Даниэль БЕНСАИД. Три вопроса Октября

Даниэль БЕНСАИД (1946-2010) — французский философ-марксист, один из важнейших теоретиков французского троцкизма и Четвёртого интернационала, лидер Революционной коммунистической лиги (самораспустилась в 2009 году) и Новой антикапиталистической партии. Получил известность, как исследователь трудов Вальтера Беньямина и Карла Маркса, а также современным анализом французского постмодернизма. Вместе с тем, естественно, Бенсаид неоднократно обращался в своих сочинениях и к темам русской революции 1917 года, говоря о ней как о естественном и неизбежном событии, много писал о её деградации в условиях сталинизма и так далее. bensaid-1024x768

Собственно, именно в этом духе выдержана написанная им в 1997 году (к 80-летнему юбилею Великой революции) статья Questions d’Octobre. В русском переводе она вышла десятилетием позже в рамках уже не существующего украинского интернет-проекта «Сontr.info :: политическая и культурная левая». К 100-летию Октбрьской революции мы решили вернуть её нашим читателям.

_______

Даниэль БЕНСАИД

ТРИ ВОПРОСА ОКТЯБРЯ

Критический обзор революции в России по случаю её годовщины ставит ряд вопросов как исторического, так и программного свойства. Ставки высоки, включая взгляд на возможность в будущем революционных действий. Ведь, в конце концов, каждая версия прошлого ведет к новому варианту будущего.

После открытия советских архивов стало известно огромное количество новых документов, которые, вне всякого сомнения, прольют новый свет на события тех лет и породят новые споры. Но и не погружаясь в недра архивов, мы натыкаемся на господствующий идеологический дискурс.

Неудивительно, что в наши дни контр-реформ и реакции Ленин и Троцкий обливаются грязью, так же, как герои Великой Французской революции Робеспьер и Сен-Жюст со времен Реставрации.

Чтобы сориентироваться в современных дискуссиях, стоит вспомнить три получившие сегодня широкое распространение идеи:

  1. Октябрь был на самом деле не революцией, а, скорее, заговором или переворотом, инспирированным явным меньшинством. С самого начала сверху была навязана авторитарная концепция организации общества, предоставляющая привилегии новой элите.
  2. Направление развития русской революции и её тоталитарные несчастья легко было предсказать. Они проистекают как бы из первородного греха революционной идеи. Разворачивание реальных исторических событий поэтому может быть сведено к прослеживанию того, как воплощалась эта извращенная идея, бесстыдно оставляя при этом в стороне всеобщие волнения, колоссальные события и неопределённость исхода борьбы.
  3. Русская революция была обречена на поражение с самого начала. Она родилась «преждевременно» по отношению к развитию «исторического процесса». Она явилась продуктом попытки подстегнуть историю. Не сложились ещё условия для свержения капитализма. А вожди большевиков вместо того, чтобы проявить мудрость и самоограничение на деле выступили агентами этого ускорения истории.

I. Революция или государственный переворот?

Революция в России была не результатом какого-то заговора, а, напротив, скорее взрывом усугубленных войной противоречий, накопившихся при царизме.

К началу столетия российское общество натолкнулось на высокую прочную стену из этих противоречий. Страна являла собой показательный пример «смешанного и неравномерного развития», будучи одновременно и доминирующей, и подчиненной. Черты феодального сельского уклада, где рабство было отменено всего каких-то полвека назад, сочетались с чертами высшей концентрированной формы промышленного капитализма. Будучи мировой державой, Россия являлась одновременно технологически и финансово зависимой страной.

Список претензий, составленных попом Гапоном во время революции 1905 года, – впечатляющий перечень бед, скопившихся при царизме. Попытки провести реформы быстро оказались заблокированы консерватизмом олигархии, упрямством деспота и слабостью буржуазии перед лицом нарождающегося рабочего движения.

Поэтому задачи демократической революции перешли к третьей силе: в России, в отличие от Франции времен Великой Французской революции, современный пролетариат был наиболее динамичной силой. Именно по этой причине «Святая Русь» и представляла тогда собой «слабое звено» в цепи империализма. Опыт первой мировой войны поджег пороховницу.

el_lissitzky_1919-02bf2Развитие революционного процесса между февралем и октябрем 1917 года совершенно ясно показывает, что это далеко не дело кучки профессиональных агитаторов. Скорее, происходило ускоренное поглощение политического опыта в массовом масштабе, обширная метаморфоза сознания, постоянное смещение соотношения сил.

В своей скрупулезной «Истории русской революции» Троцкий подробно анализирует эту радикализацию – от одних выборов в профсоюзы до других, от одних выборов в советы до следующих – среди рабочих, солдат и крестьян. Хотя на Первом съезде Советов в июне 1917 года от большевиков было лишь 13% делегатов, после попытки Корнилова устроить переворот в июле положение быстро переменилось. Ко Второму съезду, в октябре, большевики составляли 45-60% делегатов.

Восстание было отнюдь не делом неожиданно осуществленного военного переворота. Скорее, оно явилось итогом и временным разрешением пробы сил, накапливавшихся на протяжении года. Сочувствие масс решительно было на стороне левого крыла партий и их руководителей, – причем не только эсеров, но даже и части вождей большевиков. Вплоть до (и включая) голосования по вопросу о вооруженном восстании.

Историки обычно соглашаются с тем, что Октябрьское восстание, которое само по себе было не более жестоким и насильственным, чем взятие Бастилии, явилось кульминацией длившегося весь год процесса разложения прежнего режима. Вот почему столь невелики были человеческие потери во время самого восстания, по сравнению с известными нам из дальнейшей истории эпизодами применения насильственных методов в масштабах общества.

