Гражданская война как «второй эшелон» интервенции

Революционный 1917-й в истории России завершился перемирием с Германией. Позже оно отлилось в печально известный Брест-Литовский мир : бывшая империя потеряла гигантские территории, а большевики сохранили власть. Малоизвестна другая сенсация конца 1917-го: Антанта приняла решение о «дружеской интервенции» в Россию, это привело к новой войне, на сей раз Гражданской, дикому ожесточению и почти вековому противостоянию с миром. Об этом пишет Александр САБОВ на страницах «Огонька».

KMO_066303_00006_1_t218_222247

Хлопнув дверью на Брестских переговорах, Троцкий, похоже, вызвал не мировую революцию, а иностранную интервенцию: сначала австро-германскую, потом — как ответ — и стран Антанты. Фото: РГАКФД / Росинформ / Коммерсантъ

Брестскому миру — сепаратному замирению Советской России с кайзеровской Германией — полный век: переговоры начались 22 декабря 1917-го (по новому стилю) и закончились 3 марта 1918-го. Но вот дата, о которой вспоминают гораздо реже: примиренческие контакты с немцами едва начались, а 23 декабря, буквально назавтра, в Париже завершила работу конференция ведущих стран Антанты. Её итог — «Англо-французская конвенция от 23 декабря 1917 года, определяющая французские и английские зоны действия«. Речь, как и на переговорах в Брест-Литовске, которым предстояло длиться еще 58 дней, о разделе России. Разница в одном: в Париже зоны вторжения и влияния распределили втайне от неё. Мотивировалось англо-французское соглашение «злобой дня» — необходимостью «противостоять экспансии центральных держав» (то есть австро-германской коалиции) до выяснения позиции по этому вопросу пришедших к власти большевиков.

Для Антанты было жизненно важно сохранить в любом виде «русский фронт» в борьбе с Германией. Для Германии было столь же необходимо этот фронт ликвидировать. Каждый из противоборствующих лагерей опасался, что противник усилится за счёт российских ресурсов, территории и населения. Русские, однако, к 1917-му уж очень навоевались (армия потеряла половину боевого состава — 1,7 млн убитых, 3,7 млн раненых, 3,3 млн в плену). Но это в большой игре ничего не значило: ослабленная революцией Россия сама превратилась в тот самый Восточный фронт, который она раньше держала.

Два клина

Немецкий клин двинулся первым. Ухватившись за сепаратный мир в 1917-м как за спасательный круг, Германия даже приняла ленинскую формулу «без аннексий и контрибуций», истолковав её в своих интересах: если какие-то части бывшей Российской империи провозгласят независимость и попросят Германию стать гарантом суверенитета, всегда пожалуйста!

010

Германские солдаты на Губернаторской улице (ныне — ул. Ленина) оккупированного в феврале 1918 года Минска. Фото: Where Minsk

По такой схеме разворачивалась немецкая интервенция в Прибалтику: первыми под защитой кайзеровских штыков объявили о создании Соединённого Балтийского герцогства (территория Латвии и Эстонии) остзейские немцы, составлявшие в новообразовании 10% населения. За этим последовали опыты с Украиной, ещё более масштабные. Помимо этого, на руинах Российской империи Германия намеревалась прирасти ещё Финляндией и Польшей. Претензии обосновывались стратегическим положением: в ходе войны значительная часть этих территорий и так оказалась под её сапогом. Кайзер Вильгельм II намечал преобразовать «русский трофей» в четыре протектората: Центральную Россию, Украину, Юго-Восточную Лигу (между Украиной и Каспием) и Сибирь.

У составителей парижской конвенции и стратегов Антанты, разрабатывавших свой «клин», подход был не менее размашистый: Англии отводили Дон и Кубань, весь Кавказ, Армению, Грузию и Курдистан. Франция приглядела Украину, Бессарабию, Крым (на него глаз положила ещё и Италия, но её в Париж не позвали). Позже дополнительными соглашениями английская зона расширилась на Среднюю Азию, север России (от Мурманска до Урала) и Прибалтику; французская — на Польшу. А США и Японию (тоже членов Антанты) обязали договориться о разделе Сибири и Дальнего Востока.

Впечатляет простое сопоставление этих планов: враги, друг с другом воевать ещё не перестали, а мыслят-то одинаково! Первым делом — отсечь «национальные окраины», а затем и саму Россию раздробить на куски.

Борьба за неубитого медведя

Сколько штыков выставили страны Антанты для защиты своих интересов в России? Имеет смысл подсчитать и сопоставить с другими цифрами. Итак.

KMO_085979_07328_1_t218_222315

Британские «Силы поддержки Северной России» — авангард «дружеской интервенции» — вступают в Архангельск, август 1918-го. Фото: РИА Новости

На севере России, по данным британского генштаба, в декабре 1918-го было 23 516 иностранных солдат и 7156 белогвардейцев. Спустя полгода их общая численность достигла 53 тысяч (расклад — почти пополам). Максимальное число интервентов приближалось к 44 тысячам (Голдин В.И. Интервенция и антибольшевистское движение на Русском Севере. 1918-1920. М., 1993).

