произойти и в Европе. Точно так же, когда Алексис ЦИПРАС победил в Греции, он не мог рассчитывать на то, что сможет одолеть европейский или мировой капитал и создать социализм в одиночку. Тогда Греция составляла 2% «еврозоны». Испания составляет 12% сейчас. У вас явно есть запас для манёвра — в некоторых случаях больше, а в других меньше — в зависимости от инструмента, которым вы пользуетесь. В экономике у вас есть ограничения. Например, вы не можете внезапно перестать полагаться на энергию — вы должны пройти переходный процесс, который потребует времени и очевидных затрат. Чистый волюнтаризм или идеализм никуда вас не приведут.

Но границы очень широки — по крайней мере, в таких странах, как Испания, Франция, Германия и Великобритания. Но битва по своей сути культурная [а также, очевидно, экономическая]. Это битва идей о том, как убедить людей, что мы действительно «знаем, что делаем», и ответить на другие подобные аргументы, направленные против нас.

По сути, это вопрос распределения, распределения денег, власти и богатства [в самом широком смысле]. Это настоящая битва. Это настоящая классовая борьба. Сила понимания того, как мы распределяем всё — от времени до ресурсов. Именно в этом заключается наше самое большое чувство возможности, и именно в этом месте мы лучше всего общаемся с людьми.

Во время этого [экономического] кризиса люди в Испании, по крайней мере, поняли, что неправильно жёстко сокращать здравоохранение, образование и пенсии, в то время как спасаются банки и частные автострады. Я считаю, что это суть вопроса.

Перевод с англ. — Александр О.

Источник — Jacobin

_____

Читать по теме:

«Отправить коммунизм в наше настоящее!» Открытое письмо белорусских левых

«Jyllands-Posten» (Дания): Коммунизм стоит попробовать ещё раз — в стране поменьше

Дэвид ГРЕБЕР. Коммунизм

Александр ЗИНОВЬЕВ. Конец коммунизма?

«Франция непокорённая» призывает к гражданской революции

Шанталь МУФФ. В защиту левого популизма

Рафаэль ГЛЮКСМАНН: «Никто из левых, похоже, не осознал всей трагичности ситуации»

Шанталь МУФФ. «Идея коммунизма» должна быть проблематизирована

Что могут испанские левые?

«Возмущённые»: новая форма социального протеста?

By
@
backtotop