Относительная «легкость» захвата власти большевиками иллюстрирует немощь русской буржуазии в период между февралем и октябрем. Она оказалась неспособной укрепить власть и предпринять строительство современного общества на руинах царизма.

Вследствие этого выбор состоял вовсе не между революцией, с одной стороны, и неразвитой демократией – с другой. Скорее перед страной было два авторитарных варианта: революция или военная диктатура во главе с Корниловым или кем-то ему подобным.

Если под революцией мы понимаем дух и движение трансформации «снизу», базирующейся на самых глубинных чаяниях народа, в противоположность выполнению некоего чудесного плана, порожденного просвещенной элитой, тогда Русская революция была революцией в полном смысле этого слова, так как питалась требованиями мира и земли.

Чтобы понять, что радикальное изменение системы собственности и отношений власти уже шло, нужно только посмотреть, какие законы были приняты новой властью в первые месяцы первого года революции. Под давлением обстоятельств эти перемены иногда происходили быстрее, чем кто бы то ни было ожидал или даже хотел.

В ряде книг описан этот разрыв со старым миром, что особенно ярко выражено Джоном Ридом в его «Десяти днях, которые потрясли мир». Это повествование оказало непосредственное воздействие во многих странах, в особенности на рабочее и социалистическое движение.

Марк Ферро (в книгах «Революция 1917 года» и «Зарождение и распад коммунистического режима в России» напоминает, что в те дни мало кто лил слезы по царизму и по последнему деспотическому правителю. Он подчеркивает, что – как во всех истинных революциях – мир был перевернут буквально во всем, даже в мелочах. В Одессе, отмечает он, студенты университета заставляют профессоров читать им новые курсы, в Петрограде рабочие обязывают хозяев подчиняться «новому рабочему правлению», в армии солдаты пригласили священника участвовать в своих сходках, чтобы «наполнить его жизнь новым содержанием», а в некоторых школах «младшие мальчики потребовали права получать уроки бокса, чтобы заставить старших школьников себя уважать…»

Этот первоначальный революционный порыв чувствовался на протяжении двадцатых годов, вопреки нищете и культурной отсталости, в первопроходческих попытках изменить ход прежней жизни: в школьных и педагогических реформах, семейном законодательстве, урбанистических утопиях, нововведениях в правописании и кино. Он же, этот порыв, позволяет объяснить противоречия и запутанность значительных изменений в чувствах страдания в период между двумя войнами, когда смешиваются воедино бюрократический террор и репрессии с энергией революционной надежды.

Ни одна страна в мире никогда не проходила сквозь такую жестокую метаморфозу, как СССР в 30-е годы под гигантским весом поистине фараонской бюрократии. С 1926 по 1939 год население городов увеличилось до 30 миллионов, с 18 до 33% населения. Только за время первой пятилетки города выросли на 44%, почти на столько же, как за период между 1897 и 1926 годами. Численность наемных рабочих выросла более чем в два раза, с 10 до 22 миллионов. Это привело к «окрестьяниванию» городов, проведению массовой ликвидации неграмотности,  распространению образования и жесткому применению трудовой дисциплины.

Великие преобразования шли в ногу с националистским возрождением, нарастанием по восходящей карьеризма и появлением новой разновидности бюрократического конформизма. Моше Левин с иронией говорил о большой перестановке, при которой общество в некотором роде было «бесклассовым», ибо все классы стали бесформенными, смешанными.

II. Воля к власти или бюрократическая контрреволюция

Судьба первой социалистической революции, триумф сталинизма и преступления тоталитарной бюрократии составляют один из основных явлений двадцатого века. Некоторые убеждены, что сама природа человека несет в себе семена зла, человеку присуща необоримая воля к власти, проявляющееся в различных обличьях, в том числе и в стремлении сделать всех людей счастливыми, не спрашивая их об этом, путем применения к ним придуманных утопических схем. Важно, наоборот, внутри общественной организации и её противоборствующих силах изучать корни и глубокие проявления того, что получило название «феномен сталинизма».

В своих конкретных исторических обстоятельствах сталинизм отсылает к более общей тенденции бюрократизации, наблюдающейся во всех современных обществах. Эта тенденция питается в основном за счет общественного разделения труда (особенно на физический и умственный) и проистекающих из него «профессиональных опасностей власти». В Советском Союзе эта тенденция была усилена, – бюрократизация происходила на фоне разрухи, нехватки, культурной отсталости и отсутствия демократических традиций. С самого начала социальная база революции была одновременно широка и узка. Широка оттого, что базировалась на союзе рабочих и крестьян, составлявших огромное большинство населения. А узка оттого, что рабочие как класс, сами по себе составлявшие меньшинство, вскоре были в значительной мере уничтожены из-за послевоенной разрухи и потерь в гражданской войне. Солдаты, играющие важную роль в создании советов в 1917 году, являются выходцами из деревень, а потому выступают за мир и стремятся вернуться домой. К концу гражданской войны, т.е. довольно рано, стал определяться феномен перевернутой пирамиды. Основание больше не несет и не подталкивает верхушку, скорее воля верхушки пытается увлечь за собой основание. Отсюда проистекает механизм подмены, когда партия подменяет собой народ, когда бюрократия замещает собою партию, а ниспосланная провидением особа подменяет собою всех. Но подобная конструкция устанавливается только благодаря формированию новой бюрократии – наследие старого режима и результат ускоренной социальной мобильности новых руководителей. Символично, что после массового призыва в партию в 1924 году несколько тысяч членов, вступивших в нее до Октября, стали иметь относительно совсем небольшой вес по сравнению с сотнями тысяч новых большевиков. Среди членов нового призыва было немало карьеристов, которые примкнули к партии после победы Красной Армии, вместе с элементами, перешедшими от царистской чиновничьей системы.