В Сибири и на Дальнем Востоке в 1920-м насчитывалось 175 тысяч японцев, 55 тысяч чехо-словаков, 20 тысяч американцев, 6 тысяч китайцев, 4 тысячи канадцев, 1600 англичан, 1500 итальянцев, 1100 французов, 12 тысяч поляков, румын и сербов (Крушанов А.И. Гражданская война в Сибири и на Дальнем Востоке. 1918-1920 гг. Владивосток, 1984).

На юге России Антанта сосредоточила около 50 тысяч собственных войск. В одной Одессе скопилось 12 тысяч французских солдат и столько же греческих, 2 тысячи сербов, 4 тысячи польских легионеров (Рабинович С.Е. История Гражданской войны. М.: Соцэкгиз, 1935).

Для сравнения: численность всех белых армий никогда не выходила за черту в 300 тысяч. Понятно, что и за красных бились не только «свои». Отсюда вопрос: что же это была за война такая, в которой каждая сторона ставила на своих интервентов?

Советская историография интервенцию Антанты высмеивала, всё больше упирая на триумфальное шествие по стране советской власти. А зря: интервенция свою задачу выполнила как минимум наполовину. Когда триумфальное шествие в 1918-м захлебнулось и под властью Москвы к началу 1919-го осталась всего 1/16 территории имперской России, вокруг «советского островка» начал складываться усилиями разномастных и часто разнонаправленных интервентов целый пояс государств-лимитрофов, а до заветной цели — раздела «русского трофея» — оставалось, казалось, рукой подать.

«Контрреволюционное бродило»

Протоколы заседаний Военного кабинета Великобритании в конце 1917-го изобилуют решениями такого рода: поддержать любой ответственный орган власти в России, любые местные правительства и армии, готовые помочь делу союзных держав и выступить против «максималистов» (большевиков). Что поражает: тактика эта взята на вооружение до создания хоть каких-то юридических рамок вмешательства — ни Парижская конвенция ещё не подписана, ни Брестские переговоры о мире ещё не начались.

KMO_085979_07329_1_t218_222344

Францию интересовала Украина, поэтому ждали ухода немцев. В Одессе французские солдаты объявились осенью 1918-го. Фото: РИА Новости

Тем не менее, протоколом от 14 декабря 1917-го уже зафиксировано решение отправить генералу Каледину 10 млн фунтов для создания армии в 2 млн штыков. А уже известная нам англо-французская конвенция о «зонах действия» в России от 23 декабря сопровождалась чеком на 100 млн франков генералам Алексееву и Корнилову для создания Добровольческой армии.

Каледину, впрочем, чек не помог: хотя сепаратистская Центральная рада Украины отдала ему пол-Донбасса (западная его часть, граничившая с Донской областью, переходила под управление Войска Донского, а восточная, входившая в состав Харьковской и Екатеринославской губерний, — под власть Центральной рады. — Left.BY), в боях с революционными частями Советской Украины (столица — в Харькове) он потерпел поражение и 29 января 1918-го, собрав своё правительство, сообщил: для защиты Области Войска Донского осталось 147 штыков. «Положение безнадёжно. Население не только нас не поддерживает, но настроено к нам враждебно. Сил у нас нет, и сопротивление бесполезно. Я не хочу лишних жертв…» В тот же день генерал свёл счёты с жизнью.

Впоследствии Деникин объяснил эту трагедию ёмкой формулой: «Донская армия представляла собой нечто вроде иностранной союзной». В самом деле, отношения Добровольческой армии — «офицерской» — с казаками Каледина не складывались, отсюда решение Корнилова повести её в поход с Дона на Кубань за пополнением. И тогда впервые в военной истории России был отдан приказ по армии: «Пленных не брать!» (мотивировка — в ответ на жестокость красных, хотя жестокость уже была обоюдной). Кубанский поход Белой армии, однако, тоже закончился провалом, пополнение было мизерным: в феврале с Дона на Кубань вышли 4 тысячи бойцов, в апреле вернулись 5 тысяч, похоронили в боях 400, в том числе своего первого вождя.

Подытожим.

К концу зимы 1918-го более или менее регулярные части «демократической контрреволюции», сходится большинство историков, насчитывали всего до тысячи офицеров и 5-7 тысяч казаков и солдат, четверть из которых от ран ещё не оправилась. Плюс примерно 15 тысяч офицеров состояли в подполье (Из истории ВЧК 1917-1921 гг. Сб. документов. М., 1958). Вот и всё «контрреволюционное бродило» России на тот период (термин того же сборника. — прим. авт.). Ему просто не под силу было разжечь полномасштабную гражданскую войну. Но тем не менее уже к лету 1918-го она встала в полный рост. Как это могло случиться?

У историков есть версия: триггером стал Троцкий. Хлопнув дверью на Брестских переговорах («Ни мира, ни войны!»), он спровоцировал не перманентную революцию, а «Фаустшлаг» («Удар кулаком») австро-германских армий от Черного до Балтийского морей, завершившийся позорным Брестским миром. И эскалацию действий Антанты по организации «дружественной интервенции» — как реакцию на него.