Ленинское «Завещание» (См. «Последняя борьба Ленина» Моше Левина) свидетельствуют явным образом и в форме, которая не может не вызвать сочувствия, о том, что Ленин вполне осознавал эту проблему. Хотя революцию творят массы и целые народы, умирающий Ленин был поставлен в такие условия, когда ему оставалось только взвешивать сильные и слабые стороны горстки лидеров, от которых теперь все начинало зависеть.

Хотя социальные факторы и исторические обстоятельства играют определяющую роль в приходе к власти сталинской бюрократии, это не значит, что в её становлении идеи и теории не несут никакой ответственности. С самого момента захвата власти, несомненно, началась путаница в вопросе о соотношении между государством, партией и рабочим классом. Путаница коренилась в идее о скором отмирании государства и исчезновении противоречий внутри народа. Таким образом мостился путь для «огосударствления» общества, а не для обобществления государственных функций. Демократизация – длительный и трудный процесс. Она идет совсем иными темпами, чем издание указов об экономических реформах. Процесс этот требует времени и сил. В трудных условиях гражданской войны наиболее простым решением было подчинить органы народовластия – советы – просвещенному руководителю, то есть партии. На практике это означало замену принципа избираемости и контроля представителей назначениями по линии партии, в некоторых случаях уже в 1918 году. В конце концов, такая практика привела к уничтожению политического плюрализма и свободы выражения мнений, необходимых для демократического образа жизни. А также систематическому подчинению закона силе – «кто силен, тот и прав».

Бюрократизация проистекала не только из манипуляции сверху, но также временами подкреплялась нуждами снизу, что делало еще труднее борьбу с ней. Низы хотели порядка и мира после тяжких испытаний первой мировой и гражданской войн, – утомленность от войны, от гражданской войны, от несчастий и лишений  было так велико, что дискуссии по поводу демократии, политические споры и постоянный призыв к принципу ответственности раздражали. Марк Ферро в своих исследованиях довольно точно подметил эту ужасную диалектику.

Он напоминает, что в самом начале революции «было два направления – демократически-авторитарное в низах и централистско-авторитарное наверху». К 1939 году, пишет он, «осталось лишь одно». Но сам Ферро считает, что вопрос этот был практически решен в течении нескольких месяцев с 1918 по 1919 год, когда на обочину отходят или вовсе исчезают квартальные и заводские комитеты (см. его книгу «Советы в России»). Аналогично подходит к вопросу и философ Филипп Лаку-Лабарт, прямо заявляя, что большевизм «стал контрреволюционен с 1920-1921 гг.», т.е. даже до Кронштадтского мятежа (см. журнал «Линии», № 31, май 1997 г.).

Это ключевой момент. Главное не поддаваться манихейскому взгляду, согласно которому, с одной стороны, выступает «золотой век» «ленинизма при Ленине», а с другой – ленинизм при Сталине. Дело не в противопоставлении славных 20-х мрачным 30-м, будто тогда в стране Советов ничего еще не происходило. Да, бюрократизация началась почти с самого начала. Да, ЧК жила своей жизнью. Да, трудоколония на Соловецких островах открылась в конце гражданской войны, когда Ленин еще был жив. Да, многопартийная система была упразднена и свобода выражения ограничена. Демократические права внутри самой партии были ограничены, начиная с Х съезда в 1921 году. Но процесс, который мы называем бюрократической контрреволюцией, не был неким простым событием, ровно симметричным по отношению к дате начала Октябрьского восстания. Он сложился не за один день, а из серии решений, конфронтаций и событий. Сами участники тех событий не прекращают споры по вопросу периодизации, – причем не из-за одержимости к исторической точности, но скорее по причине неопределенности политических задач, к которым может подвести итог споров. Множество граней этого процесса – его возникновения и развития – можно проследить частично по свидетельствам Росмера, Истмена, Суварина, Истрати, Беньямина, Замятина и Булгакова (по его письмах к Сталину), в поэзии Маяковского, по метаниям Мандельштама и Цветаевой, записным книжкам Бабеля и т.д.

Тем не менее, остается контраст, неизбежный разрыв как во внутренней политике, так и внешней политике, между началом 20-х и ужасными 30-ми годами. Мы не отрицаем, что авторитарные тенденции уже начали брать верх в конце 20-х. Одержимые угрозой (впрочем, совершенно реальной), исходящей от «главного врага» – агрессии империализма и реставрации капитализма – большевистские руководители стали не замечать и недооценивать «меньшего врага» – бюрократию, которая подтачивала их изнутри и в итоге пожрала окончательно. Столь беспрецедентное положение вещей тогда было трудно вообразить: требовалось время, чтобы понять его, интерпретировать и начать действовать на основе выводов анализа. Если Ленин понял, что Кронштадтский кризис – это тревожный сигнал, что послужило причиной его призыва к глубокой политической реориентации, лишь позже, в работе Троцкого «Преданная революция» политический плюрализм был заложен как принцип, коренящийся в разнородности самого пролетариата и применимый даже после захвата власти.