Антанта всё это время мучительно выбирала. Пока война России с Германией формально продолжалась, повод для интервенции найти было легко, но выглядела бы она как-то дико: за что, в самом деле, воевать против большевиков — за перемирие? Кроме того, это могло и вовсе лишить Антанту «русских трофеев». Поэтому обдумывались самые невероятные варианты, чтобы заставить русских сражаться самих.

Ну, например: заслать Керенского в Маньчжурию, создать там правительство в изгнании и от его имени пригласить союзников вмешаться в русские дела. Но что за диктатор из оратора? Вместо Керенского в Сибирь отправили Колчака, человека военного. Когда он повёл в поход свою Белую армию, генерал Альфред Нокс, глава британской миссии на востоке России, объявил адмиралу, что все страны Антанты признали его Верховным правителем России. Но только де-факто — признания де-юре Колчак не получил бы, даже если бы перевалил через Урал. Причина: от него так и не добились внятного ответа, «отпустит» он Польшу, Финляндию, Прибалтику, Украину согласно решениям Парижской конвенции или оставит их судьбу «на усмотрение Учредительного собрания».

KMO_085979_07330_1_t218_222444

Военные корабли интервентов на рейде Владивостока. Фото: РИА Новости

Более того. Выходило по всем статьям, что наилучшим вариантом для интервенции было бы приглашение от действующей центральной власти, то бишь большевиков. И, самое поразительное, определенные шаги для этого предпринимались.

Просто ошеломляет документ, который в своё время обнаружил в Public Record Office (Государственном архиве Великобритании) и предал гласности историк Фёдор Волков. Это докладная записка генерала Дж. Смэтса от 11 мая 1918 года, которая в протоколах Военного кабинета Англии значится под N409А. Генерал докладывает кабинету,

«как трудно и почти невозможно для господина Троцкого добиться союзной интервенции в России, как бы сильно он этого ни хотел, до того как союзные вооружённые силы прибудут на место, чтобы защитить его…».

Далее следует рекомендация осторожнее обсуждать с господином Троцким идею «приглашения на осуществление интервенции» и «не ожидать формального приглашения, которое нельзя получить от большевистского правительства в его нынешнем беспомощном положении». А также совет — оповестить о положении дел союзные правительства США и Японии.

Вопрос тут принципиальный: уж не об очередных ли секретных протоколах тут речь — на сей раз к проекту перманентной революции Льва Давидовича?

Мурманский гамбит

Начнём со свидетельства самого Троцкого.

«Я (Троцкий) высказался за принятие предложения (Антанты), разумеется, при условии полной независимости нашей внешней политики. Бухарин настаивал на недопустимости входить в какие бы то ни было соглашения с империалистами. Ленин поддержал меня со всей решительностью: «Уполномочить товарища Троцкого принять помощь разбойников французского капитала против немецких разбойников»» (Троцкий Л.Д. Моя жизнь: опыт автобиографии. М., 1991).

KMO_148127_00902_1_t218_222509

Регулярные части Японии на Дальнем Востоке опередили американцев на пару месяцев и вели себя весьма энергично. Фото: Culture Club / Getty Images

Логика этих суждений ясна. Да, в первое время — 1917-1918-й — правительство большевиков, чтобы выжить, соглашалось на всё. Готово было признать независимость Финляндии, Польши и Украины. Удостоверяло царские долги. Амнистировало противников режима. Ленин колебался: звать — не звать? В конце концов склонился звать, но только под гарантии признания советской власти. Запад отмолчался, но к весне 1918-го, когда Германия уже впилась зубами в «русский пирог», у Антанты иных способов добыть «русский трофей», кроме интервенции (и уже не важно — по приглашению или без), не осталось.

Через три дня после подписания «похабного мира» (так Брестский мир назвал Ленин) на рейде Мурманска нарисовался английский броненосец «Глори» и запросил у местного Совдепа разрешения высадить на берег 170 пехотинцев при 4 орудиях. Предлог: взять под защиту важнейший незамерзающий порт, которому угрожала из Финляндии 20-тысячная немецкая армия. Зампредседателя Совета Алексей Юрьев послал в Совнарком запрос: «В каких формах может быть приемлема помощь живой и материальной силой от дружественных нам держав?» При этом добавил: речь не только об английских солдатах, но и о 2 тысячах чехов, поляков и сербов, прибывших по Мурманской железной дороге для переправки на Западный фронт. Троцкий ответил: «Вы обязаны принять всякое содействие союзных миссий».

Следующие десанты не заставили себя ждать: английский крейсер «Кокрейн», французский «Адмирал Об», американский «Олимпия». Юрьев заключил с гостями соглашение, по которому «высшее командование всеми вооруженными силами района принадлежит под верховенством Совдепа Мурманскому военному совету из 3 лиц — одного от советской власти и по одному от англичан и французов». Вскоре это «словесное соглашение», придавшее легитимность «интервенции по приглашению», превратилось во «Временное соглашение» с интервентами, которое подлежало утверждению на самом верху.

Но этого не случилось — словно опомнившись, революционные вожди круто изменили курс. Последняя телеграмма Ленина Юрьеву, уже председателю Мурманского краевого совета, гласила:

«Если Вам до сих пор не угодно понять советской политики, равно враждебной и англичанам и немцам, пеняйте на себя…»

А 2 июля 1918-го «Известия ВЦИК» напечатали сообщение:

«Председатель Мурманского Совдепа Юрьев, перешедший на сторону англо-французских империалистов и участвующий во враждебных действиях против Советской Республики, объявляется врагом народа и становится вне закона. Подписи: Ленин, Троцкий».

Чаплин-Томсон и барон Архангельский 

Интервенцию эта перемена, впрочем, не остановила: летом 18-го в Мурманске уже около 10 тысяч иностранных солдат, у них свой бронепоезд. Вместе с чехами, поляками, сербами, вроде бы направленными на Западный фронт, эта армия идет на Кемь, Онегу и 2 августа подходит к Архангельску. Её ждали: за четыре часа до этого советская власть в Архангельске свергнута капитаном I ранга Георгием Чаплиным.

KMO_148127_00901_1_t218_222415

Американцы тоже тянуть не стали: их экспедиционный корпус высадился во Владивостоке летом 1918-го. Фото: Culture Club / Getty Images

В мемуарах «Два переворота на Севере» он так поведал о своей карьере после революции:

«Обратился с ходатайством к английскому и американскому правительствам о принятии… на службу в их флоте для участия в дальнейшей борьбе против немцев… Надо отдать должное англичанам. С того дня, как было решено вместе работать, ни в чем отказа не получали».

Но «вместе работать» пришлось не против немцев. «Союзники» поручили капитану позаботиться об их «приглашении» в Россию и собрать северную Белую армию. После чего капитан Чаплин сделался капитаном Томсоном и начальником английской военной миссии в Вологде, куда после эсеровского мятежа в июле сбежал из Петербурга весь союзный дипкорпус. Правда, выявились разногласия: за Чаплина стояли прагматики-англосаксы, а французский посол Жозеф Нуланс требовал «демократическое правительство». Но когда сформированное из эсеров Верховное управление Северной области возглавил «дедушка русской революции» Николай Чайковский, отказавшийся подписать приглашение к интервенции (мол, «перед историей стыдно»), Чаплин-Томсон устроил второй переворот.

Впрочем, страсти были излишни: анклав на Севере был создан. А под рукой его подлинного правителя, английского бригадного генерала Айронсайда, были приличные силы: 29 тысяч англичан, 6 тысяч американцев. А ещё французский колониальный батальон (натасканный, правда, для боев в тропиках). Польский легион графа Довойно-Сологуба (с медведицей, приученной стоять в солдатском строю, но без фуражки). Китайский легион (правда, только с лопатами). И вишенка на торте — Славяно-Британский легион из поморов-добровольцев, хотя как их туда набрали, бог весть — не секрет, что почти все волостные советы Северной области отвечали на призывы Чаплина одинаковыми телефонограммами: «Добровольцев нет ввиду начавшегося лова сельди».

По возвращении генерала Айронсайда возвели в пэры Англии и дали титул барона Архангельского. За что — неясно. Да, он помог создать Белую армию Северной области и вместе со своим войском повел её на Москву, но дальше Котласа не довёл: красные уже держали удар. Очевидное достижение одно: под науськивания интервентов и на их штыках выросла Гражданская война на Русском Севере, зажив потом «своей жизнью» — ожесточённой и кровавой.

Страшное свидетельство оставил военный прокурор Северной области Северин Добровольский:

«На Печоре население, занимающееся охотничьим промыслом, ставило силки для ловли красных. Один знакомый путейский инженер, узнав от одного из таких «охотников за черепами», что им единолично было поймано и истреблено 60 красных, пришёл в ужас… Оказалось, у этого крестьянина все близкие были убиты красным отрядом Мандельбаума, а сам он совершенно случайно спасся, подвергнувшись страшным пыткам…»

***

Под занавес — откровенное высказывание сэра Уинстона Черчилля:

«Было бы ошибочно думать, что мы сражались на фронтах за дело враждебных большевикам русских, — подводил итоги 1919-го тогдашний военный министр Британии. — Напротив, русские белогвардейцы сражались за наше дело. Эта истина станет неприятно чувствительной с того момента, как белые армии будут уничтожены, а большевики установят господство на всём протяжении Российской империи».

Очень похоже, что история интервенции Антанты в Россию хранит в себе ничуть не меньше тайн, чем большевистский переворот, организованный, как нам объясняют весь юбилейный год, на деньги кайзера. Как знать, а вдруг к следующему круглому юбилею выяснится, что спонсоров у масштабных проектов по переустройству России в начале XX века было значительно больше?

Открывающиеся спустя сто лет после революционных событий обстоятельства подводят к неожиданному и весьма трагичному выводу: Гражданская война пришла в Россию как «второй эшелон» интервенции, да и вообще вопрос: дошла бы страна до такой степени внутреннего ожесточения без вторжения «дружеских» и «вражеских» империалистов?