Большинство документов и воспоминаний о Советском Союзе и партии большевиков (см. «Москва Ленина» Росмера, «Ленинизм в эпоху Ленина» Марселя Либмана, «История партии большевиков» Пьера Бруе, «Сталин» Суварина и «Сталин» Троцкого, работы Эдварда Карра и Тони Клиффа, Моше Левина, Давида Руссе) не дают обойти невниманием – при тесном взаимодействии разрывов и непрерывности – великий поворот 30-х годов. Доказательством разрыва являются многие миллионы погибших от голода, депортированных или ставших жертвами трибуналов и чисток. Поскольку революционное наследие оставалось в силе и не собиралось уйти с дороги, пришлось бросить ураган жестокости и насилия, дабы добиться «Съезда победителей» в 1934 году и достичь консолидации бюрократической власти.

Контрреволюция была ощутима во всех областях: в экономической политике (насильственная коллективизация и масштабное развитие ГУЛАГа), международной политике (в Китае, Германии и Испании), культурной политике, в повседневной жизни, что Троцкий назвал «домашним термидором», в идеологии – с кристаллизацией государственной ортодоксии, кодификации «диамата» и публикацией официальной истории КПСС.

III. «Преждевременная» революция?  

После распада СССР среди защитников марксизма значительно усилилась линия аргументации (особенно в англосаксонских странах – см. работы Герри Коэна), согласно которой революция была преждевременна, а значит, обречена на поражение с самого начала. На самом деле эта мысль возникла уже давно – в речах российских меньшевиков, а с 1921 года его можно обнаружить в анализе событий Каутским. Он пишет, что большей части кровопролития, слез и разрухи можно было избежать, «если бы большевикам удалось проникнуться умением меньшевиков ограничиваться достижимым. Это качество истинного вождя» («Von der Demokratie zur Statssktaverei», 1921; цитирует Радек в книге «Пути русской революции»).

Поистине, красноречивая формулировка. Каутский яростно выступал против идеи партии как авангарда, вместо этого он мечтает о партии-учителе в качестве всезнающего наставника и господина, который способен подстраивать ход и темп истории по своему вкусу. Будто борьба и революция не имеют собственной логики! Поддержка установленного порядка обычно становится результатом любого поиска «самоограничения», когда возникает возможность для борьбы и революции. Ибо очень скоро из «самоограничения» целей партии оно перерастает в простое накладывание узды на стремления масс. В этом отношении такие социал-демократы как Эберт и Носке показали себя весьма способными к «самоограничению», когда убили Розу Люксембург и раздавили советы в Баварии.

Собственно говоря, тезис о «преждевременности» неизбежно работает на представление об истории как о хорошо отлаженных часах, где все происходит в назначенный час, и ни минутой раньше. Такой подход вызывает к жизни набившие оскомину возражения против непререкаемого исторического детерминизма, в котором столь часто упрекают марксистов. Базис, гласит изъезженный рефрен, жестко предопределяет то, что происходит в надстройке. Однако выпускается из внимания тот факт, что история не обладает силой судьбы, она постоянно терзается выбором из целого спектра возможностей. Сами участники тех событий представляли Русскую революцию не как одинокую авантюру, а как первый элемент революции европейской и мировой. Не было ничего предопределенного в поражении революции в Германии и антифашистов в гражданской войне в Испании, в развитии китайской революции или победе фашизма в Италии и Германии.

Эти речные русла, развилки дороги были, действительно, многочисленны, и каждый раз вокруг выбора пути разгорались споры: как в 1923 году, во время Октябрьского восстания в Германии, или по вопросам о НЭПе и экономической политике, о насильственной коллективизации, о демократии внутри партии и в стране в целом, о росте фашизма, о войне в Испании и о советско-германском пакте. В каждом из этих испытаний непримиримо сталкивались различные предложения, программы и направления — это несомненное доказательство, что другие пути существовали, что события могли пойти по множеству русел.

Нужно еще многое обсудить по случаю этой годовщины. Сегодня мы ограничились лишь тремя важными для дискуссии «вопросами Октября». Но также важен разговор о «вопросах Октября» со стратегической точки зрения (революционный кризис, двоевластие, отношения между партией, массами и институтами, вопросы переходной экономики), об их актуальности и ограничениях. Также, в пику «дьяволизации» революции в контексте всех несчастий двадцатого века, следует отметить, что Советский Союз – это страна, которая на протяжении тридцати лет видела на своей территории самые ужасные смерти, но которые вовсе нельзя валить в одну кучу, приписывая их революции – десятки миллионов погибли (сейчас историки уточняют более точные цифры) во время Первой мировой войны, иностранной интервенции, гражданской войны или Второй мировой войны. Аналогично нельзя было во время двухсотлетия Французской революции приписывать последней число жертв интервенции Священного Союза или наполеоновских войн.

Возможно, в эту эпоху реставрации лучше всего завершить этот доклад можно знаменитыми строками Канта, написанными в 1795 году, в самый разгар термидорианской реакции: «Эти события слишком значительны, слишком связаны с интересами человечества… чтобы при случае не дать народам вспомнить и повторить этот опыт».

Ничто не может заставить навсегда забыть и уничтожить то, что за десять дней потрясло мир.

Перевод — Л. Михайловой, А. Репы

______

Читать ещё:

Даниэль БЕНСАИД. В защиту коммунизма

Даниэль БЕНСАИД. Тезисы сопротивления

Даниэль БЕНСАИД. Ленин и политика

Иммануил ВАЛЛЕРСТАЙН. Ленин и ленинизм сегодня и послезавтра

Иржи МАЛЕК. Октябрьская революция: прошлое или настоящее?