Источник — «Огонёк»


Add Your Comment

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*


2 × девять =

Мы в facebook

Мы Вконтакте

Мы в facebook

Мы Вконтакте

Гражданская война как «второй эшелон» интервенции

010 19/01/2018

Революционный 1917-й в истории России завершился перемирием с Германией. Позже оно отлилось в печально известный Брест-Литовский мир : бывшая империя потеряла гигантские территории, а большевики сохранили власть. Малоизвестна другая сенсация конца 1917-го: Антанта приняла решение о «дружеской интервенции» в Россию, это привело к новой войне, на сей раз Гражданской, дикому ожесточению и почти вековому противостоянию с миром. Об этом пишет Александр САБОВ на страницах «Огонька».

KMO_066303_00006_1_t218_222247

Хлопнув дверью на Брестских переговорах, Троцкий, похоже, вызвал не мировую революцию, а иностранную интервенцию: сначала австро-германскую, потом — как ответ — и стран Антанты. Фото: РГАКФД / Росинформ / Коммерсантъ

Брестскому миру — сепаратному замирению Советской России с кайзеровской Германией — полный век: переговоры начались 22 декабря 1917-го (по новому стилю) и закончились 3 марта 1918-го. Но вот дата, о которой вспоминают гораздо реже: примиренческие контакты с немцами едва начались, а 23 декабря, буквально назавтра, в Париже завершила работу конференция ведущих стран Антанты. Её итог — «Англо-французская конвенция от 23 декабря 1917 года, определяющая французские и английские зоны действия«. Речь, как и на переговорах в Брест-Литовске, которым предстояло длиться еще 58 дней, о разделе России. Разница в одном: в Париже зоны вторжения и влияния распределили втайне от неё. Мотивировалось англо-французское соглашение «злобой дня» — необходимостью «противостоять экспансии центральных держав» (то есть австро-германской коалиции) до выяснения позиции по этому вопросу пришедших к власти большевиков.

Для Антанты было жизненно важно сохранить в любом виде «русский фронт» в борьбе с Германией. Для Германии было столь же необходимо этот фронт ликвидировать. Каждый из противоборствующих лагерей опасался, что противник усилится за счёт российских ресурсов, территории и населения. Русские, однако, к 1917-му уж очень навоевались (армия потеряла половину боевого состава — 1,7 млн убитых, 3,7 млн раненых, 3,3 млн в плену). Но это в большой игре ничего не значило: ослабленная революцией Россия сама превратилась в тот самый Восточный фронт, который она раньше держала.

Два клина

Немецкий клин двинулся первым. Ухватившись за сепаратный мир в 1917-м как за спасательный круг, Германия даже приняла ленинскую формулу «без аннексий и контрибуций», истолковав её в своих интересах: если какие-то части бывшей Российской империи провозгласят независимость и попросят Германию стать гарантом суверенитета, всегда пожалуйста!

010

Германские солдаты на Губернаторской улице (ныне — ул. Ленина) оккупированного в феврале 1918 года Минска. Фото: Where Minsk

По такой схеме разворачивалась немецкая интервенция в Прибалтику: первыми под защитой кайзеровских штыков объявили о создании Соединённого Балтийского герцогства (территория Латвии и Эстонии) остзейские немцы, составлявшие в новообразовании 10% населения. За этим последовали опыты с Украиной, ещё более масштабные. Помимо этого, на руинах Российской империи Германия намеревалась прирасти ещё Финляндией и Польшей. Претензии обосновывались стратегическим положением: в ходе войны значительная часть этих территорий и так оказалась под её сапогом. Кайзер Вильгельм II намечал преобразовать «русский трофей» в четыре протектората: Центральную Россию, Украину, Юго-Восточную Лигу (между Украиной и Каспием) и Сибирь.

У составителей парижской конвенции и стратегов Антанты, разрабатывавших свой «клин», подход был не менее размашистый: Англии отводили Дон и Кубань, весь Кавказ, Армению, Грузию и Курдистан. Франция приглядела Украину, Бессарабию, Крым (на него глаз положила ещё и Италия, но её в Париж не позвали). Позже дополнительными соглашениями английская зона расширилась на Среднюю Азию, север России (от Мурманска до Урала) и Прибалтику; французская — на Польшу. А США и Японию (тоже членов Антанты) обязали договориться о разделе Сибири и Дальнего Востока.

Впечатляет простое сопоставление этих планов: враги, друг с другом воевать ещё не перестали, а мыслят-то одинаково! Первым делом — отсечь «национальные окраины», а затем и саму Россию раздробить на куски.

Борьба за неубитого медведя

Сколько штыков выставили страны Антанты для защиты своих интересов в России? Имеет смысл подсчитать и сопоставить с другими цифрами. Итак.

KMO_085979_07328_1_t218_222315

Британские «Силы поддержки Северной России» — авангард «дружеской интервенции» — вступают в Архангельск, август 1918-го. Фото: РИА Новости

На севере России, по данным британского генштаба, в декабре 1918-го было 23 516 иностранных солдат и 7156 белогвардейцев. Спустя полгода их общая численность достигла 53 тысяч (расклад — почти пополам). Максимальное число интервентов приближалось к 44 тысячам (Голдин В.И. Интервенция и антибольшевистское движение на Русском Севере. 1918-1920. М., 1993).

В Сибири и на Дальнем Востоке в 1920-м насчитывалось 175 тысяч японцев, 55 тысяч чехо-словаков, 20 тысяч американцев, 6 тысяч китайцев, 4 тысячи канадцев, 1600 англичан, 1500 итальянцев, 1100 французов, 12 тысяч поляков, румын и сербов (Крушанов А.И. Гражданская война в Сибири и на Дальнем Востоке. 1918-1920 гг. Владивосток, 1984).

На юге России Антанта сосредоточила около 50 тысяч собственных войск. В одной Одессе скопилось 12 тысяч французских солдат и столько же греческих, 2 тысячи сербов, 4 тысячи польских легионеров (Рабинович С.Е. История Гражданской войны. М.: Соцэкгиз, 1935).

Для сравнения: численность всех белых армий никогда не выходила за черту в 300 тысяч. Понятно, что и за красных бились не только «свои». Отсюда вопрос: что же это была за война такая, в которой каждая сторона ставила на своих интервентов?

Советская историография интервенцию Антанты высмеивала, всё больше упирая на триумфальное шествие по стране советской власти. А зря: интервенция свою задачу выполнила как минимум наполовину. Когда триумфальное шествие в 1918-м захлебнулось и под властью Москвы к началу 1919-го осталась всего 1/16 территории имперской России, вокруг «советского островка» начал складываться усилиями разномастных и часто разнонаправленных интервентов целый пояс государств-лимитрофов, а до заветной цели — раздела «русского трофея» — оставалось, казалось, рукой подать.

«Контрреволюционное бродило»

Протоколы заседаний Военного кабинета Великобритании в конце 1917-го изобилуют решениями такого рода: поддержать любой ответственный орган власти в России, любые местные правительства и армии, готовые помочь делу союзных держав и выступить против «максималистов» (большевиков). Что поражает: тактика эта взята на вооружение до создания хоть каких-то юридических рамок вмешательства — ни Парижская конвенция ещё не подписана, ни Брестские переговоры о мире ещё не начались.

KMO_085979_07329_1_t218_222344

Францию интересовала Украина, поэтому ждали ухода немцев. В Одессе французские солдаты объявились осенью 1918-го. Фото: РИА Новости

Тем не менее, протоколом от 14 декабря 1917-го уже зафиксировано решение отправить генералу Каледину 10 млн фунтов для создания армии в 2 млн штыков. А уже известная нам англо-французская конвенция о «зонах действия» в России от 23 декабря сопровождалась чеком на 100 млн франков генералам Алексееву и Корнилову для создания Добровольческой армии.

Каледину, впрочем, чек не помог: хотя сепаратистская Центральная рада Украины отдала ему пол-Донбасса (западная его часть, граничившая с Донской областью, переходила под управление Войска Донского, а восточная, входившая в состав Харьковской и Екатеринославской губерний, — под власть Центральной рады. — Left.BY), в боях с революционными частями Советской Украины (столица — в Харькове) он потерпел поражение и 29 января 1918-го, собрав своё правительство, сообщил: для защиты Области Войска Донского осталось 147 штыков. «Положение безнадёжно. Население не только нас не поддерживает, но настроено к нам враждебно. Сил у нас нет, и сопротивление бесполезно. Я не хочу лишних жертв…» В тот же день генерал свёл счёты с жизнью.

Впоследствии Деникин объяснил эту трагедию ёмкой формулой: «Донская армия представляла собой нечто вроде иностранной союзной». В самом деле, отношения Добровольческой армии — «офицерской» — с казаками Каледина не складывались, отсюда решение Корнилова повести её в поход с Дона на Кубань за пополнением. И тогда впервые в военной истории России был отдан приказ по армии: «Пленных не брать!» (мотивировка — в ответ на жестокость красных, хотя жестокость уже была обоюдной). Кубанский поход Белой армии, однако, тоже закончился провалом, пополнение было мизерным: в феврале с Дона на Кубань вышли 4 тысячи бойцов, в апреле вернулись 5 тысяч, похоронили в боях 400, в том числе своего первого вождя.

Подытожим.

К концу зимы 1918-го более или менее регулярные части «демократической контрреволюции», сходится большинство историков, насчитывали всего до тысячи офицеров и 5-7 тысяч казаков и солдат, четверть из которых от ран ещё не оправилась. Плюс примерно 15 тысяч офицеров состояли в подполье (Из истории ВЧК 1917-1921 гг. Сб. документов. М., 1958). Вот и всё «контрреволюционное бродило» России на тот период (термин того же сборника. — прим. авт.). Ему просто не под силу было разжечь полномасштабную гражданскую войну. Но тем не менее уже к лету 1918-го она встала в полный рост. Как это могло случиться?

У историков есть версия: триггером стал Троцкий. Хлопнув дверью на Брестских переговорах («Ни мира, ни войны!»), он спровоцировал не перманентную революцию, а «Фаустшлаг» («Удар кулаком») австро-германских армий от Черного до Балтийского морей, завершившийся позорным Брестским миром. И эскалацию действий Антанты по организации «дружественной интервенции» — как реакцию на него.