Add Your Comment

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*


пять × 5 =

Мы в facebook

Мы Вконтакте

Мы в facebook

Мы Вконтакте

Даниэль БЕНСАИД. Три вопроса Октября

bensaid-1024x768 07/11/2017

Даниэль БЕНСАИД (1946-2010) — французский философ-марксист, один из важнейших теоретиков французского троцкизма и Четвёртого интернационала, лидер Революционной коммунистической лиги (самораспустилась в 2009 году) и Новой антикапиталистической партии. Получил известность, как исследователь трудов Вальтера Беньямина и Карла Маркса, а также современным анализом французского постмодернизма. Вместе с тем, естественно, Бенсаид неоднократно обращался в своих сочинениях и к темам русской революции 1917 года, говоря о ней как о естественном и неизбежном событии, много писал о её деградации в условиях сталинизма и так далее. bensaid-1024x768

Собственно, именно в этом духе выдержана написанная им в 1997 году (к 80-летнему юбилею Великой революции) статья Questions d’Octobre. В русском переводе она вышла десятилетием позже в рамках уже не существующего украинского интернет-проекта «Сontr.info :: политическая и культурная левая». К 100-летию Октбрьской революции мы решили вернуть её нашим читателям.

_______

Даниэль БЕНСАИД

ТРИ ВОПРОСА ОКТЯБРЯ

Критический обзор революции в России по случаю её годовщины ставит ряд вопросов как исторического, так и программного свойства. Ставки высоки, включая взгляд на возможность в будущем революционных действий. Ведь, в конце концов, каждая версия прошлого ведет к новому варианту будущего.

После открытия советских архивов стало известно огромное количество новых документов, которые, вне всякого сомнения, прольют новый свет на события тех лет и породят новые споры. Но и не погружаясь в недра архивов, мы натыкаемся на господствующий идеологический дискурс.

Неудивительно, что в наши дни контр-реформ и реакции Ленин и Троцкий обливаются грязью, так же, как герои Великой Французской революции Робеспьер и Сен-Жюст со времен Реставрации.

Чтобы сориентироваться в современных дискуссиях, стоит вспомнить три получившие сегодня широкое распространение идеи:

  1. Октябрь был на самом деле не революцией, а, скорее, заговором или переворотом, инспирированным явным меньшинством. С самого начала сверху была навязана авторитарная концепция организации общества, предоставляющая привилегии новой элите.
  2. Направление развития русской революции и её тоталитарные несчастья легко было предсказать. Они проистекают как бы из первородного греха революционной идеи. Разворачивание реальных исторических событий поэтому может быть сведено к прослеживанию того, как воплощалась эта извращенная идея, бесстыдно оставляя при этом в стороне всеобщие волнения, колоссальные события и неопределённость исхода борьбы.
  3. Русская революция была обречена на поражение с самого начала. Она родилась «преждевременно» по отношению к развитию «исторического процесса». Она явилась продуктом попытки подстегнуть историю. Не сложились ещё условия для свержения капитализма. А вожди большевиков вместо того, чтобы проявить мудрость и самоограничение на деле выступили агентами этого ускорения истории.

I. Революция или государственный переворот?

Революция в России была не результатом какого-то заговора, а, напротив, скорее взрывом усугубленных войной противоречий, накопившихся при царизме.

К началу столетия российское общество натолкнулось на высокую прочную стену из этих противоречий. Страна являла собой показательный пример «смешанного и неравномерного развития», будучи одновременно и доминирующей, и подчиненной. Черты феодального сельского уклада, где рабство было отменено всего каких-то полвека назад, сочетались с чертами высшей концентрированной формы промышленного капитализма. Будучи мировой державой, Россия являлась одновременно технологически и финансово зависимой страной.

Список претензий, составленных попом Гапоном во время революции 1905 года, – впечатляющий перечень бед, скопившихся при царизме. Попытки провести реформы быстро оказались заблокированы консерватизмом олигархии, упрямством деспота и слабостью буржуазии перед лицом нарождающегося рабочего движения.

Поэтому задачи демократической революции перешли к третьей силе: в России, в отличие от Франции времен Великой Французской революции, современный пролетариат был наиболее динамичной силой. Именно по этой причине «Святая Русь» и представляла тогда собой «слабое звено» в цепи империализма. Опыт первой мировой войны поджег пороховницу.

el_lissitzky_1919-02bf2Развитие революционного процесса между февралем и октябрем 1917 года совершенно ясно показывает, что это далеко не дело кучки профессиональных агитаторов. Скорее, происходило ускоренное поглощение политического опыта в массовом масштабе, обширная метаморфоза сознания, постоянное смещение соотношения сил.

В своей скрупулезной «Истории русской революции» Троцкий подробно анализирует эту радикализацию – от одних выборов в профсоюзы до других, от одних выборов в советы до следующих – среди рабочих, солдат и крестьян. Хотя на Первом съезде Советов в июне 1917 года от большевиков было лишь 13% делегатов, после попытки Корнилова устроить переворот в июле положение быстро переменилось. Ко Второму съезду, в октябре, большевики составляли 45-60% делегатов.

Восстание было отнюдь не делом неожиданно осуществленного военного переворота. Скорее, оно явилось итогом и временным разрешением пробы сил, накапливавшихся на протяжении года. Сочувствие масс решительно было на стороне левого крыла партий и их руководителей, – причем не только эсеров, но даже и части вождей большевиков. Вплоть до (и включая) голосования по вопросу о вооруженном восстании.