Антанта всё это время мучительно выбирала. Пока война России с Германией формально продолжалась, повод для интервенции найти было легко, но выглядела бы она как-то дико: за что, в самом деле, воевать против большевиков — за перемирие? Кроме того, это могло и вовсе лишить Антанту «русских трофеев». Поэтому обдумывались самые невероятные варианты, чтобы заставить русских сражаться самих.

Ну, например: заслать Керенского в Маньчжурию, создать там правительство в изгнании и от его имени пригласить союзников вмешаться в русские дела. Но что за диктатор из оратора? Вместо Керенского в Сибирь отправили Колчака, человека военного. Когда он повёл в поход свою Белую армию, генерал Альфред Нокс, глава британской миссии на востоке России, объявил адмиралу, что все страны Антанты признали его Верховным правителем России. Но только де-факто — признания де-юре Колчак не получил бы, даже если бы перевалил через Урал. Причина: от него так и не добились внятного ответа, «отпустит» он Польшу, Финляндию, Прибалтику, Украину согласно решениям Парижской конвенции или оставит их судьбу «на усмотрение Учредительного собрания».

KMO_085979_07330_1_t218_222444

Военные корабли интервентов на рейде Владивостока. Фото: РИА Новости

Более того. Выходило по всем статьям, что наилучшим вариантом для интервенции было бы приглашение от действующей центральной власти, то бишь большевиков. И, самое поразительное, определенные шаги для этого предпринимались.

Просто ошеломляет документ, который в своё время обнаружил в Public Record Office (Государственном архиве Великобритании) и предал гласности историк Фёдор Волков. Это докладная записка генерала Дж. Смэтса от 11 мая 1918 года, которая в протоколах Военного кабинета Англии значится под N409А. Генерал докладывает кабинету,

«как трудно и почти невозможно для господина Троцкого добиться союзной интервенции в России, как бы сильно он этого ни хотел, до того как союзные вооружённые силы прибудут на место, чтобы защитить его…».

Далее следует рекомендация осторожнее обсуждать с господином Троцким идею «приглашения на осуществление интервенции» и «не ожидать формального приглашения, которое нельзя получить от большевистского правительства в его нынешнем беспомощном положении». А также совет — оповестить о положении дел союзные правительства США и Японии.

Вопрос тут принципиальный: уж не об очередных ли секретных протоколах тут речь — на сей раз к проекту перманентной революции Льва Давидовича?

Мурманский гамбит

Начнём со свидетельства самого Троцкого.

«Я (Троцкий) высказался за принятие предложения (Антанты), разумеется, при условии полной независимости нашей внешней политики. Бухарин настаивал на недопустимости входить в какие бы то ни было соглашения с империалистами. Ленин поддержал меня со всей решительностью: «Уполномочить товарища Троцкого принять помощь разбойников французского капитала против немецких разбойников»» (Троцкий Л.Д. Моя жизнь: опыт автобиографии. М., 1991).

KMO_148127_00902_1_t218_222509

Регулярные части Японии на Дальнем Востоке опередили американцев на пару месяцев и вели себя весьма энергично. Фото: Culture Club / Getty Images

Логика этих суждений ясна. Да, в первое время — 1917-1918-й — правительство большевиков, чтобы выжить, соглашалось на всё. Готово было признать независимость Финляндии, Польши и Украины. Удостоверяло царские долги. Амнистировало противников режима. Ленин колебался: звать — не звать? В конце концов склонился звать, но только под гарантии признания советской власти. Запад отмолчался, но к весне 1918-го, когда Германия уже впилась зубами в «русский пирог», у Антанты иных способов добыть «русский трофей», кроме интервенции (и уже не важно — по приглашению или без), не осталось.

Через три дня после подписания «похабного мира» (так Брестский мир назвал Ленин) на рейде Мурманска нарисовался английский броненосец «Глори» и запросил у местного Совдепа разрешения высадить на берег 170 пехотинцев при 4 орудиях. Предлог: взять под защиту важнейший незамерзающий порт, которому угрожала из Финляндии 20-тысячная немецкая армия. Зампредседателя Совета Алексей Юрьев послал в Совнарком запрос: «В каких формах может быть приемлема помощь живой и материальной силой от дружественных нам держав?» При этом добавил: речь не только об английских солдатах, но и о 2 тысячах чехов, поляков и сербов, прибывших по Мурманской железной дороге для переправки на Западный фронт. Троцкий ответил: «Вы обязаны принять всякое содействие союзных миссий».

Следующие десанты не заставили себя ждать: английский крейсер «Кокрейн», французский «Адмирал Об», американский «Олимпия». Юрьев заключил с гостями соглашение, по которому «высшее командование всеми вооруженными силами района принадлежит под верховенством Совдепа Мурманскому военному совету из 3 лиц — одного от советской власти и по одному от англичан и французов». Вскоре это «словесное соглашение», придавшее легитимность «интервенции по приглашению», превратилось во «Временное соглашение» с интервентами, которое подлежало утверждению на самом верху.

Но этого не случилось — словно опомнившись, революционные вожди круто изменили курс. Последняя телеграмма Ленина Юрьеву, уже председателю Мурманского краевого совета, гласила:

«Если Вам до сих пор не угодно понять советской политики, равно враждебной и англичанам и немцам, пеняйте на себя…»

А 2 июля 1918-го «Известия ВЦИК» напечатали сообщение:

«Председатель Мурманского Совдепа Юрьев, перешедший на сторону англо-французских империалистов и участвующий во враждебных действиях против Советской Республики, объявляется врагом народа и становится вне закона. Подписи: Ленин, Троцкий».

Чаплин-Томсон и барон Архангельский 

Интервенцию эта перемена, впрочем, не остановила: летом 18-го в Мурманске уже около 10 тысяч иностранных солдат, у них свой бронепоезд. Вместе с чехами, поляками, сербами, вроде бы направленными на Западный фронт, эта армия идет на Кемь, Онегу и 2 августа подходит к Архангельску. Её ждали: за четыре часа до этого советская власть в Архангельске свергнута капитаном I ранга Георгием Чаплиным.

KMO_148127_00901_1_t218_222415

Американцы тоже тянуть не стали: их экспедиционный корпус высадился во Владивостоке летом 1918-го. Фото: Culture Club / Getty Images

В мемуарах «Два переворота на Севере» он так поведал о своей карьере после революции:

«Обратился с ходатайством к английскому и американскому правительствам о принятии… на службу в их флоте для участия в дальнейшей борьбе против немцев… Надо отдать должное англичанам. С того дня, как было решено вместе работать, ни в чем отказа не получали».

Но «вместе работать» пришлось не против немцев. «Союзники» поручили капитану позаботиться об их «приглашении» в Россию и собрать северную Белую армию. После чего капитан Чаплин сделался капитаном Томсоном и начальником английской военной миссии в Вологде, куда после эсеровского мятежа в июле сбежал из Петербурга весь союзный дипкорпус. Правда, выявились разногласия: за Чаплина стояли прагматики-англосаксы, а французский посол Жозеф Нуланс требовал «демократическое правительство». Но когда сформированное из эсеров Верховное управление Северной области возглавил «дедушка русской революции» Николай Чайковский, отказавшийся подписать приглашение к интервенции (мол, «перед историей стыдно»), Чаплин-Томсон устроил второй переворот.

Впрочем, страсти были излишни: анклав на Севере был создан. А под рукой его подлинного правителя, английского бригадного генерала Айронсайда, были приличные силы: 29 тысяч англичан, 6 тысяч американцев. А ещё французский колониальный батальон (натасканный, правда, для боев в тропиках). Польский легион графа Довойно-Сологуба (с медведицей, приученной стоять в солдатском строю, но без фуражки). Китайский легион (правда, только с лопатами). И вишенка на торте — Славяно-Британский легион из поморов-добровольцев, хотя как их туда набрали, бог весть — не секрет, что почти все волостные советы Северной области отвечали на призывы Чаплина одинаковыми телефонограммами: «Добровольцев нет ввиду начавшегося лова сельди».

По возвращении генерала Айронсайда возвели в пэры Англии и дали титул барона Архангельского. За что — неясно. Да, он помог создать Белую армию Северной области и вместе со своим войском повел её на Москву, но дальше Котласа не довёл: красные уже держали удар. Очевидное достижение одно: под науськивания интервентов и на их штыках выросла Гражданская война на Русском Севере, зажив потом «своей жизнью» — ожесточённой и кровавой.

Страшное свидетельство оставил военный прокурор Северной области Северин Добровольский:

«На Печоре население, занимающееся охотничьим промыслом, ставило силки для ловли красных. Один знакомый путейский инженер, узнав от одного из таких «охотников за черепами», что им единолично было поймано и истреблено 60 красных, пришёл в ужас… Оказалось, у этого крестьянина все близкие были убиты красным отрядом Мандельбаума, а сам он совершенно случайно спасся, подвергнувшись страшным пыткам…»

***

Под занавес — откровенное высказывание сэра Уинстона Черчилля:

«Было бы ошибочно думать, что мы сражались на фронтах за дело враждебных большевикам русских, — подводил итоги 1919-го тогдашний военный министр Британии. — Напротив, русские белогвардейцы сражались за наше дело. Эта истина станет неприятно чувствительной с того момента, как белые армии будут уничтожены, а большевики установят господство на всём протяжении Российской империи».

Очень похоже, что история интервенции Антанты в Россию хранит в себе ничуть не меньше тайн, чем большевистский переворот, организованный, как нам объясняют весь юбилейный год, на деньги кайзера. Как знать, а вдруг к следующему круглому юбилею выяснится, что спонсоров у масштабных проектов по переустройству России в начале XX века было значительно больше?

Открывающиеся спустя сто лет после революционных событий обстоятельства подводят к неожиданному и весьма трагичному выводу: Гражданская война пришла в Россию как «второй эшелон» интервенции, да и вообще вопрос: дошла бы страна до такой степени внутреннего ожесточения без вторжения «дружеских» и «вражеских» империалистов?

Источник — «Огонёк»

By
@
backtotop