Историки обычно соглашаются с тем, что Октябрьское восстание, которое само по себе было не более жестоким и насильственным, чем взятие Бастилии, явилось кульминацией длившегося весь год процесса разложения прежнего режима. Вот почему столь невелики были человеческие потери во время самого восстания, по сравнению с известными нам из дальнейшей истории эпизодами применения насильственных методов в масштабах общества.

Относительная «легкость» захвата власти большевиками иллюстрирует немощь русской буржуазии в период между февралем и октябрем. Она оказалась неспособной укрепить власть и предпринять строительство современного общества на руинах царизма.

Вследствие этого выбор состоял вовсе не между революцией, с одной стороны, и неразвитой демократией – с другой. Скорее перед страной было два авторитарных варианта: революция или военная диктатура во главе с Корниловым или кем-то ему подобным.

Если под революцией мы понимаем дух и движение трансформации «снизу», базирующейся на самых глубинных чаяниях народа, в противоположность выполнению некоего чудесного плана, порожденного просвещенной элитой, тогда Русская революция была революцией в полном смысле этого слова, так как питалась требованиями мира и земли.

Чтобы понять, что радикальное изменение системы собственности и отношений власти уже шло, нужно только посмотреть, какие законы были приняты новой властью в первые месяцы первого года революции. Под давлением обстоятельств эти перемены иногда происходили быстрее, чем кто бы то ни было ожидал или даже хотел.

В ряде книг описан этот разрыв со старым миром, что особенно ярко выражено Джоном Ридом в его «Десяти днях, которые потрясли мир». Это повествование оказало непосредственное воздействие во многих странах, в особенности на рабочее и социалистическое движение.

Марк Ферро (в книгах «Революция 1917 года» и «Зарождение и распад коммунистического режима в России» напоминает, что в те дни мало кто лил слезы по царизму и по последнему деспотическому правителю. Он подчеркивает, что – как во всех истинных революциях – мир был перевернут буквально во всем, даже в мелочах. В Одессе, отмечает он, студенты университета заставляют профессоров читать им новые курсы, в Петрограде рабочие обязывают хозяев подчиняться «новому рабочему правлению», в армии солдаты пригласили священника участвовать в своих сходках, чтобы «наполнить его жизнь новым содержанием», а в некоторых школах «младшие мальчики потребовали права получать уроки бокса, чтобы заставить старших школьников себя уважать…»

Этот первоначальный революционный порыв чувствовался на протяжении двадцатых годов, вопреки нищете и культурной отсталости, в первопроходческих попытках изменить ход прежней жизни: в школьных и педагогических реформах, семейном законодательстве, урбанистических утопиях, нововведениях в правописании и кино. Он же, этот порыв, позволяет объяснить противоречия и запутанность значительных изменений в чувствах страдания в период между двумя войнами, когда смешиваются воедино бюрократический террор и репрессии с энергией революционной надежды.

Ни одна страна в мире никогда не проходила сквозь такую жестокую метаморфозу, как СССР в 30-е годы под гигантским весом поистине фараонской бюрократии. С 1926 по 1939 год население городов увеличилось до 30 миллионов, с 18 до 33% населения. Только за время первой пятилетки города выросли на 44%, почти на столько же, как за период между 1897 и 1926 годами. Численность наемных рабочих выросла более чем в два раза, с 10 до 22 миллионов. Это привело к «окрестьяниванию» городов, проведению массовой ликвидации неграмотности,  распространению образования и жесткому применению трудовой дисциплины.

Великие преобразования шли в ногу с националистским возрождением, нарастанием по восходящей карьеризма и появлением новой разновидности бюрократического конформизма. Моше Левин с иронией говорил о большой перестановке, при которой общество в некотором роде было «бесклассовым», ибо все классы стали бесформенными, смешанными.

II. Воля к власти или бюрократическая контрреволюция

Судьба первой социалистической революции, триумф сталинизма и преступления тоталитарной бюрократии составляют один из основных явлений двадцатого века. Некоторые убеждены, что сама природа человека несет в себе семена зла, человеку присуща необоримая воля к власти, проявляющееся в различных обличьях, в том числе и в стремлении сделать всех людей счастливыми, не спрашивая их об этом, путем применения к ним придуманных утопических схем. Важно, наоборот, внутри общественной организации и её противоборствующих силах изучать корни и глубокие проявления того, что получило название «феномен сталинизма».

В своих конкретных исторических обстоятельствах сталинизм отсылает к более общей тенденции бюрократизации, наблюдающейся во всех современных обществах. Эта тенденция питается в основном за счет общественного разделения труда (особенно на физический и умственный) и проистекающих из него «профессиональных опасностей власти». В Советском Союзе эта тенденция была усилена, – бюрократизация происходила на фоне разрухи, нехватки, культурной отсталости и отсутствия демократических традиций. С самого начала социальная база революции была одновременно широка и узка. Широка оттого, что базировалась на союзе рабочих и крестьян, составлявших огромное большинство населения. А узка оттого, что рабочие как класс, сами по себе составлявшие меньшинство, вскоре были в значительной мере уничтожены из-за послевоенной разрухи и потерь в гражданской войне. Солдаты, играющие важную роль в создании советов в 1917 году, являются выходцами из деревень, а потому выступают за мир и стремятся вернуться домой. К концу гражданской войны, т.е. довольно рано, стал определяться феномен перевернутой пирамиды. Основание больше не несет и не подталкивает верхушку, скорее воля верхушки пытается увлечь за собой основание. Отсюда проистекает механизм подмены, когда партия подменяет собой народ, когда бюрократия замещает собою партию, а ниспосланная провидением особа подменяет собою всех. Но подобная конструкция устанавливается только благодаря формированию новой бюрократии – наследие старого режима и результат ускоренной социальной мобильности новых руководителей. Символично, что после массового призыва в партию в 1924 году несколько тысяч членов, вступивших в нее до Октября, стали иметь относительно совсем небольшой вес по сравнению с сотнями тысяч новых большевиков. Среди членов нового призыва было немало карьеристов, которые примкнули к партии после победы Красной Армии, вместе с элементами, перешедшими от царистской чиновничьей системы.

Ленинское «Завещание» (См. «Последняя борьба Ленина» Моше Левина) свидетельствуют явным образом и в форме, которая не может не вызвать сочувствия, о том, что Ленин вполне осознавал эту проблему. Хотя революцию творят массы и целые народы, умирающий Ленин был поставлен в такие условия, когда ему оставалось только взвешивать сильные и слабые стороны горстки лидеров, от которых теперь все начинало зависеть.

Хотя социальные факторы и исторические обстоятельства играют определяющую роль в приходе к власти сталинской бюрократии, это не значит, что в её становлении идеи и теории не несут никакой ответственности. С самого момента захвата власти, несомненно, началась путаница в вопросе о соотношении между государством, партией и рабочим классом. Путаница коренилась в идее о скором отмирании государства и исчезновении противоречий внутри народа. Таким образом мостился путь для «огосударствления» общества, а не для обобществления государственных функций. Демократизация – длительный и трудный процесс. Она идет совсем иными темпами, чем издание указов об экономических реформах. Процесс этот требует времени и сил. В трудных условиях гражданской войны наиболее простым решением было подчинить органы народовластия – советы – просвещенному руководителю, то есть партии. На практике это означало замену принципа избираемости и контроля представителей назначениями по линии партии, в некоторых случаях уже в 1918 году. В конце концов, такая практика привела к уничтожению политического плюрализма и свободы выражения мнений, необходимых для демократического образа жизни. А также систематическому подчинению закона силе – «кто силен, тот и прав».

Бюрократизация проистекала не только из манипуляции сверху, но также временами подкреплялась нуждами снизу, что делало еще труднее борьбу с ней. Низы хотели порядка и мира после тяжких испытаний первой мировой и гражданской войн, – утомленность от войны, от гражданской войны, от несчастий и лишений  было так велико, что дискуссии по поводу демократии, политические споры и постоянный призыв к принципу ответственности раздражали. Марк Ферро в своих исследованиях довольно точно подметил эту ужасную диалектику.

Он напоминает, что в самом начале революции «было два направления – демократически-авторитарное в низах и централистско-авторитарное наверху». К 1939 году, пишет он, «осталось лишь одно». Но сам Ферро считает, что вопрос этот был практически решен в течении нескольких месяцев с 1918 по 1919 год, когда на обочину отходят или вовсе исчезают квартальные и заводские комитеты (см. его книгу «Советы в России»). Аналогично подходит к вопросу и философ Филипп Лаку-Лабарт, прямо заявляя, что большевизм «стал контрреволюционен с 1920-1921 гг.», т.е. даже до Кронштадтского мятежа (см. журнал «Линии», № 31, май 1997 г.).

Это ключевой момент. Главное не поддаваться манихейскому взгляду, согласно которому, с одной стороны, выступает «золотой век» «ленинизма при Ленине», а с другой – ленинизм при Сталине. Дело не в противопоставлении славных 20-х мрачным 30-м, будто тогда в стране Советов ничего еще не происходило. Да, бюрократизация началась почти с самого начала. Да, ЧК жила своей жизнью. Да, трудоколония на Соловецких островах открылась в конце гражданской войны, когда Ленин еще был жив. Да, многопартийная система была упразднена и свобода выражения ограничена. Демократические права внутри самой партии были ограничены, начиная с Х съезда в 1921 году. Но процесс, который мы называем бюрократической контрреволюцией, не был неким простым событием, ровно симметричным по отношению к дате начала Октябрьского восстания. Он сложился не за один день, а из серии решений, конфронтаций и событий. Сами участники тех событий не прекращают споры по вопросу периодизации, – причем не из-за одержимости к исторической точности, но скорее по причине неопределенности политических задач, к которым может подвести итог споров. Множество граней этого процесса – его возникновения и развития – можно проследить частично по свидетельствам Росмера, Истмена, Суварина, Истрати, Беньямина, Замятина и Булгакова (по его письмах к Сталину), в поэзии Маяковского, по метаниям Мандельштама и Цветаевой, записным книжкам Бабеля и т.д.

Тем не менее, остается контраст, неизбежный разрыв как во внутренней политике, так и внешней политике, между началом 20-х и ужасными 30-ми годами. Мы не отрицаем, что авторитарные тенденции уже начали брать верх в конце 20-х. Одержимые угрозой (впрочем, совершенно реальной), исходящей от «главного врага» – агрессии империализма и реставрации капитализма – большевистские руководители стали не замечать и недооценивать «меньшего врага» – бюрократию, которая подтачивала их изнутри и в итоге пожрала окончательно. Столь беспрецедентное положение вещей тогда было трудно вообразить: требовалось время, чтобы понять его, интерпретировать и начать действовать на основе выводов анализа. Если Ленин понял, что Кронштадтский кризис – это тревожный сигнал, что послужило причиной его призыва к глубокой политической реориентации, лишь позже, в работе Троцкого «Преданная революция» политический плюрализм был заложен как принцип, коренящийся в разнородности самого пролетариата и применимый даже после захвата власти.

Большинство документов и воспоминаний о Советском Союзе и партии большевиков (см. «Москва Ленина» Росмера, «Ленинизм в эпоху Ленина» Марселя Либмана, «История партии большевиков» Пьера Бруе, «Сталин» Суварина и «Сталин» Троцкого, работы Эдварда Карра и Тони Клиффа, Моше Левина, Давида Руссе) не дают обойти невниманием – при тесном взаимодействии разрывов и непрерывности – великий поворот 30-х годов. Доказательством разрыва являются многие миллионы погибших от голода, депортированных или ставших жертвами трибуналов и чисток. Поскольку революционное наследие оставалось в силе и не собиралось уйти с дороги, пришлось бросить ураган жестокости и насилия, дабы добиться «Съезда победителей» в 1934 году и достичь консолидации бюрократической власти.

Контрреволюция была ощутима во всех областях: в экономической политике (насильственная коллективизация и масштабное развитие ГУЛАГа), международной политике (в Китае, Германии и Испании), культурной политике, в повседневной жизни, что Троцкий назвал «домашним термидором», в идеологии – с кристаллизацией государственной ортодоксии, кодификации «диамата» и публикацией официальной истории КПСС.

III. «Преждевременная» революция?  

После распада СССР среди защитников марксизма значительно усилилась линия аргументации (особенно в англосаксонских странах – см. работы Герри Коэна), согласно которой революция была преждевременна, а значит, обречена на поражение с самого начала. На самом деле эта мысль возникла уже давно – в речах российских меньшевиков, а с 1921 года его можно обнаружить в анализе событий Каутским. Он пишет, что большей части кровопролития, слез и разрухи можно было избежать, «если бы большевикам удалось проникнуться умением меньшевиков ограничиваться достижимым. Это качество истинного вождя» («Von der Demokratie zur Statssktaverei», 1921; цитирует Радек в книге «Пути русской революции»).

Поистине, красноречивая формулировка. Каутский яростно выступал против идеи партии как авангарда, вместо этого он мечтает о партии-учителе в качестве всезнающего наставника и господина, который способен подстраивать ход и темп истории по своему вкусу. Будто борьба и революция не имеют собственной логики! Поддержка установленного порядка обычно становится результатом любого поиска «самоограничения», когда возникает возможность для борьбы и революции. Ибо очень скоро из «самоограничения» целей партии оно перерастает в простое накладывание узды на стремления масс. В этом отношении такие социал-демократы как Эберт и Носке показали себя весьма способными к «самоограничению», когда убили Розу Люксембург и раздавили советы в Баварии.

Собственно говоря, тезис о «преждевременности» неизбежно работает на представление об истории как о хорошо отлаженных часах, где все происходит в назначенный час, и ни минутой раньше. Такой подход вызывает к жизни набившие оскомину возражения против непререкаемого исторического детерминизма, в котором столь часто упрекают марксистов. Базис, гласит изъезженный рефрен, жестко предопределяет то, что происходит в надстройке. Однако выпускается из внимания тот факт, что история не обладает силой судьбы, она постоянно терзается выбором из целого спектра возможностей. Сами участники тех событий представляли Русскую революцию не как одинокую авантюру, а как первый элемент революции европейской и мировой. Не было ничего предопределенного в поражении революции в Германии и антифашистов в гражданской войне в Испании, в развитии китайской революции или победе фашизма в Италии и Германии.

Эти речные русла, развилки дороги были, действительно, многочисленны, и каждый раз вокруг выбора пути разгорались споры: как в 1923 году, во время Октябрьского восстания в Германии, или по вопросам о НЭПе и экономической политике, о насильственной коллективизации, о демократии внутри партии и в стране в целом, о росте фашизма, о войне в Испании и о советско-германском пакте. В каждом из этих испытаний непримиримо сталкивались различные предложения, программы и направления — это несомненное доказательство, что другие пути существовали, что события могли пойти по множеству русел.

Нужно еще многое обсудить по случаю этой годовщины. Сегодня мы ограничились лишь тремя важными для дискуссии «вопросами Октября». Но также важен разговор о «вопросах Октября» со стратегической точки зрения (революционный кризис, двоевластие, отношения между партией, массами и институтами, вопросы переходной экономики), об их актуальности и ограничениях. Также, в пику «дьяволизации» революции в контексте всех несчастий двадцатого века, следует отметить, что Советский Союз – это страна, которая на протяжении тридцати лет видела на своей территории самые ужасные смерти, но которые вовсе нельзя валить в одну кучу, приписывая их революции – десятки миллионов погибли (сейчас историки уточняют более точные цифры) во время Первой мировой войны, иностранной интервенции, гражданской войны или Второй мировой войны. Аналогично нельзя было во время двухсотлетия Французской революции приписывать последней число жертв интервенции Священного Союза или наполеоновских войн.

Возможно, в эту эпоху реставрации лучше всего завершить этот доклад можно знаменитыми строками Канта, написанными в 1795 году, в самый разгар термидорианской реакции: «Эти события слишком значительны, слишком связаны с интересами человечества… чтобы при случае не дать народам вспомнить и повторить этот опыт».

Ничто не может заставить навсегда забыть и уничтожить то, что за десять дней потрясло мир.

Перевод — Л. Михайловой, А. Репы

______

Читать ещё:

Даниэль БЕНСАИД. В защиту коммунизма

Даниэль БЕНСАИД. Тезисы сопротивления

Даниэль БЕНСАИД. Ленин и политика

Иммануил ВАЛЛЕРСТАЙН. Ленин и ленинизм сегодня и послезавтра

Иржи МАЛЕК. Октябрьская революция: прошлое или настоящее?

By
@
backtotop